Мой мир с тобой

Утро подарило теплые прощальные лучи солнышка, которые навязчиво будили Мунджо. Он помнил, как подарил ему котенка, как вышел из комнаты и ему было так грустно прощаться с ним на ночь. Ему снилось впервые что-то доброе, связанное с юношей. Они пили кофе, Чон У что-то говорил, а Мунджо слушал, украдкой кивая. Воспоминания о сне отдавали теплом куда-то в грудь... Но надо собираться, чтобы помочь мальчишке обрести покой и стать самим собой. Вяло потянувшись, он поднялся с кровати, поправляя задравшуюся футболку. Когда ноги коснулись холодного пола, он не заметил сам, как был у двери в комнатку парнишки. Мунджо приоткрыл дверь и, заглянув, увидел, как тот спокойно дремлет на кровати. Котенок спал рядом, свернувшись в мягкий клубочек. В помещении блуждала темнота, наверное, Чон У так не хватает солнечного света? Хотя Мунджо не почувствовал ничего светлого, наблюдая за этой картиной, даже малейшего переживания за его здоровье. Он даже не знал, зачем пришел сюда так рано. «Чон У спит, он сейчас такой теплый, нежный и невинный...» «А может ли такой милый мальчик через часа четыре убивать с яростью человека?» Мунджо кивнул и закрыл дверь. На водные процедуры и приготовление завтрака ушло не более часа. Настроение зашкаливало. Суббота, выходной – любимый день Мунджо. Ведь в этот день он может оставить свои заботы на целый день и провести это ценное время со своим любимым творением. Нарезая пекинскую капусту для кимчи, Мунджо вдруг вспомнил Ги Хека. Парень, кажется, из 310 комнаты. Он любил кимчи. Поздно вечером, когда хозяйка Бок Сун гнала спать Пак Джон-Хвана, они вдвоем с Мунджо ели это блюдо. Нож резал хорошо. Чувствуя давление от нажатия, капуста грустно хрустела. Заслушавшись, Мунджо еще сильнее задумался... Он думал, как и Чон У, что Мунджо самый хороший в Эдеме. А в итоге он его сломал спустя всего месяц. Ги Хек рушился у него в руках, а еще «юный» Мунджо не понимал очевидного. Его взору было не понятно, что Ги Хек не тот. Хотя дантист привязался к нему по-настоящему. Он чувствовал некую обратную связь, что Ги Хек по-особенному говорит «Доброй ночи, господин Со». Что он, как верный пес, ждал, пока мужчина вернется с долгой смены. Мунджо все понимал и помнил, как в тихой и столь грязной кухне они обсуждали повесть Франца Кафки «Превращение». Как пили пиво, говоря о других жильцах. Помнил тот ошарашенный взгляд, когда его милый Ги Хек убил впервые. Как он смотрел на растекающуюся кровь под ногами. Помнил долгие, успокаивающие объятия. Помнил, как безжалостные руки сжимали его горлышко, а тот даже не пискнул. На глазах Мунджо тогда навернулись настоящие слезы. И казалось, что тот взгляд разбитого человека остался в памяти дантиста навсегда. – Прости меня, мое неудачное творение, – прошептал Мунджо и понял, что одинокая слеза стекает по его подбородку. Резко он вытер ее и нахмурился. Не нужно ныть, голова сейчас забита другим человечком. Более успешным, самым красивым, самым лучшим... --- Чон У натягивал на себя белую футболку, уже купленную специально для него. Она была по размеру, приятная ткань – то, что нужно для тяжелого дня. Голова была пустой, утро выдалось даже хорошим. Но чувство и некое волнение присутствовало со вчерашнего дня. В мыслях прыгали разные догадки, строились мосты, подбирались ключи для правды. Он задумался, сидя на кровати в одних трусах и футболке с шортами, натянутыми по колени. Дверь тягуче скрипнула, и в щель заглянул Мунджо. Наверное, проверяет, спит ли тот... Он толкнул преграду плечом, и постепенно показалась его фигура в проеме. Юноша дернулся и скорее натянул на себя шорты, чтобы закрыть голую кожу от чужого похотливого взгляда. – Доброе утро, Чон У, – улыбнулся тот. А Чон У молчал. – Идем кушать, – пригласил Мунджо к завтраку, а затем добавил: – Кстати, как ты назвал котенка, милый? – Его взгляд опустился на пол и нащупал маленький комочек, который вылизывал лапу на краю кровати. Он элегантно вытянул и шершавым язычком мыл ее. Потом опустил и, будто растерянно увидев Мунджо, завилял крошечным хвостиком. – Никак... – прошептал Чон У. Голос его был странным, осипшим, он совсем разучился разговаривать. – Понял, придумаем вместе, да?– Поднимайся, солнце, тебя снова ждут великие дела. – А затем он развернулся и ушел в кухню. Когда они с Мунджо поели вкусный кимчи, тело начало пропитываться силами. – Теперь идем в подвал, накинь что-то сверху.– сказал мужчина. «Заботится. Как омерзительно мило». Чон У накинул какую-то дубленку, что висела на крючке рядом с курткой и различными пиджаками Мунджо. Они отправились на лифте вниз. Лифт был удивительно чистым, будто этот дом построили совсем недавно или же эту коробку не успели испортить вандалы. Выйдя на улицу, солнце одарило своими лучами, но первее укусил ветер за лицо. Ноябрьский день очень непредсказуем. Мунджо взял его под руку и сплел их пальцы воедино. Чон У взглянул на него. Мужчина был почти счастливым. Шел, улыбаясь, а ветер играл в его волосах, задавая задорное настроение. Они вышли к небольшим постройкам с надписью «ПОДВАЛЫ ДОМА ХХ». Невысокие здания серого цвета, похожие на те же гаражи. Некрасивая дверь, стоящая посередине, ржавая, старая, отталкивала от себя людей. Но они шли к ней. Мунджо дернул за ручку и, толкнув дверь плечом, вошел туда, разъединив их пальцы. Внутри витал запах пыли и старой краски. Облупившиеся стены грустно вздыхали, в них что-то шумело: то ли трубы, то ли прогрызали тоннели мыши. – Нам туда, милый, – шепнул Мунджо и указал пальцем в дверь напротив него. «КВ 163» – Квартира сто шестьдесят три, красивое число, да? – сказал мужчина, вытаскивая из кармана ключи. Он вставил ключ и пытался открыть дверь. На душе у Чон У было пусто. Было так страшно пусто. Раздался звук открытия двери. Ржавая дверь с плачущим скрипом поддалась и отворилась. Мунджо пригласил жестом туда, а затем зашел сам. Внутри помещения была кромешная тьма. Звякнул щелчок, и показался силуэт, освещенный желтым, противным светом. Сгорбленная связанная девушка сидела на стуле посреди затхлого подвальчика. Ее, кажется, белая блузка превратилась в темно-серую с багровыми пятнами на груди. Она подняла голову. – Кто здесь?! – ее сломленный голос переходил на хрип и сип. – Пожалуйста, помогите... – захрипела она. Лица не было видно, ведь ее обессиленная голова была опущена, а длинные каштановые волосы почти ложились на колени. Чон У стоял, и сердце его затрещало. «Джи Ин?» Сердце стучало, но опьяняющее спокойствие легкой дымкой плавало в рассудке. Глаза парня бегали по телу хрупкого тела девушки. Глаза зацепились за юбку. Джи Ин носила такие же юбки. Узкие юбки-карандаш с небольшим вырезом на коленке. – Чон У, помнишь, это твоя любимая девушка, – пролепетал на ухо Мунджо. Он стоял так близко, что было слышно его сбившееся дыхание. – Помнишь же, да?– – Мунджо, это не она, – прошептал в ответ парень. – П-пожалуйста, вызовите полицию... – завыла девушка. Моргнул свет, а сердцебиение участилось и колотилось где-то в пересохшем горле. Чон У почувствовал прикосновение к своей руке. Ему в ладонь вложили молоток. Тяжелый, серый молоток с деревянной, потрепанной рукояткой. – Я не буду этого делать, – рявкнул Чон У и резко повернулся к Мунджо, протягивая оружие обратно. Девушка плакала. Рыдала в голос и дрожала. Потом она перешла на хриплый шепот. «Пожалуйста-пожалуйста». Шептала она. «Пожалуйста, отпусти меня». Взор Мунджо упал на руку Чон У. – Не хочешь? – улыбнулся он. – Ну хорошо, не надо. Оставайся с ней здесь.– «Пожалуйста». Опять. Юноша похлопал глазами и повернул голову к девушке. «Пожалуйста». – Я пойду, поиграю с котенком. Ему одиноко сейчас. – Рука Мунджо поползла к застежке на кофте и потянула собачку вверх. «Пожалуйста, не убивай меня». Шепот становился слишком громким и раздражающим. Слова били сиреной в голове, не давая понять смысл слов мужчины. Чон У пытался мысленно разжевать слова дантиста, но они превратились в гнилое месиво в его голове. – Как думаешь, без лап ему будет тяжело ловить мышей? – подходя к железной двери, Мунджо остановился и сказал напоследок. Чон У забыл, как дышать. Его сердце пробило трижды, он мог разобрать лишь нытье этой суки. – Что? – оторопело пробормотал парень. Молоток выпал у него из руки и звонко ударился железной головкой о пол. «Пожалуйста...» – Да закрой пасть, шлюха! – рявкнул Чон У. Звуков стало слишком много. «Нет, нет, нет!» – кричала девушка, голос у нее стал сиплый и страшный, будто судьба предоставила возможность поиграть на расстроенном рояле. – Ей суждено умереть сегодня. Не от твоих рук, так от моих, – Мунджо облокотился на стену и скрестил руки на груди. – Но тебе решать, как умрет эта девчонка: быстро или медленно?– Секунд пять парень смотрел в глаза Мунджо. В его взгляде читалось всё: ярость, неимоверный страх, горечь. Медленно рука потянулась к полу, а ноги сами поджались. Он схватил молоток. Тяжелый, блестящий, манящий. «Джи Ин или кот?» Нет. Это не Джи Ин. Это какая-то девушка, возможно, с работы Мунджо. Наверное, бедняжка влюбилась в него и посмела ухлестывать за ним. Наверное, у нее милое имя, означающее что-то хорошее. У Джи Ин имя означает «доброта, мудрость». Но эта девушка – не Джи Ин. Она не Джэ Хо, не Пен Мин, не Мунджо. Чон У делает шаг. Девушка бьется в истерике, дрожит, пытается разорвать веревки вокруг себя. Снять всю эту дурь. Она истошно кричит. Чон У пронизывает холод, возможно, это всего лишь голодный взгляд Мунджо. Парень стоит напротив кричащей девушки. Он чувствует, будто кафель под ним ломается. Но зачем думать про кафель? Кафель не Джи Ин. Мунджо не Джи Ин. Девушка напротив не Джи Ин. Взмах руки. Она кричит, трясется. Удар приходится в голову. Резкий, тупой звук раздался в комнатушке. Еще. И еще. На второй удар девушка уже не кричала. Ножки стула, на котором она сидела, подкосились, и ее тело шлепнулось на кафель. Удар. Удар. Звуков было много. Он бил в череп – звук хрустящий, иногда хлюпающий. Бил в тело – тупой и ноющий звон стучал в ушах. Девушка с каждым ударом превращалась в кровавое месиво. Отвалилась коленная чашечка и с хрустом упала на пол. Кровь текла, разливаясь повсюду: руки Чон У, пол. В голове было пусто, юноша просто бил ее. Бил. Бил. Бил. Пока не опустился в туманную пелену. Мунджо подхватил его под мышки и потянул вверх. Чон У пытался дотянуться до обезображенного тела, которое лежало поодаль. --- Время шло, и Мунджо уже сажал его на бортик ванны. Они дома. В руках саднило и болели плечи. Видимо, с такой силой он старался спасти котенка. Кровь была везде. Она тянулась от двери, была на полу, на Чон У. Везде. Бедра чувствовали холодную структуру ванны. Она отрезвляла. – Ты такой молодец, – зашептал Мунджо, проводя рукой по лицу. – Умница.– Чон У не отвечал. Он, наверное, совсем не понимал, где находится. – Ты справился, солнышко. Я так тобой горжусь. – пролепетал в ухо сидящему Чон У. – Тебя нужно искупать, ты весь в крови, – говорил мужчина, распрямляясь и пытаясь найти на верхних шкафчиках зеленую мочалку. – Знаешь, я бы хотел быть кровью на твоем теле, чтобы ты судорожно смывал ее, а это ощущение грязи не пропадало... – засмеялся дантист, опуская голову куда-то в пол. Найдя мочалку, он начал стягивать футболку с Чон У. Огромные пятна крови красовались на ней вызывающе. Мунджо потянулся к штанам, расстегнул пуговицу и потянул за ширинку. Глаза Чон У смотрели сквозь него, реакции не последовало. – Помоги мне, Чон У. Мне нужно снять это с тебя, – шепнул Мунджо куда-то в макушку парня. – Давай, ты же слышишь меня.– сказал Мунджо чуть строже. Чон У послушался. Он приподнял бедра, и руки мужчины стянули с его ног штаны. Когда Мунджо потянулся к его белью, Чон У на секунду сжал колени. Не сильно. Почти незаметно. Мунджо нажал – и колени разжались. Чон У был полностью голым. Полностью беззащитным. Без лишних действий Мунджо помог ему опуститься в ванну. Мылить его волосы, тело было приятно. Шампунь пах чем-то морским. Мужской запах, как говорил Чон У когда-то с поднятой головой для смеющейся Джи Ин. Чон У был одет в пижаму. Белая кофточка и черные штаны, вероятно, Мунджо, сползали с его тела. Он опять сидел на бортике ванны, и дантист прижимал его к себе, шепча нежности. – Ты такой послушный, – низким голосом пробормотал Мунджо. Чон У чувствовал его бешеное сердце, но его волновала тошнота, подступившая к горлу. Она ползла к рту, телу нужно... Чон У включился. Резко. Он оттолкнул Мунджо. Его руки врезались ему в грудь и отцепили от себя с такой силой, что Мунджо ахнул. Чон У перегнулся через бортик, и рвота страшными позывами вырвалась наружу. Его рвало желчью, чем-то кислым, неприятно пахнущим и желтым. – Чон У, миленький... – прошептал мужчина. Когда Чон У перестало тошнить, Мунджо аккуратно повернул его к себе. – Всё хорошо, это нормально в первый раз... – рука скользнула на мокрые волосы и прошлась пару раз от лба до затылка. Дантист распрямился, а в коленях неприятно хрустнуло. Мунджо потянул парнишку на себя, заставляя встать на ноги. Тот еле-еле мог держаться, но заботливые руки обхватили его за плечи и помогли идти. Они шли неспеша до комнаты Чон У. Мунджо помог переступить порог и дойти до кровати. Он мягко усадил того на кровать. Парень шлепнулся на спину, а затем перевернулся на живот и закрыл глаза. Его все еще мутило. Перед глазами стояли эти картины: как рука его делает взмах, как девушка кричит и плачет. Но мысли туманились и уплывали куда-нибудь далеко, погружая в сон. Мунджо укрыл его одеялом по лопатки. Рука прошлась по позвоночнику, разглаживая и успокаивая. Мунджо чувствовал, как дыхание парня замедляется. Он заснул. – Спи, солнышко, ты сделал сегодня так много, – пролепетал Мунджо под нос, будто для себя, и удалился из комнаты. Кажется, что мужчина спокоен, но нет. Сердце его в бешеном ритме билось, отскакивая от ребер в груди. Голова кружилась от переизбытка эмоций. Боже, он чувствовал настоящее наслаждение. То, что он видел собственными глазами, для него было самой пошлой фантазией. Он чувствовал, как член твердеет в штанах. Как дыхание учащается и становится трудно вдыхать. Голова гудит, а мысли путаются. Быстрыми шагами он прошел в свою комнату и прикрыл дверь. Уселся за свой стол и судорожными руками смог отыскать карандаш и лист. Он помнил, что Чон У помогало писать свои мысли. По крайней мере, ему хотелось так думать. «Мне так тревожно, но и одновременно так хорошо. Я думаю о нем каждый день, я каждый день думаю об этом мальчишке. В моих мыслях всё путается, я даже не знаю, какой сегодня день и надо ли на работу... Я хочу быть с ним постоянно, хочу целовать его, хочу, чтобы он извивался подо мной, чтобы его руки сжали мое горло. Я думаю об этом, и мой член встает и давит на штаны. Голова ужасно болит, из меня будто высосали все силы. Я так люблю свое творение. Я вижу, как он растет, как меняется, как превращается в меня подобного. Я вижу в нем великого человека, будущего творца. Когда он бил ее молотком, я видел, как искажается его лицо страшной гримасой. Это было так прекрасно. Я молча наблюдал, а когда всё кончилось, то я бы взял его сразу же там. Рядом с этой девчонкой, или тем, что ею было пару минут назад. Я бы вошел в него, он бы выгнулся, и мой мир перед глазами поплыл. Я жду этого два, почти третий месяц, я чувствую раздражение. У меня пересохло в горле, я сейчас размажусь в кусок грязи, а он будет вытирать меня с пола, когда проснется, блять. Кажется, я забыл поесть. Я пишу это размашистым почерком, который даже самый умелый фармацевт не сможет разобрать. Я пишу это, и моя рука дрожит, а карандаш будто треснет из-за напора моих нежнейших чувств. Я дрожу крупной дрожью, я не знаю, что со мной. Я видел, как он сейчас убивал. Я видел, как он блевал. Я укладывал его в кровать, целовал, гладил его спину, поясницу. Я добился своего. Я сейчас сойду с ума и кончу, боже... Горячее тепло разливается по телу и отдает туда, куда не надо. Я так часто и громко дышу, что вот-вот разбужу его. Господи. Мои руки тянутся к резинке штанов, я держусь. Мне тридцать восемь, я, Со Мунджо, я квалифицированный дантист, я врач... А сижу в собственной комнате и пытаюсь не сорваться, чтобы подрочить, как блядский пятнадцатилетний мальчишка. Я хочу кончить, чтобы облегчить свои муки, чтобы не навредить ему. Но знаю, как же это стыдно, что это ужасно мерзко. И всё, что остается, – это писать. С Ги Хеком такого не было. Я никогда не дрочил, думая о нем. Ги Хек был моим первым творением, а с Чон У у нас любовь. Да, я люблю свое творение. Я творю, чтобы жить. Я попил воды, я немного перестал дрожать, но я всё еще возбужден. Он так давит на штаны, мне так больно, мне больно дышать. Я хочу просто, чтобы это кончилось, но если я не успокоюсь, то я точно его трахну прямо в кровати, при его грязном комке шерсти. Блядская рука забралась под резинку, провела. Там всё так влажно. Я пишу это одной рукой, а второй глажу себя. Я стискиваю зубы, чтобы не заскулить, как сука. Мой член истекает предэякулятом, а я не нахожу в себе силы, чтобы просто довести до конца. Мне страшно. Я правда чувствую себя подростком. Я так боюсь его спугнуть, что он закроется у себя внутри, но я не позволю... нет, нет, нет... Мой мальчик спит, мой милый и самый лучший человек сейчас обдумывает совершенное. Я не буду вмешиваться. Пусть переспит с этой реальностью. Я приду позже. Боже, как это пиздецово возбуждает – быть таким конченным. Надо пойти в душ, смыть с себя этот позор. Не буду сегодня брать то, что мне по праву. Но он уже готов.» 19.10. ХХ