Шумное создание

5 месяцев после. Калифорния / Нью-Джерси. Калифорния. Квартира Энид. Вечер пятницы. Айзек готовил пасту. Он стоял на ее крошечной кухне, закатав рукава свитера до локтей, и помешивал соус в сковороде. Пахло чесноком, базиликом и чем-то уютным, домашним. Энид сидела на барном стуле, поджав ноги, в своей любимой желтой мини-юбке и белом топе с открытыми плечами, и смотрела на него. Она пыталась. Бог свидетель, она правда пыталась. Айзек повернулся к ней через плечо и улыбнулся. - Детка, передай мне соль. Слово резануло слух. Детка. Так ее никто не называл. Уэнсдей называла ее только по имени, и в этом «Энид» было больше интимности, чем во всех ласковых прозвищах мира. Потому что Уэнсдей произносила его как факт. Как единственную константу в хаосе вселенной. Энид протянула солонку. Айзек перехватил ее руку и поцеловал запястье - быстро, невесомо. - Я рад, что ты здесь, - сказал он. - Со мной. Энид улыбнулась. Улыбка вышла механической, натренированной перед зеркалом. После ужина они сидели на диване. Айзек обнимал ее за плечи, его большой палец лениво чертил круги на ее коже. Энид смотрела в экран ноутбука, где шел какой-то дурацкий ситком, но не слышала ни слова. Она думала о переписке. О том, что Уэнсдей написала: «Я представляю его руки на твоей талии... и мне хочется сломать их». Это должно было пугать. Но вместо страха Энид чувствовала облегчение. Уэнсдей чувствовала. Пусть это была ярость, пусть темная, разрушительная - но это было чувство. Это значило, что под ледяной коркой все еще билось сердце. - Ты опять где-то не здесь, - Айзек повернул ее лицо к себе. - О чем думаешь? - О дедлайне, - соврала Энид. Он покачал головой. - Ты всегда о дедлайне. Я тебя теряю, Энид. Ты здесь, но тебя нет. Энид моргнула. В его голосе была боль, настоящая. И она ненавидела себя за то, что не могла ответить на нее. - Прости, - прошептала она. - Я просто... сложная. - Я люблю сложное, - Айзек притянул ее ближе. - Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе. Энид замерла. Она должна была сказать что-то в ответ. Что угодно. «Я тоже» - несколько букв, ложь, которая сделала бы его счастливым. Но ее губы не разомкнулись. Вместо этого она уткнулась лицом в его плечо и глубоко вздохнула. Айзек принял это за «да». Позже, когда он ушел, Энид сидела в темноте с телефоном в руках. На экране горел чат с Уэнсдей. Последнее сообщение - от Уэнсдей: «Страшно - это понимать, что я, возможно, совершила единственную непростительную ошибку в своей жизни, отпустив тебя». Энид нажала кнопку записи. Она не планировала. Просто начала говорить. - Сегодня он назвал меня «детка». Я чуть не расплакалась прямо при нем. Не потому что это было мило. А потому что это не ты. Никто не ты. Он сказал, что любит меня. Я не смогла ответить. Я просто сидела и думала о том, как ты однажды сказала, что я «шумная». И это было самое романтичное, что мне когда-либо говорили. Потому что ты ненавидишь шум, но терпела мой. Ты... В этот момент на заднем фоне хлопнула входная дверь. Видимо Айзек что-то забыл и вернулся. - Энид? Я забыл... О, ты говоришь по телефону? Прости. Я быстро. Детка, я оставил ключи на тумбочке? Энид замерла. Запись продолжалась. - Да, на тумбочке, - ее голос прозвучал неестественно высоко. - Спасибо, милая. Завтра заеду в восемь. Люблю тебя. - ...Пока, - выдавила Энид. Дверь закрылась. Энид посмотрела на телефон. Запись все еще шла. Она поднесла его к губам и прошептала: - Я не знаю, зачем отправляю это. Наверное, чтобы ты знала: он говорит «люблю», а я слышу твой голос, говорящий «шумная». Я схожу с ума, Уэнсдей. Спокойной ночи. Она нажала «Отправить» и швырнула телефон на другой конец дивана, словно он обжигал пальцы. Нью-Джерси. Квартира Уэнсдей. 02:17 ночи. Уэнсдей не спала. Она сидела за печатной машинкой, но не напечатала ни строчки. Перед ней лежал раскрытый блокнот, исписанный одним и тем же словом, снова и снова: Энид. Энид. Энид. Телефон завибрировал. Уэнсдей схватила его быстрее, чем следовало. Она ненавидела себя за этот рефлекс - как наркоман, ждущий дозу. Голосовое сообщение. Она нажала «Воспроизвести» и закрыла глаза. Голос Энид. Тихий, надломленный. «Сегодня он назвал меня "детка"...». Уэнсдей слушала. Каждое слово впивалось под кожу. Она чувствовала, как внутри что-то скручивается - тугая пружина боли и собственнической ярости. А потом она услышала его. «Энид? Я забыл... Детка, я оставил ключи на тумбочке?» Его голос. В ее комнате. Ночью. Он называет ее «детка» и «милая». Он говорит «люблю тебя» так буднично, словно имеет на это право. Пружина лопнула. Уэнсдей вскочила. Телефон полетел на диван. Она схватила со стола первое, что попалось под руку - тяжелое пресс-папье в форме ворона, подарок отца на восемнадцатилетие. Стеклянные глаза птицы блеснули в свете лампы. С диким, почти животным порывом Уэнсдей швырнула пресс-папье в стену. Оно ударилось о кирпич и разлетелось на десятки осколков, осыпавшихся дождем на паркет. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Белая рубашка выбилась из-под жилетки. Волосы растрепались. Впервые за долгое время она выглядела не собранной, не контролирующей - а сломанной. Она опустилась на колени прямо на осколки. Один впился в ладонь, но она даже не заметила. Кровь капнула на светлый паркет. Дрожащими пальцами она подняла телефон с дивана. Уэнсдей (02:23): Он спит в твоей постели? Ответ пришел через минуту. Энид (02:24): Нет. Никогда. Уэнсдей (02:24): Но он хочет. Энид (02:25): Да. Уэнсдей (02:25): А ты? Пауза. Три минуты. Уэнсдей смотрела на экран, чувствуя, как кровь из порезанной ладони капает на экран, размазываясь по стеклу. Энид (02:28): Я хочу, чтобы это была ты. Энид (02:28): Я хочу, чтобы ты была здесь. Чтобы твои холодные руки были на моей талии. Чтобы ты называла меня «шумной» своим раздраженным голосом. Чтобы ты смотрела на меня так, будто я - единственная загадка, которую ты не можешь разгадать. Энид (02:29): Я хочу тебя, Уэнсдей. Всю. Даже ту часть, которая считает себя неспособной любить. Особенно ее. Уэнсдей читала эти слова. Слезы - настоящие, горячие, ненавистные ей слезы - катились по щекам. Она не плакала с детства, когда умер ее скорпион Неро. Уэнсдей (02:31): Я уничтожу его, если он прикоснется к тебе. Я уничтожу любого, кто попытается занять мое место. Это не метафора. Это предупреждение. Энид (02:32): Тогда займи его сама. Приезжай. Скажи мне в лицо то, что пишешь сейчас. Или навсегда замолчи и дай мне попытаться жить дальше. Уэнсдей (02:33): Ты просишь невозможного. Я не могу видеть тебя. Если я увижу тебя, я не смогу уйти снова. А я должна. Ради тебя. Энид (02:34): Ты не ради меня это делаешь, Уэнсдей. Ты делаешь это ради себя. Потому что боишься. Боишься, что я увижу тебя настоящую и разочаруюсь. Боишься, что ты способна на любовь и это сделает тебя уязвимой. Ты трусиха, Уэнсдей Аддамс. Самая большая трусиха из всех, кого я знаю. Уэнсдей смотрела на экран. Слова Энид жгли сильнее, чем порез на ладони. Она не ответила. Она поднялась с колен, отряхнула осколки с брюк, прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Стекло отразило бледное лицо с красными глазами и размазанной тушью. - Ты трусиха, - прошептала она своему отражению. Отражение не ответило. Оно просто смотрело на нее с выражением, которое Уэнсдей не узнавала. Это было лицо человека, который загнал себя в угол собственной гордостью и теперь не знает, как выбраться, не разрушив все, что построил. Она вернулась в комнату, села за печатную машинку. И медленно, мучительно, буква за буквой, напечатала: «Вайпер осознала, что яд, который она копила для защиты, отравил ее саму. И единственное противоядие находилось в руках того самого шумного создания, от которого она бежала всю жизнь». Она вырвала лист, сложила его и положила в конверт. Калифорния. Квартира Энид. Утро. Энид проснулась от стука в дверь. Солнце заливало комнату. Телефон лежал на подушке, экран горел - последнее сообщение от Уэнсдей так и осталось без ответа. «Ты трусиха, Уэнсдей Аддамс». Энид встала, накинула халат и открыла дверь. На пороге стоял Айзек с двумя стаканчиками кофе и букетом желтых роз. - Доброе утро, детка, - он улыбнулся и шагнул внутрь. Энид взяла кофе, посмотрела на розы. На его улыбку. И почувствовала, как что-то внутри нее умирает.