Ромео и Джульетта

Декабрь. Институт. Репетиционная на третьем этаже. Час дня. Она пришла раньше — хотела несколько минут побыть одной, настроиться. Но дверь была открыта, и внутри уже горел свет. Максим сидел на подоконнике, свесив ноги, и читал книгу. Не пьесу — какую-то толстую, в серой обложке. При её появлении он не поднял головы. Только сказал: — Опоздала на пять минут. — А ты пришёл за десять, чтобы показать, какой ты ответственный. Он усмехнулся — не поднимая глаз. — Я всегда ответственный. Это ты вечно витаешь в облаках. Она бросила сумку на пол, стянула пальто. В репетиционной было холодно — батареи грели еле-еле, и её дыхание превращалось в пар. Она потёрла ладони друг о друга. — Замёрзла? — спросил он, всё ещё глядя в книгу. — Нет. Мне жарко. — Врёшь. У тебя губы синие. Она не ответила. Села на пол, скрестив ноги, достала свой экземпляр пьесы. Страницы пожелтели, корешок треснул — она перечитывала её так часто, что книга разваливалась. Максим спрыгнул с подоконника. Подошёл к столу, где стоял термос. Налил что-то в пластиковую крышку. — Держи, — сказал он, протягивая. — Что это? — Кофе. Чёрный. Без сахара. Ты так пьёшь. Она удивилась. Он запомнил, как она пьёт кофе? Они ни разу не пили кофе вместе. Откуда он знает? — Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — спросила она, принимая крышку. — В столовой ты всегда берёшь чёрный. Без сахара. Я смотрел. — Зачем ты смотрел? Он пожал плечами — демонстративно равнодушно. — Не специально. Ты всегда стоишь в очереди передо мной. Она отпила глоток. Кофе был горячим, крепким, чуть горьковатым — именно таким, как она любила. И от этого почему-то защипало в носу. Она ненавидела, когда кто-то запоминал её привычки. Это делало её уязвимой. — Спасибо, — сказала она коротко. — Не благодари. Просто не хочу, чтобы ты замёрзла и сорвала репетицию. Она хмыкнула, но допила кофе до конца. Крышку поставила на подоконник. — Начинаем? — Начинаем. Они встали друг напротив друга. Расстояние — привычные двадцать сантиметров. Он шагнул ближе — пятнадцать. Она — десять. Ещё шаг — пять. Теперь их разделяли каких-то три сантиметра. — Стекло, — сказала она. — Стекло, — ответил он. Она подняла руку. Пальцы дрожали — от холода или от него, она не разбирала. Приблизила ладонь к его щеке — миллиметр, полмиллиметра. Остановилась. Он смотрел на её пальцы — замершие в воздухе, почти касающиеся его кожи. Его дыхание стало глубже. — Твои руки холодные, — сказал он. — От кофе ещё не согрелись. — Врёшь. — Что ты привязался со своим «врёшь»? Он не ответил. Просто смотрел на неё — сверху вниз, тяжело, с той самой тьмой в глазах, которая появлялась, когда они оставались одни. Она провела ладонью в воздухе вдоль его лица — от виска к подбородку, не касаясь. Он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули. — Знаешь, в чём проблема этого этюда? — сказал он, не открывая глаз. — В чём? — В том, что мы слишком хорошо его играем. Стекло стало реальным. Я больше не знаю, где игра, а где — правда. Она убрала руку. — А что, есть правда? Он открыл глаза. Посмотрел на неё. — Есть, — сказал он. — Но я не уверен, что ты готова её услышать. — А ты готов её сказать? Он шагнул вперёд — так, что теперь их разделял один сантиметр. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, с ноткой кофе — он тоже пил его сегодня. — Правда в том, — сказал он очень тихо, — что я хочу коснуться тебя. Не через стекло. По-настоящему. И это желание сильнее меня. Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. — Тогда коснись, — сказала она. — Не могу. — Почему? — Потому что если я коснусь, то не смогу остановиться. А я не хочу, чтобы между нами было только это. Я хочу больше. Но не знаю, как. Она смотрела на его губы. На то, как они шевелятся, произнося слова, которые она боялась услышать. На крошечную трещинку на нижней губе — он обкусывал её, когда нервничал. — А если я первая? — спросила она. Она подняла руку и положила ладонь ему на грудь. Прямо на футболку. Чувствовала тепло его тела, биение сердца — частое, гулкое. Он вздохнул — прерывисто, как будто его ударили. — Куликова… — Не говори «не надо». Просто стой. Она провела ладонью по его груди — медленно, от ключицы до солнечного сплетения. Он закрыл глаза. Его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки. — Ты дрожишь, — сказала она. — От тебя, — ответил он. Она встала на цыпочки. Её лицо приблизилось к его лицу. Губы — в миллиметре от его губ. — Поцелуй меня, — прошептала она. — Не через стекло. По-настоящему. Он открыл глаза. Посмотрел на неё. В его взгляде была такая мука, что у неё перехватило дыхание. — Не могу, — сказал он. — Можешь. — Не должен. — Аверин. Он наклонился. Медленно. Так медленно, что она чувствовала каждую секунду, каждый вздох, каждый удар своего сердца. Его губы приблизились к её губам — сантиметр, полсантиметра, миллиметр. Она закрыла глаза. Он поцеловал её. Не нежно. Не осторожно. А так, как будто прорвал плотину, которую строил месяцами. Жёстко. Жадно. Его рука обхватила её затылок, пальцы запутались в волосах. Вторая рука — на талию, прижала к себе. Она ответила — не думая, не сдерживаясь. Её пальцы вцепились в его футболку на спине, ногти впились в ткань. Она чувствовала его язык на своих губах, его зубы, которые легонько прикусили её нижнюю губу. Он оторвался первым. Тяжело дыша. Лбом прижался к её лбу. — Вот, — сказал он хрипло. — Сорвались. — Да, — прошептала она. — Этого не должно было случиться. — Не должно. — Мы больше не можем репетировать стекло. — Не можем. Он отстранился. Отпустил её. Сделал шаг назад. — Это ничего не значит, — сказал он. Она посмотрела на него. Губы горели, сердце колотилось, ноги подкашивались. — Ничего, — согласилась она. — Просто репетиция. — Просто репетиция, — повторил он. Они стояли друг напротив друга — на расстоянии вытянутой руки. Стекло исчезло. Но вместо него появилось что-то новое — тяжёлое, вязкое, невыносимое. — Давай сядем, — сказала она. — Поговорим. — О чём? — О нас. О том, что происходит. Он помолчал. Потом кивнул. Они сели на пол, прислонившись спинами к разным стенам — она к одной, он к противоположной. Расстояние между ними — метра три. Как будто им нужно было отдышаться, отвыкнуть друг от друга. — Я не понимаю, что со мной происходит, — сказала она первой. — Я ненавижу тебя. Ты меня бесишь. Твоя манера говорить, твоя самоуверенность, твои вечные сигареты в помещении. Но когда ты рядом… — Что? — спросил он. — Я не могу дышать. Буквально. Воздух становится другим. Как будто его меньше. Он усмехнулся — не криво, а как-то грустно. — Со мной то же самое. Я думал, я один такой идиот. — Нет, — сказала она. — Я тоже идиотка. Он достал сигареты, закурил. Выдохнул дым в потолок. — Мой отец говорил, — сказал он, — что если человек тебя бесит, значит, он тебе небезразличен. Равнодушные люди не бесят. Их просто нет. — Твой отец умный. — Был умный. Он умер, когда я был маленьким. Она посмотрела на него. Впервые он говорил о себе — не о ролях, не о пьесах, не о ней. О себе. — Мне жаль, — сказала она. — Не надо. Давно было. — Всё равно жаль. Он затянулся, затушил сигарету о подоконник. — А у тебя? — спросил он. — Родители живы? — Живы. Мать — актриса. Отец — режиссёр. Они вечно заняты. Я росла за кулисами, с нянями. — Ты поэтому такая… колючая? — Я не колючая. — Колючая, — повторил он. — Как ёжик. Напускаешь на себя, чтобы никто не подходил близко. Она хотела возразить, но не смогла. Он был прав. — А ты? — спросила она. — Ты какой? — Я? — он задумался. — Я — закрытый. Не пускаю никого. Ты первая, кто зашёл так далеко. — Далеко? — До поцелуя, — сказал он. — Я не целовался ни с кем после института. Только на сцене. Она удивилась. — А я думала, у тебя романы на каждом углу. — Это ты на каждом углу. Ты красивая, талантливая, все парни на курсе на тебя смотрят. — А ты смотришь? Он помолчал. — Смотрю, — сказал он. — Больше, чем нужно. Она почувствовала, как к щекам приливает кровь. Отвернулась. — Не надо так говорить, — сказала она. — Почему? — Потому что это всё усложняет. — А по-твоему, сейчас просто? Она не ответила. Они сидели молча. Слышно было, как за окном падает снег — мягко, бесшумно. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса — другие студенты заканчивали занятия. — Нам пора, — сказал он. — Пора, — согласилась она. Он встал, протянул ей руку. Она взялась — и он потянул её вверх, резче, чем нужно. Она влетела в его грудь, ударившись ключицами о его ключицы. — Осторожно, — сказала она. — Не умею, — ответил он. Он не отпускал её. Стоял, держа за обе руки, и смотрел сверху вниз. — Поцелуй меня ещё раз, — попросила она. — Не могу. — Пожалуйста. Он наклонился и поцеловал — коротко, почти целомудренно. В уголок губ. — Хватит, — сказал он. — А то не сможем остановиться. — А кто просит останавливаться? Он отстранился. Отпустил её руки. — Мы же решили — это ничего не значит. — Ничего, — кивнула она. — Просто репетиция. — Просто репетиция. Она отошла к окну, взяла свою сумку. Он — свой рюкзак. — Выйдем вместе? — спросил он. — Нет. Ты первый. Я через пять минут. Он кивнул. У двери остановился. — Куликова. — Что? — Спасибо за кофе? — она усмехнулась. — Я же тебе принёс. — Спасибо, что сорвалась. Мне легче знать, что я не один такой сумасшедший. Он вышел. Мария осталась одна. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. «Ничего не значит, — повторила она. — Просто репетиция». Но губы всё ещё горели. И сердце отказывалось верить в «ничего». --- Час спустя. Институт. Столовая. Она сидела с Катей и ещё двумя девушками, ковыряла вилкой безвкусный рис. Говорили о предстоящей сессии, о курсовых, о том, кто куда пойдёт после выпуска. Мария кивала, но не слышала. Он вошёл в столовую через минуту. С рюкзаком за плечом, с вечной сигаретой за ухом. Его взгляд скользнул по залу — и остановился на ней. На секунду. Потом он отвернулся, взял поднос, встал в очередь. — Опять на вас смотрит, — шепнула Катя. — Как голодный волк. — Он на всех так смотрит, — ответила Мария. — Нет. На тебя — по-особенному. — Тебе кажется. Максим сел за соседний стол — с парнями из их курса. Громко засмеялся чему-то, хлопнул соседа по плечу. Мария видела краем глаза, как он размахивает руками, как улыбается — легко, непринуждённо. И завидовала этой лёгкости. У неё внутри всё кипело. — Куликова, — окликнул он вдруг, через стол. — Ты свой этюд по пластике сдала? Все обернулись. Мария подняла голову. — Сдала, Аверин. А ты? — А я забыл, что он есть. Напомнишь, в чём там задание? Она знала, что он не забыл. Он просто хотел поговорить. На людях. Под видом делового разговора. — Пластический этюд на тему «ожидание», — сказала она сухо. — Ты должен изобразить человека, который ждёт звонка. — А ты что изображала? — Человека, который ждёт, когда его оставят в покое. Несколько человек засмеялись. Максим усмехнулся — криво, насмешливо. — У тебя хорошо получается, — сказал он. — Ждать, когда оставят в покое. Ты это каждый день изображаешь. — А у тебя хорошо получается бесить людей, — парировала она. — Тоже каждый день. — Это мой талант. — С таким талантом далеко не уйдёшь. — А я уже далеко. Сижу напротив тебя. Она почувствовала, как вспыхнули щёки. Катя толкнула её под столом — мол, не реагируй. — Аверин, отстань, — сказала она. — Не порти мне аппетит. — Тебе и так ничего не портит. Ты всё равно не ешь. Он был прав. Рис на тарелке остыл и выглядел несъедобно. Она отодвинула тарелку. — Ты слишком много на меня смотришь, — сказала она. — А ты слишком много на меня реагируешь, — ответил он. Они смотрели друг на друга через два стола. Вокруг болтали, смеялись, никто не обращал внимания. Но для них двоих пространство сузилось до размеров этого взгляда. — Ладно, — сказал он первым. — Мир. Не буду портить тебе обед. Он отвернулся к своим. Мария выдохнула. — Вы как кошка с собакой, — сказала Катя. — То ненавидите, то готовы друг друга сожрать. — Мы ненавидим, — ответила Мария. — Это единственное, что нас объединяет. Вечер. Репетиционная. Снова. Она не планировала возвращаться. Но после столовой ей нужно было побыть одной. Или с ним. Она не знала. Он уже был там. Сидел на полу, прислонившись к стене, и читал ту же книгу. Увидел её, не удивился. — Знала, что придёшь, — сказал он. — Откуда? — Потому что ты не умеешь оставлять дела незаконченными. Она села напротив. Скрестила ноги. — Какие дела? — Наши. То, что случилось сегодня. Ты хочешь сказать, что это было ошибкой. Что мы больше так не будем. Что стекло нужно вернуть. — Откуда ты знаешь? — Потому что я сам это хочу сказать. Но не могу. Она посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось усталым, постаревшим на несколько лет. — Почему не можешь? — Потому что это неправда. Я не жалею. Ни о поцелуе. Ни о том, что сорвался. Ни о чём. — Я тоже не жалею, — сказала она. — Но мы должны жалеть. Потому что если не будем, то перестанем контролировать себя. А это опасно. — Для кого опасно? — Для нас. Для нашей карьеры. Для всего, что мы строим. Он отложил книгу. Подвинулся ближе. Теперь их разделял метр. — А что мы строим, Куликова? Ненависть? Вражду? Стекло? Это всё ненастоящее. Мы строим фасад. А за фасадом — пустота. — Не пустота, — сказала она тихо. — Там мы. Настоящие. Которые боятся. — Чего боятся? — Что если мы перестанем притворяться, то обнаружим, что нам нечего сказать друг другу. Что кроме этой игры у нас ничего нет. Он смотрел на неё долго. Потом сказал: — Это не так. — Откуда ты знаешь? — Потому что сейчас мы не играем. Мы говорим. По-настоящему. И нам есть что сказать. Она не нашлась, что ответить. Он протянул руку и взял её ладонь. Не через стекло — просто взял. Пальцы переплелись. — Это ничего не значит, — сказал он. — Ничего, — повторила она. — Просто жест. — Просто тепло. Они сидели, держась за руки, и молчали. Снег за окном падал, падал, падал. — Нам пора, — сказала она. — Пора, — согласился он. Он отпустил её руку. Они встали. — Завтра репетиция в четыре, — сказал он. — Приду. — Я знаю. У двери он остановился. Обернулся. — Куликова. — Что? — Ничего. Просто хотел сказать твоё имя. Она улыбнулась — краем губ, быстро. — Иди уже, Аверин. Он ушёл. Она осталась. «Ничего не значит», — сказала она себе. Но когда она вышла на улицу и снег упал на её горящие щёки, она поняла: это значит всё. И они оба это знают. Но никогда не признаются. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Потому что признание разобьёт стекло. А без стекла они не знают, как жить. Продолжение следует.