Ромео и Джульетта

Третья неделя репетиций. Октябрь. Они ненавидели друг друга. Это стало аксиомой, не требующей доказательств. Все на курсе знали: Аверин и Куликова — враги. Если один входил в аудиторию, второй демонстративно выходила. На переменах они стояли в разных концах коридора. Никто никогда не видел их разговаривающими вне репетиций. И всё же, когда Борис Семёнович пригласил на их отрывок постороннего режиссёра — маленького нервного человека с кинокамерой, — вся мастерская сбежалась смотреть. — Это для учебного фильма, — объяснил режиссёр, поправляя очки. — Ничего серьёзного. Просто зафиксируем этюд. Мария стояла в углу, скрестив руки на груди. Она была в той же чёрной водолазке — чистой, выглаженной, — и в лёгких брюках. Волосы распущены — назло. Она знала, что Максим любит, когда волосы распущены. Она заметила это на второй репетиции: когда прядь падала ей на лицо, его взгляд задерживался на секунду дольше. Она хотела, чтобы ему было больно смотреть на неё. Максим сидел на подоконнике, свесив ноги. Сегодня он был в белой рубашке — неожиданно чистой, выглаженной, с закатанными рукавами. Предплечья — сильные, с тёмными волосками. Мария заметила и отвернулась. — Начинаем, — сказал режиссёр. — Сцена прощания у окна. Без слов. Просто смотрите друг на друга. — Это не по сценарию, — возразила Мария. — Это по правде, — ответил режиссёр. — Играйте правду. Она бросила взгляд на Максима. Он пожал плечами — мол, не я это придумал. Спрыгнул с подоконника и встал в центре комнаты, лицом к ней. Она подошла. Остановилась в метре. — Ближе, — сказал режиссёр. Она сделала шаг. Теперь их разделяли полметра. — Ещё. Ещё шаг. Двадцать сантиметров. Она чувствовала тепло его тела, но не касалась. Смотрела ему в глаза — и видела там отражение своей собственной злости. — А теперь представьте, что вы расстаётесь навсегда, — сказал режиссёр. — Вы не увидите друг друга никогда. У вас есть минута, чтобы запомнить лицо, запах, дыхание. Начали. Мария замерла. Она вдруг поняла, что не знает его лица. Не по-настоящему. Она знала, что у него шрам на левой брови — крошечный, белый, похожий на молнию. Что у него ресницы длиннее, чем у неё. Что под левым глазом — родинка, которую она замечала только при ярком свете. Что его губы — не тонкие, не полные, а такие… нормальные. Просто губы. Она смотрела на них дольше, чем следовало. Максим не отводил взгляда. Его глаза — чёрные, с золотистыми крапинками — медленно скользили по её лицу. От лба к вискам, от висков к скулам, от скул к подбородку. Остановились на губах. Задержались. У Марии пересохло в горле. — Вы можете прикасаться, — тихо сказал режиссёр. — Если хотите. Максим поднял руку. Медленно, как в прошлый раз. Мария видела, как движутся его пальцы — длинные, с выступающими венами. Она ждала прикосновения к щеке, как тогда. Но он опустил руку. И кончиком указательного пальца коснулся её запястья. Там, где бьётся пульс. Мария вздрогнула — не сильно, но он почувствовал. Его палец лежал на её коже — горячий, сухой, неподвижный. Он не гладил, не сжимал. Просто держал. Слушал её сердцебиение. — Учащённый пульс, — сказал он одними губами, так, чтобы слышала только она. — Нервничаешь? — Ненавижу тебя, — ответила она так же тихо. — Знаю. Он убрал руку. Сделал шаг назад. Их взгляды разомкнулись. — Стоп, — сказал режиссёр. — Хорошо. Очень хорошо. Чувствуется напряжение. Так и оставим. Мария вышла из комнаты, не оборачиваясь. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Её запястье горело — там, где лежал его палец. Она потёрла это место, будто хотела стереть, но тепло не проходило. Она ненавидела его. Правда. Но почему тогда она уже знает, что завтра снова придёт в эту комнату? Почему она ждёт этих репетиций с таким отчаянием, с каким ждут только самого важного в жизни? Следующая репетиция. Пятница, вечер. Борис Семёнович задержал их после занятий. — Вы плохо двигаетесь, — сказал он, глядя на них поверх очков. — Скованные, как две деревяшки. Я хочу, чтобы вы сделали пластический этюд. Без текста. Вы — двое, которые не могут разорвать дистанцию, но и не могут приблизиться. Как будто между вами стекло. Он вышел. Они остались вдвоём. Мария стояла у стены. Максим — у окна. Стекло — между ними — было невидимым, но ощутимым, как стена. — Ну? — сказал он. — Начинай. — Почему я? — Потому что ты всегда начинаешь первой, Куликова. Ты не умеешь ждать. Она сделала шаг вперёд. Он остался на месте. Ещё шаг — он не двинулся. Ещё — теперь их разделяли полметра. Она подняла руку — и остановилась в сантиметре от его груди. Не коснулась. — Не могу, — прошептала она. — Что — не можешь? — Прикоснуться. Как будто правда стекло. Он смотрел на её руку — замершую в воздухе, пальцы чуть дрожат. Потом поднял свою ладонь и прижал к её — через воображаемое стекло. Они не касались — их разделял миллиметр воздуха, — но Мария чувствовала тепло его ладони, как будто он всё же держал её. — А теперь — отойди, — сказал он. Она сделала шаг назад. Он — следом, сохраняя дистанцию. Она — ещё шаг, он — за ней. Так они двигались по комнате: она отступала, он наступал, и между ними всегда оставался один и тот же зазор — призрачный, неуловимый, как сон. — Ты боишься, — сказал он. — Нет. — Боишься, что если коснёшься, то не сможешь остановиться. Она остановилась. Он — тоже. Теперь она стояла в углу, прижавшись спиной к стене, а он — в полушаге, не касаясь. — А ты? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты боишься? Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. — Больше, чем ты можешь представить, — сказал он наконец. И отошёл. Этюд был окончен. Они стояли в разных концах комнаты, тяжело дыша, и не смотрели друг на друга. — Завтра выходной, — сказал Максим, глядя в окно. — Не надо приходить. — Я и не собиралась. — Врёшь. — А ты не указывай мне, что делать. Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах — что-то тёмное, нечитаемое. — Ты будешь думать обо мне все выходные, — сказал он. — И ненавидеть себя за это. — А ты будешь думать обо мне и ненавидеть меня, — ответила она. — Нет, — сказал он. — Я буду думать о тебе и ненавидеть тебя за то, что ты заставляешь меня думать о тебе. Она не нашлась, что ответить. Он вышел, оставив дверь открытой. В коридоре горел тусклый свет, и его шаги гулко стучали по лестнице, удаляясь. Мария осталась одна. Она медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. — Ненавижу, — прошептала она в темноту. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Но почему тогда она уже считает часы до понедельника? Понедельник. Мастерская. Они не разговаривали два дня. Мария не выходила из общежития — читала, учила текст, пыталась не думать. У неё ничего не получалось. Он снился ей в субботу — они стояли в той же репетиционной, и он касался её запястья, но не пальцем, а губами. Она проснулась в холодном поту и до утра не могла заснуть. В воскресенье она набрала его номер — просто чтобы услышать голос. Трубку никто не взял. Она повесила трубку и разбила кружку — случайно или нет, она не поняла. В понедельник она пришла в институт за час до занятий. Он уже был там. Сидел на подоконнике в коридоре, курил. При её появлении не поднял головы. Просто сказал: — Ты звонила. — Нет. — У меня определитель номера. С твоего общежития. Она покраснела — впервые в жизни от стыда. — Случайно, — сказала она. — Случайно не звонят в воскресенье в восемь утра, — ответил он, затушил сигарету и посмотрел на неё. — Зачем звонила? — Я не звонила. — Куликова. — Я сказала — не звонила. Он подошёл к ней. Медленно, как хищник. Она не отступила. Теперь они стояли лицом к лицу, в коридоре, где каждую секунду могли появиться люди. — Ты думала обо мне, — сказал он. — Нет. — Ты думала, и ты ненавидишь себя за это. И меня за то, что я это знаю. Она сжала кулаки. В глазах защипало — от злости, от бессилия, от того, что он прав. — Да, — сказала она вдруг громко, так, что эхо пошло по коридору. — Да, я думала о тебе. И ненавижу тебя. Ты доволен? Ты хотел это услышать? Пожалуйста. Я ненавижу твои руки, твой голос, твой дурацкий одеколон, твою самоуверенность. Я ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать себя слабой. Я ненавижу, что я не могу выкинуть тебя из головы. Я ненавижу тебя, Аверин. Ненавижу. Она замолчала, тяжело дыша. В глазах стояли слёзы — она их не пускала, но они были там, готовые пролиться. Максим смотрел на неё. Спокойно. Без усмешки. Без вызова. — Хорошо, — сказал он тихо. — А теперь скажи, что ты чувствуешь на самом деле. Она замерла. — Что? — Ты сказала, что ненавидишь. А теперь скажи правду. — Это правда. Он покачал головой. Очень медленно. — Нет, — сказал он. — Ненависть — это когда тебе всё равно. А тебе не всё равно. Ты злишься, потому что боишься. Ты кричишь, потому что не знаешь, что делать с тем, что чувствуешь. Ты разбила кружку, потому что не могла дозвониться. — Откуда ты… — начала она и осеклась. — Я был в общежитии. Видел, как ты выносила осколки. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты был… ты видел? — Я стоял под твоим окном. Курил. Думал о тебе. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса — приближались другие студенты. Мария смотрела на Максима. На его руки, висящие вдоль тела — пальцы чуть сжаты. На его лицо — спокойное, но в глазах та самая тьма, которую она боялась увидеть. — Зачем ты пришёл? — спросила она шёпотом. — Хотел убедиться, что ты жива, — ответил он. — И что ты меня ненавидишь. — Я тебя ненавижу, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. И развернулся, чтобы уйти. Но на полпути остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Только не вздумай влюбиться в меня, Куликова. Потому что я не умею любить в ответ. Он ушёл. А она осталась стоять посреди коридора, сжимая лямку сумки так, что она трещала по швам. — Слишком поздно, — прошептала она в пустоту. — Слишком поздно, идиот. Но она всё равно не призналась бы себе в этом ещё очень долго. Продолжение следует.