Шумное создание

5 месяцев и 2 недели спустя. Калифорния / Нью-Джерси. Нью-Джерси. Квартира Уэнсдей. Утро. Уэнсдей стояла перед зеркалом в ванной и не узнавала себя. За последние две недели она похудела настолько, что жилетка, раньше сидевшая идеально по фигуре, теперь несколько висела. Ребра проступали под белой рубашкой, как клавиши рояля. Она провела пальцами по лицу - кожа стала сухой, под глазами залегли тени цвета старого синяка. Она не могла есть. Нет, физически она могла. Она заставляла себя - сухие тосты утром, черный кофе днем, иногда яблоко, разрезанное на восемь равных долек, съеденных механически, без вкуса. Но каждый кусок вставал поперек горла. Желудок сжимался, отторгая пищу так же, как ее разум отторгал мысль о том, что Энид там, в Калифорнии, просыпается с кем-то другим. Сегодня она попыталась съесть омлет. На второй вилке ее затошнило. Она едва добежала до раковины. Вытирая рот тыльной стороной ладони, Уэнсдей посмотрела на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела бледная, изможденная девушка с лихорадочным блеском в глазах. - Жалкое зрелище, - прошептала она. - Аддамсы не чахнут от любви. Аддамсы чахнут от яда. Но ты, Уэнсдей, умудрилась превратить любовь в яд. Браво. Она надела свежую белую рубашку. Застегнула до самого горла. Повязала черный галстук - тугой узел, почти удушающий. Жилетка. Брюки со стрелками. Она одевалась как на похороны каждое утро. В каком-то смысле так и было - она хоронила себя день за днем. Телефон лежал на столе. Уэнсдей не прикасалась к нему с той ночи. Она не читала, написала ли еще что-то Энид. Она боялась. Боялась увидеть «прощай» или - что хуже - ничего. Она села за печатную машинку. Руки легли на клавиши. «Вайпер умирала. Не от раны. Не от старости. От голода по теплу, которое она сама отвергла. Это была самая мучительная смерть из всех возможных - смерть от собственной глупости. Она лежала в своем логове, свернувшись кольцом, и представляла...» Пальцы замерли. Она не могла писать, она могла только думать. О том, как Энид смеялась, когда Уэнсдей впервые неохотно позволила заплести себе косички с розовой лентой. О том, как Энид пахла - клубникой, солнечным светом и чем-то звериным, диким, волчьим. О том, как однажды ночью, во время грозы, Энид забралась к ней в кровать и прошептала: «Я боюсь грома, не говори никому», и Уэнсдей не оттолкнула ее. Лежала неподвижно, чувствуя тепло чужого тела, и ненавидела себя за то, что ей это нравилось. Уэнсдей закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: Энид в желтой мини-юбке, смеется, запрокинув голову, а рядом - он. Его рука на ее талии. Его губы, приближающиеся к ее щеке. Желудок снова скрутило. Уэнсдей согнулась пополам, обхватив себя руками. - Я не могу так больше, - выдохнула она в пустоту. - Я не могу. Калифорния. Квартира Энид. Ночь. Энид просыпалась в 03:47 каждую ночь. Без будильника. Просто глаза распахивались, сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталась ледяная пустота. Паническая атака. Она научилась распознавать их. Сначала - холод в конечностях. Потом - ощущение, что стены сдвигаются. Потом - невозможность вдохнуть полной грудью, словно легкие сжались до размера грецкого ореха. Этой ночью было хуже обычного. Энид села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце билось так, будто пыталось проломить ребра и вырваться наружу. Перед глазами плыли черные точки. - Дыши, - прошептала она себе. - Раз, два, три, четыре. Дыши. Техника не работала. Ничего не работало с тех пор, как она отправила то голосовое сообщение. Энид сползла с кровати на пол. Холодный ламинат приятно охладил разгоряченную кожу. Она лежала на спине, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя целой. Невермор. Библиотека. Уэнсдей сидит напротив, читает какую-то книгу на латыни, хмурит брови. Энид рисует в блокноте ее профиль. Уэнсдей поднимает глаза и говорит: «Ты опять занимаешься ерундой вместо подготовки к экзамену. Но в ее голосе нет раздражения. Есть только теплое, спрятанное глубоко под слоями черной ткани и сарказма. Энид зажмурилась. По щекам потекли слезы - горячие, быстрые. Она скучала по ней так, как скучают по ампутированной конечности. Фантомная боль. Ей казалось, что Уэнсдей все еще здесь - стоит обернуться, и она увидит ее, сидящую в углу с прямой спиной и осуждающим взглядом. Но комната была пуста. Телефон завибрировал. Энид дернулась, хватая его с пола. Уведомление. Инстаграм. Айзек отметил ее на фото. Она открыла. Фотография с их вчерашней прогулки: она смотрит в сторону, ветер треплет волосы, Айзек обнимает ее за плечи и улыбается в камеру. Подпись: «Мой лучик света. @enidsinclaire». Энид смотрела на фото. На свое лицо, на его руку. Она выглядела счастливой. Но она знала правду: в тот момент она думала о том, что ветер в Калифорнии пахнет солью и бензином, а в Джерико ветер пах прелыми листьями и дымом. И этот второй запах она отдала бы все, чтобы почувствовать снова. Она нажала «лайк». Потому что должна была. Потому что Айзек ждал. Потому что если она не поставит лайк, он спросит почему, и ей придется врать снова. Телефон снова завибрировал. На этот раз - сообщение. Айзек (03:59): Не спишь? Энид (04:00): Не спится. Айзек (04:01): Я могу приехать. Посижу с тобой. Энид смотрела на сообщение. Она должна была ответить «да». Это то, что делают нормальные люди в нормальных отношениях. Они позволяют заботиться о себе. Но все, чего она хотела сейчас - это лежать на холодном полу и представлять, что она в Неверморе, и что через минуту скрипнет дверь, и войдет Уэнсдей, и скажет: «Ты опять на полу. Простудишься. Вставай». И в этой ворчливой заботе будет больше любви, чем во всех «детках» и «лучиках света» вместе взятых. Энид (04:02): Не надо, я в порядке. Спи. Она отложила телефон и свернулась калачиком на полу. Рука сама потянулась к черному свитшоту, висящему на стуле. Она прижала его к лицу и вдохнула. Запаха почти не осталось. Только ее собственный - слезы, страх, одиночество. - Где ты, - прошептала она в ткань. - Где ты, когда ты так нужна мне. Нью-Джерси. Квартира Уэнсдей. То же время. Уэнсдей не спала. Она сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. Внизу спал город - огни, машины, чужие жизни. В руке она сжимала листок. Она развернула лист. Перечитала строчки, написанные на печатной машинке. «Вайпер осознала, что яд, который она копила для защиты, отравил ее саму...» - Пафосно, - прошептала она. - Слишком пафосно. Нужны простые слова. Она спрыгнула с подоконника, села за стол. Взяла ручку - обычную, шариковую, не перьевую, без претензии. Открыла чистый лист. И написала: «Энид. Я не сплю. Уже три недели я не сплю больше двух часов за ночь. Я не ем. Мои руки трясутся, когда я слышу твой голос в записи. Я разбила пресс-папье, которое мне подарил отец - оно было дорого мне, но твой голос на фоне его голоса был невыносимее, чем потеря любой вещи. Ты была права. Я трусиха. Я боюсь. Я боюсь, что если позволю себе любить тебя так, как ты заслуживаешь, я потеряю себя. Я боюсь, что ты увидишь, какая я на самом деле - не загадочная и сильная, а сломанная и нуждающаяся. Я боюсь, что ты уйдешь, когда поймешь это. И я решила уйти первой. Это было ошибкой. Самой большой ошибкой в моей жизни. И я не знаю, как ее исправить, не причинив тебе еще больше боли. Я скучаю по тебе. Это чувство физическое - как будто мне вырвали ребро и не вставили ничего взамен. Я дышу, но воздух не доходит до легких. Я существую, но не живу. Если ты счастлива с ним - я исчезну. Я обещаю. Я перестану писать. Я перестану слушать твои голосовые сообщения (я сохраняю их все, каждое, и переслушиваю по ночам). Я дам тебе жить. Но если есть хотя бы один шанс из ста, что ты все еще... Я приеду. Скажи только слово. Я брошу все и приеду. Я встану перед тобой на колени - я, Уэнсдей Аддамс, которая не вставала на колени ни перед кем и никогда. Я скажу тебе в лицо то, что не смогла сказать тогда, в Неверморе. Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что это разрушает меня изнутри. Я люблю тебя так, что готова разрушить все, что построила, лишь бы построить что-то новое - с тобой. Твоя (если ты все еще хочешь этого) У.» Она перечитала письмо. Сложила его. Запечатала в конверт. И не отправила. Потому что завтра у Энид день рождения. И Айзек наверняка приготовил что-то особенное. И Уэнсдей не имела права рушить это своим эгоистичным признанием. Она положила конверт в ящик стола, к остальным неотправленным письмам. Их было уже семь. Она легла на диван, не раздеваясь - в белой рубашке, жилетке, брюках. Укрылась черным пледом. Закрыла глаза. И увидела Энид. Улыбающуюся. Счастливую. С ним. Желудок сжался снова. Уэнсдей повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, которая теперь пахла клубникой - она купила этот шампунь месяц назад и иногда мыла им волосы, а потом вдыхала, вдыхала, вдыхала, пока не начинала кружиться голова. - С днем рождения, Энид, - прошептала она в пустоту. - Будь счастлива. Даже если не со мной. И впервые за много лет Уэнсдей Аддамс заплакала во сне, не просыпаясь.