Ромео и Джульетта

Четвёртая неделя репетиций. Конец октября. Борис Семёнович смотрел на них поверх очков долгим, тяжёлым взглядом. В его кабинете пахло старым табаком и бумагой. На столе — раскрытая пьеса, закладка на сцене прощания. — Вы боитесь, — сказал он. Не спросил — констатировал. Мария сидела на краю стула, выпрямив спину. Рядом, в полуметре, на таком же жёстком стуле — Максим. Он не смотрел на неё. Она — на него. — Ничего мы не боимся, — ответил Максим. — Боитесь, — повторил мастер. — Я вас второй месяц мучаю. Этюды, пластика, текст — всё хорошо. Но там, где нужен поцелуй, вы останавливаетесь. Как вкопанные. Почему? Мария молчала. Она чувствовала, как под рёбрами разрастается знакомый холод — страх, который она не могла контролировать. Она боялась не поцелуя. Она боялась того, что случится после. Что барьер рухнет. Что она не сможет притворяться. — Мы не готовы, — сказала она тихо. — Вы будете готовы никогда, — отрезал Борис Семёнович. — Потому что это не готовность. Это трусость. Вы оба — трусы. Вы боитесь правды. Он встал, подошёл к окну, повернулся к ним спиной. — Я даю вам неделю. Через семь дней я хочу увидеть полноценную сцену. С поцелуем. Не будет поцелуя — вылетаете из курсовой работы. Оба. Поняли? — Поняли, — ответили они хором, как нашкодившие школьники. Мастер махнул рукой — идите. Они вышли в коридор молча. Не глядя друг на друга. Разошлись в разные стороны. Но на следующий день они снова сидели в репетиционной. Мария пришла первой. Она сидела на полу, поджав ноги, и читала пьесу, хотя знала текст наизусть. Ей нужно было чем-то занять руки, глаза, мысли — только бы не думать о том, что сейчас придёт он. Он пришёл. Снял куртку, бросил в угол. Подошёл к окну, закурил — прямо здесь, как всегда. Выдохнул дым в форточку. — Не будем тянуть, — сказал он, не оборачиваясь. — Давай сразу. Текст до поцелуя. Отработаем механику. — Механику? — переспросила она с усмешкой. — Ты про поцелуй? — А что мне про него говорить? Это просто соприкосновение губ. Рефлекс. Ничего личного. Она встала. Подошла к нему. Теперь они стояли у окна, серый свет падал на их лица. — Тогда давай, — сказала она, глядя ему в глаза. — Порепетируем механику. Максим повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах — напряжение, которое она уже научилась читать. — «Прощай, прощай», — начал он текст, глядя на неё сверху вниз. — «Но как мне с вами расстаться?..» Она отвечала — механически, как он и просил. Без чувств. Слова падали в пустоту. — «Расти и будь счастлив, милый мой». Они замолчали. По сценарию сейчас должен быть поцелуй. Максим медленно поднял руку. Положил на её плечо — жёстко, как учитель, который показывает, куда поставить ногу. Вторую руку — на затылок, чуть выше, чем нужно. Пальцы сжались. — Не двигайся, — сказал он. Он начал наклоняться. Медленно. Очень медленно. Мария видела, как приближается его лицо — сначала подбородок, потом губы. Она не закрыла глаза. Смотрела прямо — в его зрачки, которые расширялись с каждым миллиметром. На расстоянии двух сантиметров он остановился. — Не могу, — выдохнул он. — Я тоже, — прошептала она. Он отстранился. Отпустил её. Отошёл к стене, ударил по ней ладонью — не сильно, но глухо. — Чёрт, — сказал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Что с тобой? — спросила она, хотя знала ответ. — Я не могу к тебе прикоснуться, Куликова. Понимаешь? Не могу. Потому что знаю — если коснусь, то уже не смогу остановиться. И это не про игру. Она смотрела на его спину — широкие плечи под тёмной футболкой, напряжённые лопатки. — А если я первая? — спросила она тихо. Он резко обернулся. — Что? — Если я первая прикоснусь? Поцелую? Это будет просто работа. — Не будет, — сказал он. — Ты знаешь, что не будет. Она подошла к нему. Остановилась вплотную. Её грудь почти касалась его груди. Она подняла руку и положила ладонь ему на щеку — там, где начинается щетина. Кожа под её пальцами была горячей, чуть влажной. Максим замер. Не дышал. — Смотри, — сказала она. — Я касаюсь тебя. И ничего не происходит. Это просто кожа. Просто тепло. Просто работа. Она провела большим пальцем по его скуле — медленно, как по стеклу. Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули. — Открой глаза, — сказала она. Он открыл. В них была такая тоска, что у Марии сжалось сердце. — Ты издеваешься надо мной? — спросил он хрипло. — Нет, — ответила она. — Я пытаюсь понять. Если я тебя поцелую — что будет? — Не знаю, — сказал он. — Но я не хочу узнавать. Он взял её за запястье — осторожно, как хрупкую вещь — и убрал её руку от своего лица. Не отпустил. Просто держал, глядя на её пальцы, обхватившие его ладонь. — Посмотри, — сказал он. — Моя рука на твоей. Твоя — на моей. Мы можем это сделать. Мы можем даже поцеловаться. Это будут просто губы. Но после этого мы уже не сможем вернуться туда, где были. Я не хочу тебя терять, Куликова. — Ты меня не имеешь, — ответила она. — Что терять? Он посмотрел ей в глаза. — Возможность тебя ненавидеть, — сказал он. — Это всё, что у меня есть. Она выдернула руку. — Тогда продолжай ненавидеть, — сказала она ледяным голосом. — А я буду ненавидеть тебя. И мы никогда не поцелуемся. Ни на сцене, ни в жизни. Договорились? — Договорились, — ответил он. Они разошлись по разным углам комнаты. Через час их нашёл Борис Семёнович. — Ну что? — спросил он, глядя на них. — Поцеловались? — Нет, — ответил Максим. — И не поцелуемся, — добавила Мария. Мастер вздохнул. Сел на подоконник, закурил — впервые при них. — Знаете, что я вижу? — сказал он, выпуская дым. — Я вижу двух людей, которые так боятся друг друга, что готовы пожертвовать ролью, курсовой, институтом — только бы не признаться. Вы не враги. Вы — сообщники. Вы оба влюблены в свою ненависть, потому что она безопасна. А настоящее чувство — оно страшное. — Мы не влюблены, — сказала Мария. — Я и не про любовь, — ответил мастер. — Я про страх. Вы боитесь. И это единственное, что вас объединяет. Он встал, затушил сигарету о подоконник. — Я меняю задание. Вы будете репетировать сцену прощания без поцелуя. Вообще без прикосновений. Вы — двое, которые хотят коснуться друг друга, но не могут. Как будто между вами стекло. Сделаете — зачту. Не сделаете — вылетите. Выбирайте. Он вышел. Мария и Максим остались вдвоём. — Он знает, — сказал Максим. — О чём? — О нас. О том, что мы делаем. О том, что мы не можем. Мария подошла к окну. Снаружи темнело, фонари уже зажглись, их жёлтый свет падал на мокрый асфальт. — Давай сделаем, как он сказал, — произнесла она, не оборачиваясь. — Будем играть стекло. Это мы умеем. — Умеем, — согласился он. Он подошёл и встал рядом. Они смотрели в окно — не друг на друга. Их плечи почти касались, но не касались. Между ними — миллиметр воздуха. — Стекло, — сказал он тихо. — Стекло, — повторила она. И они стояли так долго, пока за окном не погасли все фонари, кроме одного. Продолжение следует.