Ромео и Джульетта

Декабрь. Институт. Репетиционная на третьем этаже. Вечер. Они репетировали «стекло» уже третью неделю. Борис Семёнович заходил раз в два дня, смотрел молча, кивал и уходил. Ни разу не сказал «хорошо» или «плохо». Только однажды, перед уходом, бросил: — Вы слишком далеко друг от друга. Стекло — это не метр. Стекло — это миллиметр. Вы должны быть так близко, чтобы чувствовать дыхание, но не касаться. Поняли? — Поняли, — ответили они. С тех пор они стояли почти вплотную. Её грудь — в сантиметре от его груди. Его губы — в сантиметре от её губ. Они слышали дыхание друг друга, чувствовали тепло кожи через одежду, видели каждую ресницу, каждую пору. И не касались. Это было хуже любой пытки. --- Сегодня они остались допоздна. Институт опустел, охранник внизу смотрел телевизор. В комнате горела одна лампа под потолком, жёлтая, тусклая. За окнами падал снег — крупный, медленный, как во сне. — Начнём, — сказал Максим. — Начнём, — ответила Мария. Они встали друг напротив друга. Расстояние — десять сантиметров. Он шагнул ближе — восемь. Она — пять. Ещё шаг — три. Теперь их разделяли только два сантиметра. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, с ноткой табака. Он смотрел на неё сверху вниз — глаза в глаза, чёрные в чёрные. — Стекло, — напомнила она. — Стекло, — повторил он. Она подняла руку. Медленно. Пальцы дрожали. Она приблизила ладонь к его щеке — и остановилась в миллиметре. Не коснулась. Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули. — Я чувствую твоё тепло, — прошептал он. — Даже не касаясь. — Я тоже, — ответила она. Она провела ладонью в воздухе вдоль его скулы — не касаясь, только обозначая движение. Он вздохнул — глубоко, прерывисто. — Это безумие, — сказал он. — Это этюд. — Это пытка. Она убрала руку. Сделала шаг назад. Холодный воздух ворвался между ними, и она поёжилась. — Давай заново, — сказала она. — Зачем? У нас всё равно не получается. — Потому что мастер сказал — мы должны быть на миллиметр ближе. — Мы и так на миллиметре. Дальше некуда. — Есть, — сказала она. Она шагнула вперёд — и замерла, когда её грудь почти коснулась его груди. Её лицо — в миллиметре от его лица. Она чувствовала запах его кожи — не одеколона, не табака, а самого его, живого, горячего. — Теперь попробуй, — сказала она. — Подними руку. Не касайся. Он медленно поднял руку. Его пальцы замерли в миллиметре от её щеки. Она видела, как дрожит его рука — крупная, сильная, с длинными пальцами, которые сжимали сигареты, переворачивали страницы пьес, гладили её волосы по ночам в её снах. — Ты красивая, — сказал он одними губами. — Когда не злишься. — А я всегда злюсь, — ответила она. — Значит, я редко тебя вижу. Она улыбнулась — краем губ, быстро, чтобы он не заметил. Но он заметил. — Ты улыбнулась, — сказал он. — Нет. — Улыбнулась. Я видел. — Тебе показалось. — У тебя ямочка на левой щеке. Когда ты улыбаешься по-настоящему, она появляется. Она сжала губы, пряча улыбку. — Не смотри на меня так. — Как? — Как будто я — твоя. — А ты не моя? — Нет. — А чья? — Ничья. Я — актриса. Я играю роль. Ты — роль. Мы — стекло. Он опустил руку. Отступил на шаг. Расстояние между ними снова стало холодным. — Ты права, — сказал он. — Мы — стекло. И стекло не бьётся. — Не бьётся, — повторила она. Они стояли молча. Снег за окном падал, падал, падал. — Я пойду, — сказал он. — Иди. Он взял рюкзак, направился к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь. — Знаешь, Куликова, — сказал он. — Иногда мне кажется, что стекло — это не задание мастера. Это мы сами. Мы строим его между собой, потому что боимся разбиться. Он вышел. Дверь закрылась. Мария осталась одна. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Её щека всё ещё горела там, где миллиметр от его пальцев. Её губы всё ещё помнили его дыхание. — Боимся, — прошептала она. — Но, может, стоит разбиться? Ответа не было.