Мой мир с тобой

«Я часто думаю о том, что смерть — это то место, где я нахожусь. Эти давящие стены, этот Ирод в белоснежном пиджаке, от которого пахнет стерильностью. Когда он смотрит на меня, обводит мою фигуру взглядом, я хочу умереть. Возможно, я уже мертв, но я хочу умереть вдвойне. Жить тут — для меня проклятье. После того вечера, когда на меня насильно надели аккуратный костюм и заставили смотреть на... я часто размышлял, за что Бог наказывает меня? За какие деяния это всё? Я молился Богу. Я никогда не отрекался от него. Я верил в то, что он спасет меня. Я прожил тут большое количество времени, но так и не обрел покой или утешение. Я смотрю в маленькое окошко на кухне и вижу, как меняется время года. Деревья потеряли свою теплую шубу из листьев и стали изуродованными, скрюченными чудовищами. Раньше они шуршали своими прекрасными веерами, которые в самые жаркие дни накрывали людей, оставляя их в блаженной тени. Я слушал их измученные песни, их шуршание поздно ночью, когда ветер раскачивал их стволы, давая мне послушать древесные жалобы. Я слушал и понимал их, а они — меня. Сейчас же я лицезрею их погибшие и замерзшие тела. М’ говорил, по прогнозу обещают снег. Наверное, их похоронят под слоем белоснежных осадков, и мне вовсе будет некого слушать. Я желаю прикоснуться к ним, к их погибшим стволам. Почувствовать их холод. Увидеть, как рука становится нежно-розовой. Я хочу их пожалеть. Я сочувствую им. Они такие одинокие, такие сломленные... М’ особенно нежен ко мне. Его руки опустились на мои плечи, когда я писал… по крайней мере пытался писать главу для книги. Они были слишком теплыми. Он разглаживал мою мятую футболку. Я не сопротивлялся. Я застыл. Это режет мое сердце. Каждое его прикосновение — один заколоченный гвоздь в крышку моего гроба. Я ненавижу себя больше, чем его. Или это иллюзия... Я не знаю. Я, кажется, смирился. Сердце не трепещет от ужаса при виде него. Но я ненавижу его взгляд на мне. Я чувствую себя грязным. Я будто зверек в клетке, над которым постоянно наблюдают. Но я привык. Страшно признаваться, но я привык...» «Я забыл ее лицо. Лицо Джи Ин. Я так много о ней думал, что ее лицо исчезло. Как бы я ни старался ее вспомнить, оно растекается. Я помню ее родинку на щеке. Помню ее яблочный запах волос. Помню, что когда она думала, прикусывала нижнюю губу. Много чего помню, но не вспомню элементарного. Мне страшно....» – У тебя здесь ошибка, – спокойный голос Мунджо разрушил тишину в крохотной спальне. Он стоял сзади стула, прижавшись торсом к деревянной спинке. Его рука оперлась на нее, а вторая утыкалась в монитор. Совсем недавно мужчина с трепетом отдал ноутбук Чон У. Он воображал, как тот, склонившись над черной клавиатурой, сидя за новым столиком в собственной комнате, будет писать продолжение своей книги. Мунджо был настоящим фанатом идеи мальчишки. Интерес томился в его голове, ожидая, чтобы тот начал писать. И совершилось..? Чон У от неожиданности подпрыгнул и издал странный звук. Из грудной клетки вырвался сдавленный выдох, похожий на стон. Он сразу же повернулся к источнику звука и увидел мужчину. Ужас покинул его тело, но от резкого вмешательства другого человека в его мир в его грудной клетке клокотало сердце. От испуга и неожиданности? Да. – Ты что делаешь? – возразил Чон У. Его брови нахмурились. – Я звал тебя, а ты не отвечал, – произнес Мунджо, а затем добавил: – Я волновался, вдруг с тобой что-то случилось... – Он улыбнулся и поднял свою руку. Ладонь потянулась к голове парня и упала плашмя на мягкие отросшие волосы. Тот дернул головой, но Мунджо зарылся фалангами глубже. – Ты действительно забыл ее лицо, Чон У? – мягко поинтересовался мужчина и круговыми движениями начал гладить голову парня. Так же делала мама Чон У. Она делала так, когда мальчику нездоровилось. Она целовала его в щеку, обещала купить леденец на палочке с яблочным вкусом. Брату тогда исполнилось пять лет, и ему тоже покупали леденцы, хотя прибаливал Чон У. Ему всегда доставались самые лучшие вкусы: клубничный, лимонный, сливовый. А Чон У брал со дна пакета оставшиеся. Любил ли он яблочный вкус леденцов? Не особо. Но, видя, с каким счастливым лицом братец грызет съедобную фигурку в виде сердца, круга или звезды, хотелось просто наблюдать и радоваться. Когда Чон У встретил Джи Ин, он полюбил по-настоящему яблочный вкус. Она мыла свои волосы душистым шампунем, который непременно делился своим ароматом яблока. – Тебя волновать это не должно, – прошипел парень и отвернулся к компьютеру, закрыв вкладку с написанным. Ноутбук противно пискнул, уведомив о садившейся батарее. – Часть с деревьями прекрасно передает твое душевное состояние, – Мунджо поднял взгляд на мигающий экран. Он оперся руками на спинку стула сильнее, и футболка сползла, оголяя сильное плечо. Прядь волос сползла на глаза, мешая прочитать то, о чем их просит ноутбук. Чон У выдохнул. Хотелось плюнуть ему в лицо. «Он что, блять, глумится надо мной?» — вопрос возник сам собой. Мунджо ведь знает, как ему невыносимо здесь находиться. Он каждый день думает о матери, о своей девушке, о той жизни, которая была за этими стенами, за эдемом, за Сеулом. – Я думал, как твои руки красиво ложились на клавиатуру... – задумчиво протянул дантист. – Как твои руки изгибаются, набирая нужный текст. Как ты, возможно, кусаешь губу, когда думаешь об орфографии. Он убрал ладонь с головы и откинул прядь со своего лица за ухо. – Ты невероятно изменился, – констатировал факт Мунджо. – Твои глаза стали другими. Изменения действительно были. Раньше его глаза метались по разным углам, он не мог смотреть в лицо Мунджо. А сейчас они налились кровью и ненавистью, которая давно течет в его душе. Взгляд его стал ощущаться по-другому. Стал похож на взгляд Мунджо. Но осталось в них то, чего у дантиста никогда не будет. Его глаза повидали счастье, улыбки любимых людей. Он видел, как смеялась Джи Ин. Видел, как мама пела и убаюкивала брата. Они всё еще помнят, как выглядит счастье. – Оставь меня, – прошептал Чон У и тяжело выдохнул. Глаза увидели ошибку, на которую указал Мунджо. Курсор выделил неправильное слово, и, ткнув на клавиатуру, Чон У исправил ее. – Конечно, – довольно отрезал Мунджо. – Сегодня тебе предстоит узреть сюрприз, который я готовил очень долгое время. Чон У, будто не желая это слушать, выключил ноутбук, и комната погрузилась во тьму. В комнате пахло пылью, старыми книгами. Было слышно, как одинокие машины проезжают по дороге. Мунджо наклонился. Стул, на который он опирался, скрипнул еще сильнее, будто издал последний стон.

«Не трогай, пожалуйста, просто уйди, блять,

просто уйди».

– Тебе понравится, милый, – шепнул Мунджо. Воздух коснулся уха юноши. Он бил плетью по коже, оставляя ментальные красные полосы. Он растворился в темноте, закрыв за собой дверь.

***

Чон У не заметил, как заснул, сидя за столом. Голова болела, но тут плеча коснулась холодная тяжелая рука. «Опять». Юноша поднял взгляд. Мунджо, улыбаясь, прятал руки за спиной. Сегодня он был особенно веселый. На его лице красовалась улыбка, как будто он, будучи маленьким мальчишкой, дарит маме цветы, сорванные с клумбы. Что-то пискнуло. Тихо, по-детски. Взор парня метнулся к заведенным за спину рукам Мунджо. – Что там? – недоверчиво, совсем тихо, спросил он. Желтый свет из коридора падал на его волосы, разливаясь на шею и широкие плечи. Мужчина протянул руки, и из-за крепких ладоней показался трясущийся котенок. Его коричнево-белая мордочка с пятнышком на ухе утыкалась в длинные пальцы. – Он похож на тебя, – пролепетал довольно тот. – Возьми его на руки – и протянул котенка к рукам Чон У. В груди парня что-то кольнуло. Джи Ин, кажется, так хотела кота или собаку...

«Когда съедемся, обязательно надо завести...»

«–Да, обязательно заведем».

Чон У медленно протянул руки и аккуратно взял котенка в ладони. Осматривая его, он увидел еще пятнышко на левой задней лапке... и на конце пушистого хвостика было коричневое пятно. Будто маленький ребенок возюкался с красками и отважно наградил милое создание такими отличиями. – Зачем? – спросил Чон У, и рука сама плашмя легла на голову лохматого малыша, но вскоре дрогнула. – Чтобы и он здесь сдох? – Он нервно поправил челку свободной рукой. Мунджо не ответил на этот вопрос, а сразу перевел тему. – Он милый, не правда ли? – Тот скрестил руки на груди. – Подарки нужно заслужить, ты знал об этом? – Он склонил голову набок, и его черные волосы упали на высокий лоб, закрывая маленькую морщинку. Рука Чон У, которая гладила по маленькой головке мурлычущего чуда, остановилась, его глаза поднялись на мужчину. – Завтра ты сможешь расквитаться кое с кем. Подумай о том, что скажешь ему, – ухмылка расцвела на его лице. Его глаза выглядели так счастливо и живо, будто он говорил о чем-то очень замечательном.

«Ему? Кто это? Он мужчина? Или это "ему" — это с каким-то человеком?»

От волнения тело украдкой начало бить дрожью. Котенок в руках нежно мяукнул и уткнулся в грудь парня, выпустив коготки. – Ты дрожишь, Чон У, – прошептал Мунджо, а затем уточнил: – Тебе холодно или страшно? – Холодно. В голове вновь появился образ заботливой мамы, которая советовала считать от одного до десяти, если страшно.

«Один. Два».

– А мне кажется, ты волнуешься перед своей первой работой, – опроверг он явную ложь и коснулся ладонью щеки парня.

«Три. Четыре».

– Посмотри на меня, Чон У.

«Пять. Шесть».

И Чон У посмотрел. Испуганные глаза смотрели прямо на Мунджо. А руки цеплялись за шкурку кота и неприятно, почти нервозно, гладили его. Взор Мунджо упал на его руки. – Ты справишься, солнце мое, – большой палец лег на нижнюю пухлую губу Чон У.

«Семь. Восемь».

– Ты у меня самый хороший, – он наклонился до уровня сидящего.

«Девять...»

Губы Мунджо нашли его и нежно, будто боясь разбить, прижались. Впервые Мунджо целовал его так. Медленно, почти благоговейно. Его губы — горячие, сухие — скользили по чужим, ловя каждое дыхание. Он не требовал, он просил — молча, отчаянно. Пальцы запутались в волосах Чон У, притягивая ближе, словно тот мог исчезнуть в любую секунду. Это было неправильно — до дрожи, до боли в сведенных скулах. Как будто этот поцелуй был для него единственной нитью, удерживающей рассудок. Язык дантиста прощально провел по губе Чон У и вошел внутрь, лаская и обводя контуры. И когда Чон У на секунду приоткрыл рот шире, чтобы вдохнуть, Мунджо застонал ему в губы — тихо, медленно, почти по-звериному.

«Десять».

Он закрыл глаза, всё так же не выпуская кота из ледяных, вспотевших рук. Что будет завтра? Завтра будет позже. Сейчас нужно думать не только о себе, но и становиться опекуном маленького пушистого друга.