Ромео и Джульетта

Глава 2. Репетиция Две недели спустя. Они не разговаривали вне занятий. Это было негласное перемирие, которое заключили оба, даже не обсуждая. В коридорах института — холодные кивки, взгляды сквозь друг друга. В мастерской — вежливое «здравствуйте» и больше ни слова. Каждый держал дистанцию, как будто между ними натянута невидимая нить, которую нельзя коснуться, иначе — взрыв. Но репетиции… Репетиции были пыткой. Борис Семёнович выделил им маленькую репетиционную комнату на третьем этаже — бывшую кладовку, заваленную старыми декорациями. Здесь пахло пылью, деревом и ещё чем-то сладковатым — может, старым гримом, а может, прелыми опилками. Окно одно, маленькое, под самым потолком, пропускало серый осенний свет, который ложился на пол косыми полосами. В комнате было тесно, холодно и неуютно. — Идеальное место для любовной сцены, — сказал Максим в первый день, оглядываясь. — Романтика. — Заткнись и работай, — ответила Мария, не глядя на него. Она стояла у стены, прижимая к груди потрёпанный экземпляр «Ромео и Джульетты». Страницы выцвели, корешок треснул, на полях были карандашные пометки — не её. Книгу дал мастер. «Чужая энергетика помогает», — сказал он загадочно. Максим сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и крутил в пальцах сигарету — не зажжённую, просто так, чтобы занять руки. Он сегодня был в чёрной футболке, и Мария видела, как двигаются мышцы на его предплечьях, когда он вращает сигарету. Она старалась не смотреть, но глаза предательски скользили. — Читал сценарий? — спросила она, чтобы отвлечься. — Давно, — ответил он. — «Прощай, прощай, но как мне с вами расстаться?» Дурацкий перевод. Пастернак лучше. — Это не Пастернак, это Щепкина-Куперник. — Вот поэтому я и говорю — дурацкий. Он спрыгнул с подоконника и подошёл к ней. Теперь их разделял метр. Комната стала ещё теснее. — Давай сразу договоримся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я не буду с тобой сюсюкаться. Ты не будешь строить из себя недотрогу. Мы играем любовь. Это работа. Всё, что происходит в этой комнате, остаётся в этой комнате. Идёт? — Идёт, — ответила она, сжав книгу так, что побелели костяшки. — Но если ты хоть раз позволишь себе лишнего, я врежу тебе так, что ты забудешь, как тебя зовут. Он усмехнулся. Та самая кривая усмешка, от которой у Марии закипала кровь. — Договорились, Куликова. Начнём. Первая репетиция была катастрофой. Они не могли стоять близко. Каждый раз, когда нужно было подойти друг к другу на расстояние вытянутой руки, Мария чувствовала, как её тело деревенеет. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и это выводило её из себя. Почему он такой невозмутимый? Почему его голос не дрожит, когда он говорит «Любовь, которая питается взглядами»? Она забывала текст. Запиналась на простых словах. Один раз даже наступила ему на ногу — специально, но он не отреагировал. — Остановись, — сказал он после часа мучений. — Ты не играешь. Ты борешься со мной. — А что мне с тобой делать? — выпалила она. — Обнимать? — Да, — сказал он просто. — В сцене прощания — да. Ты должна меня обнять. Ты должна плакать. Ты должна бояться, что я ухожу. Если ты этого не чувствуешь, то зачем ты вообще в театре? Она вспыхнула: — Ты не смеешь говорить мне, зачем я в театре! Я в театре с пяти лет! Моя мать… — Мне плевать на твою мать, — перебил он. Его голос стал тихим, почти злым. — И на твоего отца. И на то, что ты с пяти лет на сцене. Сейчас ты не играешь. Ты делаешь вид. А я не хочу быть партнёром человека, который делает вид. Она сжала кулаки. В глазах защипало — от злости, не от обиды. Она не заплачет. Ни за что. — Хорошо, — сказала она ледяным голосом. — Давай по-твоему. Обними меня. Посмотрим, что из этого выйдет. Он подошёл. Не спеша. Не как в этюде — с вызовом, а как-то иначе. Осторожно, что ли. — Я не кусаюсь, — сказала она, когда он остановился в полушаге. — А я не уверен, — ответил он. И шагнул вперёд. Он обнял её — не так, как обнимают партнёршу по сцене, вежливо, касаясь только плеч. Он обнял по-настоящему. Одну руку положил на талию, пальцами обхватив её бок через тонкую ткань водолазки. Вторую — на спину, чуть ниже лопаток. Прижал к себе так, что она почувствовала каждую мышцу его груди, каждое ребро. Мария замерла. Он был горячим. Не просто тёплым — горячим, как печь. И пахло от него табаком, тем самым дешёвым одеколоном, и ещё чем-то горьковатым, похожим на полынь. Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Твоя очередь, — сказал он ей в макушку. Голос вибрировал в его грудной клетке, и она чувствовала эту вибрацию всем телом. Она медленно подняла руки. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать. Обхватила его за шею. Кожа под её ладонями была горячей, гладкой, с лёгкой щетиной у затылка. Она чувствовала, как бьётся его пульс — ровно, сильно. — Текст, — напомнил он. — Я забыла, — прошептала она. — Врёшь. Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и поняла, что сделала ошибку. Он смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд был тяжёлым, почти гипнотическим. В чёрных зрачках отражался серый свет из окна, и казалось, что они горят. — «Прощай, прощай», — сказал он за неё, тихо, почти шёпотом. — «Но как мне с вами расстаться?..» Она не знала, что происходит. Её тело перестало слушаться. Где-то глубоко внутри, там, где она прятала свои настоящие чувства, что-то треснуло. Барьер. Стена. Та самая дистанция, которую она так тщательно выстраивала. — «Расти и будь счастлив, милый мой», — закончила она за ним, и её голос сел на последнем слове. Он не отпускал. Она не отстранялась. Секунда. Другая. Третья. — Хватит, — сказал он первым и отступил на шаг. Холодный воздух ворвался между ними, и Мария поёжилась. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Её губы чуть дрожали. — Завтра в это же время, — сказал Максим, не глядя на неё. И вышел из комнаты, оставив её одну. Мария прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. — Что это было? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Она не спала всю ночь. Лежала в своей комнате в общежитии, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую секунду их репетиции. Его руки на её талии. Его дыхание над макушкой. Его голос, когда он шептал «Прощай, прощай». Она ненавидела его. Она должна была ненавидеть его. Но тогда почему она до сих пор чувствует тепло его ладоней на своей спине? Почему она закрывает глаза и видит только его — чёрные глаза, кривую усмешку, длинные пальцы, которые так уверенно держали её? — Ты дура, Куликова, — сказала она себе в подушку. — Он просто хороший актёр. Он играет. И ты играй. Но где заканчивается игра и начинается правда? Она не знала. На следующую репетицию она пришла с новым оружием — холодностью. Она решила: если он будет близко, она не будет реагировать. Она превратится в лёд. Ни одного лишнего движения, ни одного дрожащего вздоха. Она вошла в репетиционную, когда он уже был там. Максим сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и читал книгу — не пьесу, что-то другое, толстое, в серой обложке. При её появлении он поднял голову и посмотрел. Всё так же — спокойно, изучающе. — Готова? — спросил он. — Всегда готова, — ответила она, ставя сумку в угол. Он встал. Подошёл. На этот раз без паузы — сразу взял её за руку. Пальцы переплелись — её тонкие, его крупные, с выступающими венами. Она не дёрнулась. Смотрела ему в глаза холодно, ровно. — Текст, — сказала она. — «Любовь моя! Моя жена!» — начал он, и его голос звучал иначе, чем вчера. Глубже. Бархатистее. Как будто он пил что-то тёплое и сладкое перед репетицией. — «Она, как смерть, сгустила тьму ночную…» Она отвечала механически, не вкладывая чувств. Слова летели, как сухие листья — безжизненно, пусто. — Нет, — сказал он, прерываясь. — Не так. — Что не так? — Ты не здесь. Ты в своей голове. Ты боишься. — Я не боюсь, — соврала она. — Боишься, — повторил он. Подошёл ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную — грудь к груди. Она смотрела на его подбородок, потому что если бы подняла глаза, то утонула бы. — Ты боишься, что почувствуешь что-то настоящее. Что твоя ненависть ко мне — это только ширма. А под ней — другое. Она резко подняла голову. Посмотрела ему в глаза. В её взгляде — ярость, страх, что-то ещё, неразборчивое. — Ты ничего не знаешь, — сказала она, почти выплюнула. — Ты не знаешь меня. — А ты меня, — ответил он спокойно. — И это хорошо. Потому что если бы мы знали друг друга, нам было бы нечего играть. Он поднял руку — медленно, так, чтобы она видела каждое движение — и коснулся её щеки. Кончиками пальцев. Там, где скула переходит в висок. Провёл вниз, к уголку губ. Остановился. — Не двигайся, — сказал он, когда она попыталась отшатнуться. — Ты обещал никакого лишнего, — прошептала она, и её голос предательски дрогнул. — Это не лишнее, — ответил он. — Это работа. Я должен знать, как ты реагируешь на прикосновения. Чтобы играть правдиво. Его палец скользнул по её нижней губе — легче перышка. Её губы приоткрылись сами собой, она не могла это контролировать. Дыхание стало прерывистым. — Видишь? — сказал он, убирая руку. — Ты живая. Ты чувствуешь. Просто перестань врать себе, что ты меня ненавидишь. — Я тебя ненавижу, — сказала она, но голос прозвучал неубедительно даже для неё самой. Максим усмехнулся — на этот раз не зло, а как-то грустно. — Ненавидь, — сказал он. — Мне так даже проще. Ненависть легче, чем любовь. Он отошёл к окну, достал сигарету, зажёг — прямо в комнате, хотя нельзя. Выдохнул дым в приоткрытую форточку. — Давай заново, — сказал он, не оборачиваясь. — С начала. И на этот раз — играй. Не сдерживайся. Я разрешаю. Мария стояла, прижимая ладонь к щеке, где ещё горели следы его пальцев. Она чувствовала, как горит кожа под её рукой. Как колотится сердце. Как что-то большое, тёмное и опасное поднимается внутри неё, ломая все барьеры, которые она так старательно строила. — Хорошо, — сказала она. — Играю. Она шагнула к нему первая. На этот раз она не ждала. Она сама взяла его лицо в ладони — резко, почти грубо — и притянула к себе. Встала на цыпочки, чтобы быть ближе. Их лбы соприкоснулись. — «Любовь моя! Моя жена!» — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — «Скажи, как мне с тобой расстаться, если ты — моё сердце?» Его зрачки расширились. Она видела это — как тьма в его глазах растёт, заполняет всё пространство. Его дыхание сбилось — первый раз за всё время. — Импровизируешь? — спросил он хрипло. — Играю, — ответила она. — Как ты просил. Его руки легли на её талию — на этот раз не нежно, а жёстко, пальцы впились в ткань водолазки. Он прижал её к себе так, что она услышала, как стучит его сердце — часто, гулко, в унисон с её собственным. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Уже жалею, — ответила она. И они замерли. В полуметре друг от друга, касаясь лбами, дыша одним воздухом. Никто не двигался. Никто не отступал. В комнате было тихо — только скрипел паркет под их ногами да бились два сердца, как два барабана в ночи. Мария не знала, сколько это продолжалось. Минуту? Десять? Время потеряло смысл. Она смотрела в его глаза и видела там отражение своего собственного лица — растерянного, испуганного, голодного. — Это уже не игра, — прошептал он. — Знаю, — ответила она. И впервые за две недели не добавила «ненавижу». Продолжение следует.