Шумное создание

1 год назад. Невермор. Комната Уэнсдей и Энид. За окном шумели голые ветки деревьев - осень в Джерико всегда была агрессивной, словно природа пыталась сорвать с себя остатки цвета. Энид сидела на своей половине, поджав под себя ноги в ярких гетрах. Перед ней стоял открытый ноутбук с письмом о зачислении в Стэнфордскую школу журналистики. Это было все, о чем она мечтала последние два года. Выехать из этого склепа, нюхать не плесень, а кофе в редакции, писать о живых людях, а не о мертвых. Уэнсдей стояла у окна, заложив руки за спину. Идеально отглаженная черная жилетка поверх ослепительно-белой рубашки. Рукава закатаны до локтя - единственная уступка «небрежности», которую она позволяла себе в присутствии Энид, зная, как той нравится смотреть на выпирающие вены на бледных запястьях. - Ты ведь понимаешь, что это решение не просто географическое перемещение, - голос Уэнсдей звучал ровно, как метроном. - Это отказ. От меня. Энид дернула плечом. На ней был розовый топ с блестками и джинсовая мини-юбка. Контраст между ними сейчас резал глаз даже сильнее обычного. - А ты не можешь сказать: «Энид, я рада за тебя»? - спросила она, ненавидя дрожь в своем голосе. - Почему всегда «отказ»? Почему не «увидимся на каникулах»? - Потому что я не лгу, - Уэнсдей медленно повернулась. Ее глаза, цвета крепкого кофе, смотрели не на Энид, а чуть мимо - на постер какой-то неведомой ей K-pop группы. Она всегда смотрела мимо, когда говорила о самом важном. - Ты уедешь. Тебя завертит этот калифорнийский карнавал плоти и интеллектуальной посредственности. Наши переписки станут реже. Я останусь здесь еще на полгода, затем возглавлю семейное дело в Нью-Джерси. Это конец. Я принимаю это. - А я не принимаю! - Энид вскочила. Когти непроизвольно выскользнули, проткнув подушку. - Уэнсдей Аддамс, я люблю тебя. Я не просто «соседка». Я... твоя. В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то в подвале воет запертое приведение. Уэнсдей сглотнула. Желваки заходили под тонкой кожей. Для кого-то это было бы незаметно, но Энид знала это лицо лучше, чем свое собственное отражение. Она видела эту боль. Но Уэнсдей выбрала оружие, которое ранило вернее ножа, - правду, в которую она верила из-за своих проклятых принципов. - Я не могу ответить тебе тем же, Энид, - произнесла Уэнсдей. Каждое слово падало, как ледяная горошина в жестяное ведро. - Я не создана для любви, это аксиома. То, что ты называешь любовью, во мне вызывает лишь... раздражение и чувство вины. Я не хочу, чтобы ты тратила на меня свое сердце. Оно слишком... шумное. Энид застыла. Ей показалось, что ее ударили под дых. - Ты врешь, - прошептала она. - Ты сейчас врешь, чтобы мне было легче уехать. Чтобы я тебя возненавидела и не плакала в самолете. Я знаю этот твой идиотский альтруизм, замаскированный под жестокость! Уэнсдей подошла к столу. Ее рука легла на ручку ящика, где лежал ее Второй дневник (не тот, что про пытки, а тот, что с засушенной ромашкой, которую Энид подарила ей на первом курсе). Она сжала ручку так сильно, что побелели костяшки. - Уезжай, Энид. Это приказ. Твоему волку нужна стая. А я - одиночка, - сказала Уэнсдей и, не оглядываясь, вышла в коридор. Энид упала на кровать и завыла. По-настоящему. Впервые за годы в Неверморе Уэнсдей Аддамс бежала от этого звука, зажав уши ладонями в туалете на втором этаже, и ее тошнило от осознания собственного благородства.