Мой мир с тобой

Настал день Икс, которого Чон У так ждал и так боялся. После того кошмара, что случился тогда ночью, он понял: противостоять Мунджо бесполезно. Тот его накажет. Снимет скальп, вырвет кишки, и с руками по локоть в крови будет трапезничать его мясом с костями, запивая слезами. В голове Чон У роились мысли и вопросы. Его мучили слабые надежды: вот-вот полиция найдёт Мунджо… вот его ищут, он кому-то нужен, он дорог хотя бы своей матери. Но эти мечты разбивались о каменные скалы реальности и обрушивались бордовым водопадом, стекая куда-то в небытие слезами. Вечерело. Чон У свернулся клубочком посреди кровати и тихо дремал. Взлохмаченные волосы мёртвым грузом лежали на подушке — они давно отросли, длинная чёлка падала на глаза. Стричься было пора, но увы, не сейчас. Свет из коридора пробивался сквозь щель под дверью, даря единственную возможность увидеть лучик надежды. Дверь с глухим скрипом отворилась, впуская рой пылинок, купающихся в полосе света. В приоткрытом проёме показалась голова Мунджо. Его тёмные пряди, тоже слишком длинные, падали на щёки, очерчивали скулы, касались полубороды, лаская небритую кожу. Он всматривался в фигуру, лежащую на скрипучей кровати. Взгляд скользнул по хрупкой спине, изгибу талии, бёдрам. Чон У лежал спиной к Мунджо, будто прикрываясь последним щитом от мерзостей этого мира. Тело Чон У болело, ныло. Оно медленно гнило в этой комнате целый месяц. Целый чёртов месяц он не видел яркого света, могучих деревьев, других людей. Его ветхое сознание иногда посещали призраки людей. Он фантазировал, как разговаривает с ними, шутит, глупо держась за живот и заливисто хохоча. Он представлял прикосновения, будто чувствуя их на своей коже. Будь то случайный контакт плеч в переполненном транспорте или рука любимой девушки в его ладони… Он молил о простых, человеческих касаниях — не предвестниках насилия, не вторжении в его пространство, а лишь о мимолётном тактильном контакте. И всё. Войдя полностью в комнату, погружаясь с головой в фиолетовые, синие тона, Мунджо принёс с собой что-то. Стопка одежды: какие-то брюки, белая, выглаженная рубашка и чёрный пиджак с тёмными пуговицами. — Чон У, — позвал брюнета Мунджо, мягко проскользнув к кровати. Его походка была всё такой же плавной, грациозной и великолепной, даже в обычном сером дне. — Мы идём в театр. Собирайся, — велел он, кладя на край тумбы у кровати вещи. Чон У приоткрыл глаза, но не сдвинулся с места. Сердце при виде Мунджо уже не билось в бешеном ритме, оно никак не реагировало… стучит себе и стучит… тук-тук… тук-тук… Он огляделся. — У тебя тут так серо и грустно, — констатировал факт мужчина. — Приобретём тебе какие-то безделушки для комнаты, — мысли вслух. Он думал о состоянии комнаты Чон У. Давненько Мунджо хотел превратить эту серую комнатушку в обитель нежных тонов, ласковый рай… будто можно было перекрыть обоями с ландышами всю ту гниль и боль, что царила здесь. — Кстати, это мой пиджак… Мне 16 лет было, когда Бок Сун купила на выпускной его… — по-доброму улыбнулся Мунджо, скрестив руки на груди. — Он как памятник былого времени, — задумчиво произнёс парень и тяжело выдохнул. — Цени это, Чон У, я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть… — заявил он, сделав паузу. — Переодевайся, я жду тебя в гостиной, — обозначил он и поспешно вышел из затхлой комнаты, прикрыв дверь. Время пришло. Мунджо сидел на коричневом, дорогом диване, закинув ногу на ногу. Мужчина выбрал для такого дня безупречный чёрный костюм. Ткань обнимала плечи, линия талии аккуратно обозначена, брюки нигде не морщились. Он был как всегда красив. Чон У стоял в проёме двери и глядел на своего похитителя. Парень задумался о том, что могло бы быть всё по-другому. У Мунджо могла бы быть девушка или жена. Он представил её: высокую брюнетку с каре, имеющую красивые формы. Они бы с этим ублюдком смотрели фильмы… она бы целовала его в щёку, весело смеясь. Они бы могли завести ребёнка… могли, если бы Мунджо был бы нормальным, если бы выбрал быть человеком, а не блядским посланником, прямиком из ада. — Чон У, выходи, нам пора, — крикнул черноволосый, не поднимая взгляда на парня, стоящего в дверях. Он, видимо, не увидел его… — Я готов, — подал голос Чон У. Спокойствие засело в его груди. Он почему-то не боялся, почему-то сердце не ныло и не плакало, жалобно стуча. Мунджо поднял глаза. Его лицо, обычно серьёзное, имеющее ледяной взгляд, смягчилось. — А, ты уже здесь, Чон У, — оживился тот. Его глаза забегали по телу брюнета. Взгляд блуждал. Пиджак сидел на фигуре парня прекрасно, подчёркивая элегантные плечи, узкую талию. — Ты прекрасен, милый, — улыбаясь, Мунджо поднялся и пошёл ближе к Чон У. — За 22 года этот костюм не потерял свою привлекательность. — Его улыбка становилась всё шире, он тяжело вдохнул и похлопал по плечу парня. — Пойдём же, моё сокровище, нас ждёт потрясающий вечер. — Его лицо изменилось, оно приобрело нежную пошлость, взгляд пробежал по лицу юноши. — Это наш вечер. Только для нас.– Машина стояла на задней парковке 60-этажного дома в спальном районе Сеула. Здание было обычным, как и рядом стоящие кирпичные близнецы. Пасмурное небо вдыхало и сбрасывало последние листья с деревьев, оставляя их мерзнуть без зелёной шубки. Погода давила на тело, сковывала и била в висках, от чего начиналась головная боль. Выйдя из подъезда, Чон У захлопал глазами, а грудь с болью вздымалась чаще, вдыхая тяжёлый воздух. Он вертел головой, оглядываясь и рассматривая всё. Заметив пробегающего мимо кота, в его груди что-то сжалось. Он вспомнил свою кошку из детства: её покладистый нрав, когда её гладили, она переворачивалась на другой бок, подставляя пузико; её зефирные лапки, когда она грациозно прыгала с подоконника к миске, чтобы перекусить лакомством. Он улыбнулся усталой, грустной, но живой улыбкой. Мунджо держал его под руку, как держит муж свою невесту у врат алтаря. От него пахло одеколоном, паренёк припоминал этот запах, когда-то он искал себе парфюм и на прилавке магазина стоял флакон с таким же ароматом. Он задумался, что тот Чон У, быть может, даже и подумать не мог, что будет находиться не пойми где и фантазировать о тех спокойных днях, скучая о том мгновении покоя. Сидя на правом заднем сидении в чёрном непримечательном авто, глаза Чон У бегали по тёмным и угрюмым улицам городка, в котором они находились. Он пытался найти какую-то вывеску, плакат, пока Мунджо заводил машину. Желание узнать, в каком городе или стране его удерживают, усиливалось. Оно будто распространилось по салону, сползало по стёклам и витало в воздухе, мешая дышать. Затем взгляд зацепил маленькую рекламу на кирпичах высокого здания. Корейский. Язык корейский. Он моргнул. Много, лихорадочно. Будто проверяя на действительность своё зрение. В его голове начал тикать план побега, за этот месяц заточения Чон У много фантазировал о бегстве. Мысли приходили сами собой, лёгкой дымкой они влетали в стены разума и оседали там, накапливаясь. Идея родилась сама собой: когда они будут ехать обратно, Чон У попробует убежать, а потом… Свобода. Просто открыть дверь и бежать. Они тронулись, по салону пропищал сигнал зуммера. Тело парнишки было напряжённым, когда машина поехала, он ахнул и резко соприкоснулся с холодной спинкой серого сиденья. Кожаная ткань задника была новой, машина, скорее всего, не принадлежала дантисту, а имела другого хозяина. Взор плавал по домам, оглядывая вывески и надписи. «Вот супермаркет, он выглядит очень захудало, наверное, мы в тихой части города», — подумал Чон У и тяжело вздохнул. Мунджо зыркнул в зеркало — на него? — и снова уставился на дорогу. — Запоминаешь дорогу, Чон У? — спросил тот, заворачивая руль вправо. Машина с тихим свистом вывернула на другую трассу. Из-за дыр в асфальте машина подскакивала, наверное, давно не было ремонта дорог в этом одиноком месте. — Нет… просто смотрю, — выдавил из себя парень и закрыл глаза, запрокинув голову назад. Тем временем машина набирала скорость, колёса неприятно визжали на поворотах. За окном пролетали огни: от домов, вывесок и эмблем. Улицы стали более праздничными и цветными. Но всё это… Мокрые руки Чон У непослушно теребили пиджак, с каждой минутой в груди нарастало волнение. Он вспотел, волосы прилипали ко лбу с новой силой, а нога непроизвольно тряслась, постукивая по сиденью. — Перестань, пожалуйста, стучать. Ты ведь не хочешь, чтобы мы попали в аварию? — Конечно, Чон У не хотел этого, но иногда, лежа в своей старой, крохотной кроватке, он представлял этот ход событий. Мунджо включил бы радио. Разные попсовые песни разливались по авто, а он сквозь зубы подпевал. Бледное лицо Чон У обливалось потом, в принципе как и сейчас. Рука нащупала чудом рядом лежащий провод или нечто длинное и пластичное. В его голове вспыхнул план, план об их, возможно, последней поездке. Схватив проводок, Чон У что есть сил запрокинул на шею ничего не подозревавшего Мунджо. Резко отклонившись назад и потянув, он перекрывает воздух. Мунджо пытается разорвать или сорвать нечто, напоминающее змею с шеи. Он хрипит, нажимает педаль тормоза. Машина влетает либо в столб, разбиваясь в лепёшку, либо падает в реку. Но ни провода, ни радио, ни напевающего песни Мунджо — нет. — О чём думаешь, милый? — поинтересовался мужчина, ожидая зелёный свет. — Ни о чём, — замялся тот. «Думаю о твоей блядской роже. Точнее, как бы её расквасить», — пронеслось эхом в сознании. Постукивая пальцами по рулю, дантист кашлянул. — Машина не моя. Приятно чувствовать чужую скорость, правда? — Чон У мотнул головой, даже не поняв суть вопроса. — Ты немногословен. Ничего, я всё понимаю. — Он замедлил ход у светофора и повернулся, положив локоть на подголовник кресла. — Представляю, как ты снимешь этот пиджак. Аккуратно, пуговица за пуговицей. Потом рубашку. А я буду смотреть, как ты краснеешь. Знаешь, есть что-то… интимное в том, чтобы раздеть кого-то в тишине… почти взглядом. Слышать, как шуршит ткань, как ты тихо вздохнёшь. Видеть, как кожа мурашками покрывается. — Что-то изменилось в его голосе. Совсем как в ту страшную ночь, когда он пришёл «поговорить» с ним. Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в такт тиканью поворотника. — А потом ты сядешь за стол. Чтобы писать. Ты будешь писать, а я буду сидеть напротив и просто… смотреть, как шевелятся твои пальцы. Как ты закусываешь губу, когда ищешь слово. Как твоё запястье сгибается над страницей. — Голос Мунджо понизился до шёпота, хотя в машине и так было тихо. — Иногда я думаю, что хочу быть твоей ручкой. Чтобы ты держал меня, пока выводишь буквы. Чтобы твои пальцы сжимали меня так же крепко, как сейчас сиденье. — Светофор переключился на зелёный. Мунджо тронулся, взгляд снова на дороге. Голос вернул бытовую ровность, будто он только что обсуждал список покупок: — Кстати, о словах. Ты так и не сказал, нравится ли тебе, как я с тобой разговариваю. Для сюжета книги полезно же — запоминать диалоги. Верно? — А в ответ лишь молчание. В салоне наступила неловкая и скрипящая тишина. Все запахи будто усилились, ароматизатор, подвешенный на зеркале, фонил едким ароматом. Только вдыхая, можно было начинать считать, сколько оставалось бедным лёгким до скорейшего уничтожения. — Мы приехали, Чон У, — с холодной точностью оповестил он. Машина плавно прижалась к тротуару. Фасад театра был высоким и тёмным, почти чёрным, с колоннами, которые упирались в низкое пасмурное небо. Никаких ярких вывесок — только выгравированная на каменной плите над дверьми надпись: «ТЕАТР». Внутри пахло старым деревом, пылью и тишиной. Коридор вёл куда-то вглубь, поглощая звук шагов мягким ковром. Потом двери распахнулись — и их накрыло пространством. Зал. Он был огромным. Не просто большим, а громадным. Ярусы кресел, обтянутые потёртым бордовым бархатом, поднимались вверх, как гигантские ступени, растворяясь в полутьме под самым потолком. А с этого потолка, с нереальной высоты, свисала люстра — громадная, тяжёлая, вся из хрусталя и тусклой позолоты. Она висела неподвижно, как замороженный водопад, и её холодный блеск лишь подчёркивал мрак вокруг. Сцена пряталась за тяжёлым занавесом цвета старой крови. Кулисы, тёмные и безмолвные, уходили вглубь, будто скрывая целый мир. В воздухе стояла тишина — густая, почти осязаемая. Её нарушали только редкие приглушённые звуки: шёпот, шелест страницы программы, далёкий скрип где-то за кулисами. Люди в зале переговаривались, уставившись в пустую сцену. Они разговаривали, наверное, о предстоящем представлении. Они ждали — терпеливо, почтительно, как перед началом чего-то неотвратимого. Мунджо мягко подвёл Чон У к их креслам в первом ряду балкона. Отсюда зал казался провалом в земле, а сцена — далёким, ярко освещённым островком, на котором вот-вот должно было произойти что-то важное. Мунджо усадил его, поправил складку на его плече. Его пальцы были сухими и тёплыми. Он наклонился так, что губы почти коснулись уха Чон У, и его голос прозвучал ровно, тихо, без единой дрожи: — Я невероятно жду начала. — Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на коленях. Его лицо в полумраке было абсолютно спокойным, как маска. Только пальцы, лежащие на бархате, слегка постукивали в такт тихой увертюре, которая ещё не началась. Его голос звучал безэмоционально, но парнишке было всё равно, ведь его волновали люди. В горле зачесалось. Гортанью. Словно там застрял тот самый крик, комок колючей проволоки. Сейчас. Сейчас можно. Просто вскрикнуть — и всё изменится. Ладонь Мунджо легла ему на спину. Тяжёлая, тёплая, через тонкую ткань пиджака. «Не двигайся», — сказало это прикосновение. Не голосом, а давлением костей и мышц. «Посмотри на них. На этих чистых, спокойных людей. Ты закричишь — они посмотрят, а я нежно взгляну на тебя. Обниму. Скажу всем, что тебе плохо, что тебе нужна помощь. Моя помощь. И они увидят сумасшедшего в дорогом пиджаке и заботливого друга, который пытается его утихомирить. Что им покажется правдой?» Ладонь не просто лежала. Большой палец упёрся в позвонок. Не больно. Точно. Как печать. Крик в горле рассыпался давящей пылью. Чон У съёжился, чувствуя, как пот холодными струйками скатывается по позвоночнику туда, где лежала эта рука. Мысль была уже не «закричи», а «сиди смирно». Сиди смирно, и всё кончится. Сиди смирно, и может быть, он потом перестанет тебя трогать, перестанет говорить с тобой, просто исчезнет. Живая музыка разлилась по залу. Чон У, должно быть, не заметил оркестровую яму у сцены. Взгляд прошелся по людям, сидящим внизу. Они все замерли в предвкушении райского представления. — Представь, как эта огромная люстра упадёт на этих крох внизу, — шепнул на ухо Мунджо. Его рука прошлась по плечу Чон У, цепляя пальцами карман пиджака. Он выдохнул и снова произнёс полушепотом. — Представь всё искусство, которое тут бы было. — И Чон У представил. Его мозг начал дорисовывать того, чего, скорее всего, никогда не произойдёт. Шикарная люстра, шатаясь, падает на нижние ряды. Громкий хруст костей, лопнувших тел от такого веса паникадила. Визг, крики, звон. В зале тут же включают свет, Чон У подбегает к краю, смотрит вниз. Видит груду мяса, раздавленные конечности. Столько человеческих тел и столько же оборвавшихся жизней. Вокруг паника, люди кричат и плачут, зовут своих родственников. А они с Мунджо на самом верху. Они — два бога, которым подвластно всё. Чон У смотрит на нижний ряд, замечает пару. Молодой парень лет двадцати и девушка того же возраста. Они сидели рядом друг с другом, о чём-то рассуждая. Их лица выглядели счастливыми. Парень положил свою руку невзначай ей на колено, а она в ответ шлёпнула его по кисти. Девушка сердито что-то произнесла и засмеялась. Слово «Дурак», она сказала «дурак». Чон У прочёл по губам с такого расстояния. В его груди неприятно кольнуло сердце. Она смеялась, её локоны волос падали на плечи, опускались до груди, вились на концах. Юноша указал на сцену и весело затараторил. Они веселились. Они любили. Они сейчас счастливы. По щеке Чон У поползла слеза. Он вспомнил. Вспомнил свою девушку. Джи Ин. Он помнил, как они пошли в кино. Сидели и обжимались в креслах, он целовал её запястье, гладил. Они много говорили, это было их самое лучшее свидание. Такое нежное и спокойное. Тошнота начала подступать к горлу, живот скрутило в немом спазме. Его покалеченные руки, все в синяках и ссадинах, стали невероятно холодными. Пальцы сжимали и разжимали складки на штанах. Чон У смотрел. Нет. Он пялился тупым, ошарашенным взглядом. Пот потек ручейком с его лба. Вжавшись в кресло, оно, измученное долгой службой, скрипнуло. Чон У затрясло. Затрясло так, будто его бьёт сильнейшим разрядом. Трясущиеся ноги, обутые в красивые, лакированные туфли, вросли в деревянный пол. Парень стал будто наблюдателем, он перестал чувствовать своё тело. Перестал видеть других людей, кроме той парочки. И Мунджо. Который тряс его. Лицо мужчины было как всегда отвратительно спокойным, но в его движениях чувствовалась обеспокоенность. Тяжёлая ладонь пластом упала на плечо парня и давила, как бы пытаясь узнать, в чём дело. Звуки смешались в один ужасающий гул: песни со сцены, перешёптывания людей, Чон У рыдал как маленькая девчонка, потерявшая маму. — Чон У, дыши, — зашептал в самое ухо Мунджо. Его дыхание обжигало кожу, словно языки пламени. — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя посчитали сумасшедшим, а? — его рука сползла по груди, обводя сначала вздымающуюся грудную клетку, потом живот, а затем легла на бедро. Тёплая, сухая ладонь начала гладить ногу, будто разглаживая складки штанин. Дрожь отступала, слёзы перестали течь, Чон У просто замер. — Они сейчас веселятся, а ты тут борешься с панической атакой, — залепетал тот, двигая руку ко внутренней стороне бедра. — Смотри на них. Хочешь им помешать, да? Хочешь, чтобы они подняли взгляд, увидели это? Увидели тебя? Психа, которого нужно успокаивать? Дыши. Со мной. — Пальцы обхватили нежную ткань. Стало тошно ещё сильнее, но в голову парня ударила отрезвляющая паника. Мунджо лапал его, прямо у всех на глазах, скрывая это под «утешающими и поддерживающими» движениями. Но всем было всё равно. Всё равно на его жизнь, на то, что сейчас он находится в лапах у твари, которая убила в нём всё человеческое. Всем и вправду всё равно, они созерцают актёрам, поющим на сцене. Чон У закрыл глаза и судорожно выдохнул. — Умница, — прошептал Мунджо, целуя того в висок. Рука мужчины всё ещё «успокаивающе» терлась о бедро парня, заставляя всё тело покрываться мурашками. Когда представление кончилось, они отправились домой. Всю дорогу в салоне царила тишина. Мунджо вёл машину, отстукивая пальцами по рулю в такт прощальной песни из спектакля. А Чон У сидел на заднем кресле, закинув голову назад. В его теле играла решимость. В мыслях возникла слишком глупая идея — убежать. Просто взять, открыть дверь и убежать. В груди нарастала тревожность или адреналин. Голова подрагивала от ям, на которые наезжал горе-водитель Мунджо. В этот момент парень решился. Когда лес вплотную подступил к дороге, Чон У рванул ручку. Дверь распахнулась, ворвался рев ветра. Мунджо обернулся, глаза округлились от непонимания. — Чон У! — успел вырваться у него сдавленный возглас. Но было поздно. Чон У выбросился наружу. Удар о землю, кувырок, резкая боль в ноге. Он вскочил и, не оглядываясь, бросился в чёрную чащу. Ветки хлестали по лицу, пиджак рвался о сучья. Он бежал, задыхаясь, пока в лёгких не стал разжигаться огонь. Он споткнулся, упал за валежину и замер, прислушиваясь. Тишина. Только шорох листьев. «Может, пронесло?» — мысли полились сами собой. Но тогда он услышал шаги. Неторопливые, уверенные. Хруст веток под подошвами. Чон У вжался в землю, пытаясь стать невидимкой. Из темноты вышел Мунджо. Не запыхавшийся, не злой. Спокойный, будто вышел на прогулку. В его руке болталась вторая туфля Чон У. — Играешь в прятки со мной? — голос был мягким, почти печальным. — Ты плохо прячешься, милый… — Он подошёл, наклонился. Чон У зажмурился, ожидая удара. Но Мунджо лишь взял его за руку и поднял, как ребёнка. — Пойдём домой. Ты замёрз и испачкался, — тяжело вздохнул тот. Он повёл его обратно к дороге, к ждущей машине. Чон У не сопротивлялся. Вся отчаянная энергия бегства ушла в песок, оставив только ледяную пустоту и понимание: выхода нет. Вообще нет. Мунджо усадил его в салон, пристегнул. Перед тем как тронуться, повернулся и погладил Чон У по щеке. — Я надеялся, ты проявишь больше изобретательности. Но и это… было интригующе, — печально изрёк мужчина. Чон У понимал, что в этот день он мог изменить всё. Ужасающая ненависть к себе вросла в него и укоренилась изнутри. Он винил себя в том, что даже свою жалкую жизнь он не смог спасти. Не смог убежать от взрослого мужчины далеко за тридцать. Это было настоящее поражение. Унизительное, убивающее хоть какое-то уважение к себе поражение. Надежда на выход высохла и скончалась, даже не успев пожить в душе Чон У. Мунджо знал, он понимал, что всё обернётся именно так. Что этим резким толчком в социализацию он добьёт Чон У окончательно и сломает его силу духа. Но парень ещё не знал, какой сюрприз приготовил ему Мунджо.