Ромео и Джульетта

Декабрь. Институт. Репетиционная на третьем этаже. Поздний вечер. Сегодня репетиция затянулась до девяти. Они повторяли одно и то же движение — поднять руку, остановиться в миллиметре, провести вдоль лица, опустить. Снова. И снова. И снова. Мария вымоталась так, что ныли мышцы, которых она раньше не знала. Плечи затекли, пальцы онемели. Максим выглядел не лучше — под глазами залегли тени, он постоянно проводил ладонью по лицу, как будто хотел стереть усталость. — Хватит на сегодня, — сказал он, опускаясь на пол. — Я больше не могу. Она села рядом — не слишком близко, но и не на другом конце комнаты. Расстояние — вытянутая рука. Безопасное. — Я тоже, — призналась она. Он достал сигареты, закурил. Выдохнул дым в потолок. — У тебя есть? — спросила она вдруг. — Что? — Сигарета. Дай одну. Он посмотрел на неё с сомнением. — Ты не куришь. — Сегодня курю. Он протянул пачку. Она вытащила сигарету, зажала в губах. Он щёлкнул зажигалкой — огонь дрожал на сквозняке. Она наклонилась, прикрывая пламя ладонью, и их пальцы встретились на секунду. Затянулась — и закашлялась. Горло обожгло, в глазах защипало. — Дура, — сказал он, забирая у неё сигарету. — Не мучай себя. — Отдай, — попросила она, откашлявшись. — Зачем? — Хочу попробовать, как это — дышать твоим дымом. Он посмотрел на неё долго. Потом вернул сигарету. — Не вдыхай глубоко. Просто подержи во рту. Она попробовала снова — на этот раз осторожнее. Дым наполнил рот горьковатым вкусом, смешался со слюной. Она выдохнула — медленно, как учил он. — Лучше, — сказал он. Она улыбнулась — криво, неуверенно. — Учитель. — Я всегда знал, что ты способна на большее. Она затянулась ещё раз — уже почти без кашля. Дым щипал горло, но это было терпимо. Даже приятно — чувствовать то же, что и он. Дышать тем же воздухом. — Почему ты начал курить? — спросила она. Он пожал плечами. — В пятнадцать лет. Думал, это круто. Потом привык. Теперь не могу бросить. — А пробовал? — Раз сто. Не получается. Она докурила, затушила о подоконник. Окурок положила в карман — не хотела оставлять следы. — Расскажи что-нибудь, — попросил он, как в прошлый раз. — Только на этот раз — по-настоящему личное. Не про дождь и танцы на кухне. Про то, что ты прячешь. Она замерла. — Почему я должна? — Потому что я хочу тебя знать. Настоящую. Не актрису. Она молчала. Внутри боролись два голоса — один говорил «не смей, это опасно», другой шептал «он первый открылся тебе, теперь твоя очередь». — У меня был брат, — сказала она тихо. — Младший. Его звали Серёжа. Он не перебивал. Сидел неподвижно, даже дышать стал тише. — Он умер, когда ему было десять. Лейкемия. Мне было двенадцать. Я до сих пор не могу говорить о нём без слёз. Она замолчала. Глаза защипало — она зажмурилась, чтобы сдержать. — Ты не обязана, — сказал он. — Нет, — ответила она. — Я хочу. Она открыла глаза, посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, без тени усмешки. — Я была в больнице, когда он умер. Держала его за руку. Он сказал: «Маша, не плачь. Я буду звездой на небе». И закрыл глаза. А я не заплакала. Я сидела и смотрела на его лицо — белое, спокойное, — и не могла поверить, что он ушёл. А потом пришли врачи, отключили аппараты, и меня вывели. Я так и не заплакала. Даже на похоронах. Стояла с сухими глазами и думала: «За что?» Голос её дрогнул. Она замолчала. — А сейчас плачешь, — сказал он. — Сейчас — да, — прошептала она. По щеке скатилась слеза. Она не стёрла. Он подвинулся ближе. Теперь их разделяли несколько сантиметров. — Ты никогда никому не рассказывала? — спросил он. — Матери — нет. Она сама еле выжила после его смерти. Отцу — тем более. Он ушёл в работу. Друзьям — они не поймут. — А мне почему рассказала? Она посмотрела на него. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь месяцы притворной ненависти. — Потому что ты первый, кто спросил, — сказала она. — Не про роли, не про учёбу. Про меня. Он медленно поднял руку. Пальцы коснулись её щеки — вытер слезу. Нежно. Так нежно, что она закрыла глаза. — Мария, — сказал он. Впервые — не «Куликова». По имени. Она открыла глаза. — Максим, — ответила она. — Можно я тебя обниму? — спросил он. — Просто так. Не для этюда. Не для стекла. Для тебя. Она кивнула. Он обнял её — осторожно, как будто боялся сломать. Одну руку положил на спину, вторую — на затылок, прижал её голову к своей груди. Она слышала, как бьётся его сердце — часто, гулко. — Ты не одна, — сказал он в её волосы. — Слышишь? Ты больше не одна. Она обхватила его руками — сначала робко, потом крепче. Уткнулась носом в его ключицу, вдохнула запах табака, одеколона и чего-то родного. — Я не плакала десять лет, — прошептала она в его свитер. — А сейчас не могу остановиться. — Не останавливайся, — сказал он. — Я здесь. Я держу. Она плакала. Тихими, беззвучными слезами, которые копились годами. Он гладил её по спине — медленно, успокаивающе, и молчал. Не говорил «всё будет хорошо», не обещал того, чего не мог дать. Просто был рядом. Когда слёзы кончились, она отстранилась. Посмотрела на него — его свитер был мокрым на плече. — Извини, — сказала она. — За что? — За сопли. Он усмехнулся — тепло, без насмешки. — Я переживу. Она вытерла лицо рукавом. — Это ничего не значит, — сказала она. — Ничего, — согласился он. — Просто усталость. — Просто слёзы. Они смотрели друг на друга. Его глаза — чёрные, с золотыми искрами — были серьёзными и мягкими одновременно. — Мария, — сказал он снова. — Ты очень сильная. Ты справилась с тем, что не каждый взрослый выдержит. И ты выросла в замечательного человека. Даже если ты колючая и вечно злишься. — А ты вечно куришь и делаешь вид, что тебе всё равно, — ответила она. — Потому что я боюсь, — сказал он. — Как и ты. Просто прячу это за другим. Она взяла его за руку — не через стекло, не для этюда. Просто взяла. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что спросил. За то, что не испугался моих слёз. За то, что ты есть. Даже когда ты невыносим. Он сжал её пальцы. — Спасибо, что рассказала. Я буду хранить это. Никому не скажу. — Я знаю. Они сидели, держась за руки, и смотрели на снег за окном. В комнате было тихо — только батарея шипела и два сердца бились в унисон. — Нам пора, — сказала она. — Пора, — согласился он. Он отпустил её руку. Они встали. У двери он остановился. — Куликова. — Что? — Если тебе когда-нибудь понадобится плечо — моё всегда здесь. Даже если мы будем врагами на людях. Она посмотрела на него. — Твоё плечо воняет табаком. — А твоё — слезами. Она улыбнулась — широко, открыто, впервые за вечер. — До завтра, Аверин. — До завтра, Куликова. Он вышел. Она осталась. Она прижала ладонь к груди — туда, где ещё горело тепло его объятий. Её сердце колотилось спокойно, ровно. Впервые за долгое время. «Это ничего не значит», — сказала она себе. Но губы улыбались. И глаза больше не плакали. Ночь. Общежитие. Комната Марии. Она лежала в темноте и смотрела на потолок. Света спала рядом, её дыхание было ровным, спокойным. Мария прокручивала в голове каждое слово. Каждое прикосновение. Как он вытер её слезу. Как назвал по имени. Как обнял — нежно, надёжно, как будто обещал защищать. «Это ничего не значит», — повторила она. Но внутри, где-то под рёбрами, расцветало что-то тёплое и страшное. Что-то, чему она не могла дать имя. И не хотела. Она закрыла глаза. Ей приснился брат. Серёжа. Он стоял в поле, высоком, золотом, и улыбался. А рядом с ним — Максим. Они держались за руки. — Ты не одна, — сказал Серёжа. — Не одна, — повторил Максим. Она проснулась с мокрыми щеками. Но на этот раз — от счастья. Продолжение следует.