Ромео и Джульетта

Москва, Театральный институт, 1994 год. Начало сентября. Воздух в коридоре пахнет старым деревом, пылью, засохшим клеем для декораций и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом кулис — смесью пота, грима и надежды. Здесь пахнет искусством. Тяжёлым, нервным, живым. Мария Куликова стоит у двери аудитории 217, прижимая к груди потрёпанную папку с этюдами. На ней простая чёрная водолазка, джинсы, кеды. Волосы собраны в высокий хвост, но несколько непослушных прядей выбились и щекочут шею. Она не красилась сегодня — только гигиеническая помада, потому что губы сохнут от волнения. Она нервничает. Это бесит. Мария не привыкла нервничать. Она из семьи, где искусство — это работа, а не священнодействие. Мать — актриса, отец — режиссёр документального кино. Она с детства на сцене, в гримёрках, за кулисами. Она знает, что театр — это пот, слёзы, сигаретный дым и скандалы. Никакой магии. Только труд. Но сегодня — первый день мастерской. Новый мастер, новые однокурсники. И она должна доказать, что её взяли сюда не по блату, а за талант. — Спокойно, — шепчет она себе. — Ты лучшая. Ты всегда лучшая. Она толкает дверь. Аудитория большая, светлая, с высокими окнами, выходящими во двор. Вдоль стен — старые деревянные станки, в углу — рояль с откинутой крышкой, посредине — пустое пространство, залитое утренним светом. Пахнет здесь ещё и кофе — кто-то принёс термос. Народу уже много. Человек пятнадцать — двадцать. Кто-то сидит на подоконниках, кто-то растягивается на полу, кто-то тихо переговаривается. Мария быстро сканирует лица: несколько знакомых по вступительным, остальные — новые. Она ищет место, где можно сесть так, чтобы всё видеть и чтобы её не трогали. — Привет! Садись с нами! Девушка с короткой стрижкой, веснушчатая, с огромными глазами, похлопывает по месту рядом. Мария колеблется секунду — ей не хочется ни с кем сближаться, не хочется тратить энергию на светскую болтовню. Но сидеть одной у стены — значит выглядеть высокомерной. А ей не нужно лишнее внимание. Она садится. — Я Катя, — шепчет девушка. — А ты Мария, да? Я тебя на вступительных видела. Ты очень круто читала Чехова. — Спасибо, — Мария улыбается краем губ. — Ты тоже неплохо. Это ложь. Она не помнит, как читала Катя. Она вообще мало кого запоминала, потому что всё внимание было занято одним человеком. Тем, кто сейчас вошёл. Дверь хлопнула громче, чем нужно. И он появился на пороге — как будто не вошёл, а ворвался. Максим Аверин. Мария видела его на вступительных экзаменах. Он читал монолог Гамлета — «Быть или не быть» — и делал это так, что у неё тогда перехватило дыхание. Не от восхищения. От злости. Потому что он крал внимание. Забирал его себе целиком, не оставляя ни крошки другим. Его голос — низкий, с хрипотцой, с интонациями, которые, казалось, рождались где-то в глубине его тела, проходили через позвоночник и вырывались наружу, заставляя всех замереть. Его руки — длинные пальцы, которые то сжимались в кулаки, то вдруг расслаблялись, становясь почти нежными. Его глаза — тёмные, глубокие, с каким-то внутренним огнём, который он явно не контролировал. Она тогда подумала: «Ещё один мальчик, который привык быть в центре». И решила, что никогда не позволит этому человеку заслонить её. Но сейчас, когда он вошёл в аудиторию, она почувствовала, как её пульс участился. И это её разозлило ещё больше. На нём — старые джинсы, выцветшие на коленях, растянутый серый свитер с катышками, чёрные ботинки, которые явно видали лучшие дни. Волосы тёмные, чуть длинноватые, падают на лоб. Он небрежен — но эта небрежность выглядит так, будто он потратил уйму времени, чтобы казаться небрежным. Или нет. Может, ему действительно всё равно. Он прошёл в центр комнаты, ни на кого не глядя, и остановился. Достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, зажал в зубах — и только потом вспомнил, что курить в институте нельзя. Сплюнул сигарету обратно в пачку. Кто-то хихикнул. Он не обратил внимания. — Ты видела, как он читал? — прошептала Катя. — Боже, я чуть не замуж за него выскочила. Прямо там, в коридоре. Мария скривилась. — Очередной позёр, — сказала она тихо. — Их полно. — Ты чего? — удивилась Катя. — Он же гений. — Гений, который сам о себе так думает, — отрезала Мария. Она почувствовала, как её слова повисли в воздухе — и не одна она их услышала. Максим, стоявший в десяти шагах, медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Просто смотрел — секунду, две, три. Его глаза — тёмные, почти чёрные — скользнули по её лицу, задержались на губах, потом опустились к шее, где билась тонкая жилка. И она почувствовала этот взгляд физически — как прикосновение. Не грубое. Но ощутимое. Мария первая отвела глаза. И тут же возненавидела себя за это. — Внимание, первый курс! В аудиторию вошёл мастер — грузный мужчина с седой бородой, в помятом пиджаке и с неизменной папкой под мышкой. Его звали Борис Семёнович, и о нём ходили легенды: он мог заставить плакать на репетиции, а через пять минут — хохотать до слёз. Он не прощал фальши и не любил красоту. Он любил правду. — Садитесь на пол, — сказал он, не здороваясь. — Все. Быстро. Шевеление. Стулья отодвинуты. Кто-то плюхается на паркет, кто-то подкладывает куртку. Мария садится, скрестив ноги, держа спину прямо. Она хочет выглядеть идеально. Собранной. Профессиональной. Максим садится напротив — в трёх метрах, ровно в её поле зрения. Он не смотрит на неё. Смотрит в пол. Но она чувствует его присутствие каждой клеткой. Это бесит. — Первое задание, — говорит Борис Семёнович, обводя взглядом аудиторию. — Этюд на знакомство. Без слов. Без имён. Без профессий. Вы выходите в центр, и вы должны так представить себя, чтобы я вас запомнил. Не талантом — личностью. Поняли? Кивки. — Начали. Первый — Аверин. Максим поднимается медленно. Не торопится. Он снимает свитер — под ним простая белая футболка, облегающая широкие плечи. Ключицы выступают резко. Руки — сильные, с длинными пальцами, с выступающими венами на кистях. Он босой — снял ботинки ещё до того, как сел. Носки в дырках на пятках. Мария замечает эту деталь и почему-то злится ещё больше: он нарочно такой небрежный. Играет в «простого парня». Он выходит в центр. Встаёт. Закрывает глаза. И ничего не делает. Тишина длится секунд десять. Кто-то начинает ерзать. Потом двадцать. Тридцать. Мастер молчит. Мария чувствует, как напряжение в комнате растёт. Что он делает? Чего ждёт? На сороковой секунде Максим медленно поднимает руки — ладонями к себе, пальцы чуть растопырены. Он смотрит на свои руки. Долго. Внимательно. Так, будто видит их впервые. Потом переводит взгляд на пол. На свои босые ступни. Потом — вверх, к потолку, где горит старая люминесцентная лампа. И улыбается. Не той кривой усмешкой, которая была в коридоре. А другой — растерянной, детской, почти беззащитной. На секунду — всего на секунду — Мария видит в нём не позёра, а мальчишку, который боится. Который не знает, что делать. Который просто стоит на сцене и не понимает, зачем он здесь. А потом он опускает голову, делает шаг назад — и этюд закончен. Мастер кивает: — Хорошо. Садись. Максим идёт на место, натягивает свитер. И когда проходит мимо Марии — она сидит ближе к центру — их взгляды снова встречаются. На этот раз он смотрит прямо, открыто. И на его губах — тень той детской улыбки, которую она только что видела. Но в глазах — вызов. «А ты сможешь так?» — читает она. Отвечает ему взглядом, в котором написано: «Ещё как». — Куликова, — зовёт мастер. Она встаёт. Поправляет водолазку — нервное движение, которое она тут же подавляет. Идёт в центр. Тоже босиком — сняла кеды по дороге. Встаёт. Закрывает глаза. Она знает, что не должна копировать его приём. Это было бы слабостью. Она должна сделать что-то своё. Она открывает глаза и начинает медленно поворачиваться — очень медленно, градус за градусом, как сцена, которая вращается в театре. Она смотрит на каждого в аудитории. На Катю — кивает. На парня в углу — чуть улыбается. На девушку с красными волосами — приподнимает бровь. На мастера — смотрит серьёзно, долго, с уважением. И когда её взгляд доходит до Максима — она останавливается. Он сидит, откинувшись на руки, ноги вытянуты. Смотрит на неё. В его глазах — любопытство. Не насмешка. Не вызов. Просто любопытство — живое, острое, как лезвие. Мария задерживает взгляд на нём на три удара сердца. Потом отворачивается и идёт на место. Мастер молчит секунду. Потом говорит: — Запомнил вас обоих. Хорошо. Дальше. Мария садится. Её сердце колотится — от адреналина, от волнения, от того, что она чувствует на себе его взгляд даже сейчас, когда не смотрит в его сторону. После занятий — перекур в коридоре. Те, кто курит, выходят на лестницу. Мария не курит, но выходит — ей нужно воздух, нужно отойти от этой странной, липкой нервозности. Она встаёт у окна, прижимается лбом к холодному стеклу. За окном — осенний двор, пожухлая листва, лавочка, на которой сидит пара голубей. Хорошо. Спокойно. — Эй, — слышит она за спиной. Голос низкий, с хрипотцой. Она узнаёт его сразу. Не оборачивается. — Чего тебе, Аверин? Он подходит и встаёт рядом — так близко, что она чувствует тепло его тела через рукав своей водолазки. Запах — табак, одеколон «Спутник» (она узнала его), и что-то ещё, едва уловимое, вроде свежего хлеба и дождя. Этот запах почему-то бьёт прямо в живот. — Ты на меня смотрела, — говорит он. — Я на всех смотрела. Это был этюд. — На мне ты задержалась дольше. Она поворачивается — резко, чтобы он видел её злость. Но он стоит так близко, что их разделяют несколько сантиметров. Приходится запрокинуть голову — он выше на целую голову. Его глаза — тёмные, с золотистыми искрами у зрачка — смотрят на неё сверху вниз. — Ты себе много позволяешь, — говорит она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А ты себе мало, — отвечает он. — В этюде. Ты хорошая. Но ты себя сдерживаешь. Это задевает. Потому что он прав. Она всегда себя сдерживает — боится переиграть, боится показаться слишком громкой, слишком яркой, слишком… собой. В её семье не любили «чересчур». — А ты, значит, всё про меня понял за один этюд? — усмехается она, скрещивая руки на груди. — Достаточно, — говорит он. И улыбается. Снова той улыбкой — не насмешливой, а какой-то странной, изучающей. Будто она — текст, который он читает. — Не смотри на меня так, — говорит она резче, чем хотела. — А как тебе смотреть? — Никак. Он делает шаг вперёд — она делает шаг назад, упираясь спиной в подоконник. Ловушка. Он не касается её, но она чувствует его присутствие каждой клеткой. Жар, исходящий от его тела, такой сильный, что у неё пересыхает в горле. — Слушай сюда, Куликова, — говорит он тихо. — Ты меня не выносишь. Я это вижу. И я тебя, кстати, тоже не особенно. Но мы будем учиться вместе четыре года. Так что давай договоримся: на сцене — играем. В жизни — держим дистанцию. Идёт? Она смотрит ему в глаза. Видит там усталость, раздражение — и что-то ещё, тёмное, что она не может прочитать. — Идёт, — говорит она. — Только ты первый не подходи. — Не подойду, — обещает он. Но не отходит. Стоит. Смотрит. Его взгляд скользит по её губам — всего на долю секунды, но она замечает. И её сердце пропускает удар. — Аверин, — говорит она. — Ты обещал не подходить. — Я и не подхожу. Я уже подошёл. Он делает шаг назад. Разрывает дистанцию. Воздух между ними становится холодным, и Мария вдруг понимает, что только что дышала его воздухом, чувствовала его запах, его тепло — и что ей чего-то не хватает теперь, когда он отошёл. — Увидимся завтра, — говорит он и уходит, не оборачиваясь. Его шаги гулко стучат по лестнице. Сначала громко, потом тише. Потом — тишина. Мария остаётся у окна. Она сжимает подоконник так, что костяшки белеют. Её сердце колотится где-то в горле, и она ненавидит себя за это. Она ненавидит его. Правда. Он самовлюблённый, небрежный, наглый тип, который думает, что мир вертится вокруг него. Но почему тогда в груди так больно? Почему она запомнила запах его одеколона? Почему она сейчас, закрыв глаза, видит его руки — длинные пальцы, выступающие вены — и чувствует, как внутри что-то сжимается? — Чёрт, — шепчет она в пустоту. Это только начало. На следующий день Борис Семёнович объявляет распределение по парам для курсовой работы. — Аверин и Куликова, — говорит он, даже не глядя на них. — Вы работаете вместе. Отрывок из «Ромео и Джульетты». Сцена прощания у окна. Мария чувствует, как земля уходит из-под ног. — Но мы… — начинает она. — Никаких «но», — отрезает мастер. — Вы лучшие на курсе. Я хочу посмотреть, что будет, если лучшие столкнутся. Может, родится что-то живое. А может, взорвётся. Мне интересно и то, и другое. Он улыбается — по-стариковски, хитро — и выходит из аудитории. Мария сидит, не двигаясь. Она чувствует на себе взгляд Максима — тяжёлый, испытывающий. Она не поднимает глаз. После занятия он подходит к ней сам. Не спрашивает разрешения. Садится на корточки рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ну что, Куликова, — говорит он. — Похоже, нам придётся играть любовь. — Это всего лишь роль, — отвечает она, глядя в сторону. — Всего лишь роль, — повторяет он. Кивает. — Посмотрим. Он протягивает руку — для рукопожатия. Ладонь широкая, горячая. Мария колеблется секунду. Потом вкладывает свою — узкую, с длинными пальцами пианистки. Его пальцы смыкаются вокруг её ладони. Не сжимают. Просто держат. И от этого простого прикосновения у неё перехватывает дыхание. Она смотрит на него. Он — на неё. В его глазах — всё та же смесь: вызов, любопытство и что-то ещё. Что-то, что она боится называть. — До завтра, Джульетта, — говорит он тихо. — До завтра, Ромео, — отвечает она. И ненавидит себя за то, как мягко прозвучал её голос. Продолжение следует.