Ромео и Джульетта

Декабрь. Институт. Репетиционная на третьем этаже. Следующий вечер. Она пришла ровно в четыре. Он уже был там — сидел на подоконнике, курил в форточку. Увидел её, затушил сигарету. — Ты рано, — сказала она. — А ты не опоздала. Прогресс. Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Достала пьесу, положила на стол. Но сегодня они репетировали без текста — только пластика, только стекло. — Начнём? — спросил он. — Подожди. Давай сначала поговорим. Он спрыгнул с подоконника, подошёл ближе. Остановился в двух шагах. — О чём? — О правилах. Он усмехнулся — коротко, без тепла. — Какие правила? У нас ничего нет. — Именно. Поэтому правила нужны, чтобы ничего не появилось. Она села на пол, прислонившись к стене. Он сел напротив — на расстоянии вытянутой руки. Не так близко, как вчера, и не так далеко, как в коридоре. На границе. — Первое, — начала она, загибая палец. — Никаких поцелуев. — Согласен, — кивнул он. — Второе? — Никаких прикосновений. На репетициях — только через стекло. В жизни — никак. — А на сцене? — На сцене — игра. Но только то, что по сценарию. Он смотрел на неё внимательно, чуть прищурившись. — Третье? — Третье — мы не обсуждаем то, что между нами было. Этого не было. Забыли. — Легко сказать, — заметил он. — Ты вчера всю ночь не спала? Она покраснела. Он попал в точку. — А ты? — спросила она, чтобы скрыть смущение. — Тоже не спал. Думал о тебе. — Не надо было. — Знаю. Не мог перестать. Они помолчали. В комнате было тихо — только батарея шипела и за окном шуршал снег. — Четвёртое, — сказала она, нарушая тишину. — Мы не говорим друг другу ничего личного. Только работа. — Слишком поздно, — возразил он. — Ты уже знаешь, что я не спал. Я знаю, что ты не спала. Это личное. — Тогда делаем вид, что не знаем. — Как можно делать вид, что не знаешь того, что знаешь? Она вздохнула. Разговор шёл не туда. — Аверин, ты специально усложняешь? — Нет. Я просто не умею притворяться, что ничего не чувствую. Я актёр. Я могу сыграть что угодно. Но когда я один, маска слетает. — А сейчас ты один? Он посмотрел на неё — долго, тяжело. — С тобой — нет. Ты не даёшь мне быть одному. Она хотела сказать что-то колкое, но не смогла. Потому что он сказал правду. Она тоже не могла быть с ним наедине и оставаться равнодушной. — Давай просто репетировать, — сказала она. — Без правил. Без разговоров. Просто стекло. — Хорошо, — согласился он. Они встали. Встали друг напротив друга. Расстояние — привычные двадцать сантиметров. Он шагнул ближе — десять. Она — пять. Теперь их разделяли два сантиметра. — Стекло, — сказала она. — Стекло, — повторил он. Она подняла руку. Пальцы дрожали — всегда дрожали, когда она подносила их к его лицу. Остановилась в миллиметре от его щеки. Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули. — Твои пальцы пахнут кофе, — сказал он. — А твои — табаком, — ответила она. Она провела ладонью в воздухе вдоль его лица — от виска к подбородку, от подбородка к шее. Не касаясь. Только обозначая движение. Он вздохнул — глубоко, прерывисто. — Это убивает меня, — прошептал он. — Меня тоже. — Но мы не можем остановиться. — Не можем. Она убрала руку. Он открыл глаза. В них была такая тоска, что у неё сжалось сердце. — Давай сделаем перерыв, — предложил он. — Давай. Они сели на пол — на этот раз рядом, плечо к плечу. Не касаясь, но близко. Она чувствовала тепло его тела через рукав своей водолазки. — Расскажи что-нибудь, — попросил он. — О себе. Не про институт, не про роли. Просто — что ты любишь. Она задумалась. — Я люблю дождь, — сказала она. — Когда он идёт ночью, и можно слушать, как капли стучат по подоконнику. Я люблю запах мокрой земли. И ещё — когда никто не ждёт, я танцую на кухне под старые песни. Он улыбнулся — краем губ, не насмешливо, а тепло. — А я люблю тишину, — сказал он. — Когда никого нет, и можно просто сидеть и смотреть в окно. Ещё — читать старые книги, которые пахнут пылью. И слушать, как кто-то дышит рядом. Она повернула голову, посмотрела на него. — Ты сейчас слушаешь, как я дышу? — Да, — сказал он. — И мне это нравится. Она отвернулась, чтобы он не видел её лица. Щёки горели. — Не надо, — сказала она. — Чего? — Говорить такие вещи. Мы же договорились — ничего личного. — Это ты договорилась. Я не подписывался. Она толкнула его плечом — легонько, почти по-дружески. — Ты невыносим. — Знаю. Ты уже говорила. Он взял её за руку — не через стекло, просто взял. Их пальцы переплелись. — Это ничего не значит, — сказал он. — Ничего, — ответила она. — Просто жест. — Просто тепло. Они сидели, держась за руки, и смотрели на снег за окном. В комнате было тихо. Только батарея шипела и два сердца бились в унисон. — Нам пора, — сказала она. — Пора, — согласился он. Он отпустил её руку. Они встали. — Завтра в четыре? — спросил он. — В четыре. Он взял рюкзак, направился к двери. На пороге остановился. — Куликова. — Что? — Танцуй сегодня на кухне. Под старые песни. Я буду думать о тебе. Он вышел. Она осталась одна. — Буду, — прошептала она в пустоту. — Обязательно буду. Час спустя. Общежитие. Комната Марии. Света ушла в библиотеку. Мария включила старый радиоприёмник — ловила какую-то волну, где играли песни её детства. Голос низкий, хриплый, о любви, которая не сбылась. Она танцевала на кухне. Босиком, в растянутом свитере, который когда-то принадлежал отцу. Двигалась медленно, закрыв глаза, и думала о нём. О его пальцах, которые держали её руку. О его дыхании, которое она чувствовала на своих губах. О его словах: «Я буду думать о тебе». — Дура, — сказала она себе. — Ты влюбляешься во врага. Но голос внутри шептал: «А может, он не враг? Может, он просто человек, который боится так же, как ты?» Она танцевала, пока песня не кончилась. Потом выключила приёмник, села на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном — ночной город, фонари, снег. Где-то там, в другом конце, он сидит на подоконнике и курит. Может, тоже думает о ней. — Аверин, — прошептала она. — Что ты со мной делаешь? Ответа не было. На следующий день. Институт. Коридор перед лекцией. Она шла по коридору с Катей. Навстречу — Максим с парнями. Их взгляды встретились на секунду — и разошлись. — Куликова, — кивнул он. — Аверин, — ответила она. Они разминулись, не замедляя шага. Катя толкнула её локтем. — Вы хоть здороваетесь. Прогресс. — Мы всегда здоровались. — Раньше вы друг друга игнорировали. — А теперь вежливо игнорируем. Катя засмеялась. Мария улыбнулась — краем губ, быстро. Она знала, что вечером они снова будут сидеть на полу, держаться за руки и говорить «это ничего не значит». И это будет лучшей частью её дня. Потому что «ничего» значило всё. Но она никогда не признается. И он — никогда. Продолжение следует.