Шумное создание

4 месяца спустя. Калифорния / Нью-Джерси. Калифорния. Квартира Энид. Айзек был терпелив. Он появлялся ровно тогда, когда обещал. Приносил кофе с овсяным молоком и двумя кубиками сахара - Энид однажды обмолвилась, и он запомнил. Он слушал ее бесконечные монологи о структуре журналистского расследования и никогда не перебивал. У него были карие глаза, в которых отражалось калифорнийское солнце, и привычка поправлять очки, когда он нервничал. Он был идеальным. Именно поэтому, когда он впервые попытался ее поцеловать на набережной, глядя на закат, окрасивший океан в цвета запекшейся крови и расплавленного золота, Энид отвернулась. - Прости, - выдохнула она, и ветер унес ее слова в Тихий океан. - Я... не готова. Айзек не разозлился. Он убрал руки в карманы своей джинсовой куртки и просто кивнул. - Я подожду, - сказал он. - Ты стоишь того. Энид смотрела на океан и ненавидела себя. Ненавидела за то, что в момент, когда его губы приблизились к ее, она почувствовала не бабочек в животе, а ледяной укол где-то под ребрами. Словно призрак пальцев Уэнсдей коснулся ее позвоночника и прошептал: «Не смей». Этой ночью Энид лежала в постели и смотрела на черный свитшот, висящий на спинке стула. Он смотрел на нее как безмолвный страж. Как напоминание о том, кому на самом деле принадлежало все - ее смех, ее страх, ее сердце, бьющееся сейчас где-то в горле. Она взяла телефон. Открыла чат с Уэнсдей. Сообщение, отправленное Уэнсдей три недели назад, все еще висело непрочитанным грузом. Энид не открывала его специально - растягивала, как последнюю сигарету. Там было всего одно слово: «Инстаграм». Энид знала, что Уэнсдей видела фото с Айзеком. И это единственное слово было ее способом спросить: «Кто это?», не задавая вопроса. Язык Уэнсдей Аддамс - это язык шифров и удушающей гордости. Энид не ответила тогда. Она не знала, что написать. «Это парень, который пытается меня поцеловать, но я представляю твои холодные руки» - звучало как приговор им обеим. Вместо этого Энид нажала кнопку записи голосового сообщения. Она лежала в темноте, свет от экрана падал на ее лицо, делая его бледным, почти как у Уэнсдей. - Привет, - прошептала она. - Я знаю, ты не любишь голосовые. Ты говорила, что это «варварство и леность ума». Но я... я пьяна, кажется. Или просто устала. Айзек сегодня хотел меня поцеловать. Она замолчала. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. - Я не смогла, Уэнсдей. Я не могу. Прошло четыре месяца, а я все еще ищу твой силуэт в каждой черной машине, проезжающей мимо. Это ненормально. Ты сказала, что не создана для любви. Но что мне делать с тем, что я создана для любви к тебе? Куда это деть? Палец завис над кнопкой «Отправить». А затем она услышала стук в дверь. - Энид? Ты не спишь? - голос Айзека был приглушен деревом. - Я купил тот чай, который ты любишь. С ромашкой и лавандой. Можно я зайду? Энид дернулась. Телефон выскользнул из пальцев. Она подхватила его и, не глядя, нажала кнопку отправки - просто чтобы спрятать улику. - Да, заходи, - сказала она, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. Айзек вошел. В комнате было темно, горел только ночник в форме кактуса. Он поставил чай на тумбочку и сел на край кровати. Его рука легла поверх одеяла, туда, где должно было быть ее колено. - Ты плакала, - сказал он. Это был не вопрос. Энид молчала. - Эй, - Айзек наклонился ближе. - Я не знаю, кто разбил тебе сердце до меня. Но я могу его склеить. Дай мне шанс. Он снова потянулся к ней. На этот раз Энид не отвернулась. Она закрыла глаза. Нью-Джерси. Квартира Уэнсдей. Телефон завибрировал на столе, прервав тишину, в которой Уэнсдей перебирала струны виолончели. Она взглянула на экран. Уведомление от «Шумного Создания». Голосовое сообщение. Уэнсдей замерла. Смычок повис в воздухе. Она ненавидела голосовые сообщения. Она считала их проявлением слабости - неспособности оформить мысль в текст. Но это была Энид. Она нажала «Воспроизвести». Первые секунды - только дыхание Энид. Неровное, влажное. Уэнсдей почувствовала, как напрягается каждая мышца в теле. «Привет... Я знаю, ты не любишь голосовые...» Уэнсдей слушала. Голос Энид проникал под кожу, как сотня крошечных игл. Когда Энид сказала про Айзека, Уэнсдей почувствовала, как желчь подступает к горлу. Когда Энид сказала про черные машины, Уэнсдей закрыла глаза. А потом... Стук в дверь на записи. «Энид? Ты не спишь?» - мужской голос. Мягкий. Слишком близкий. Уэнсдей открыла глаза. И запись оборвалась. Уэнсдей сидела неподвижно ровно тридцать секунд. Затем она медленно положила телефон на стол экраном вниз. Поднялась. Подошла к виолончели. И одним резким движением провела смычком по струнам с такой силой, что самая тонкая струна лопнула с противным, визжащим звуком, похожим на крик раненого животного. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Белая рубашка прилипла к спине. Жилетка давила на ребра. Она схватила телефон. Уэнсдей (23:47): Кто он. Не вопрос. Приказ. Требование. Ответ пришел через четыре минуты. Четыре минуты, в течение которых Уэнсдей мерила шагами комнату, чувствуя, как внутри закипает что-то темное, древнее. Энид (23:51): Его зовут Айзек. Он хороший. Уэнсдей (23:51): Хороший не значит подходящий. Энид (23:52): А кто подходящий, Уэнсдей? Ты? Ты, которая сказала мне уезжать? Ты, которая даже не пишет мне первая? Уэнсдей смотрела на эти слова. Пальцы дрожали. Уэнсдей (23:53): Ты заслуживаешь тепла. Я - холод. Я не имею права тебя удерживать. Но слышать его голос в твоей комнате ночью - это пытка, которую я не заслужила. Энид (23:54): Ты сама выбрала это. Уэнсдей (23:55): Я выбрала тебя. Я выбрала, чтобы ты жила. Я не выбирала чувствовать то, что я чувствую сейчас. Это... неконтролируемо. Меня тошнит от мысли, что он касается тебя. Я представляю его руки на твоей талии с той фотографии, и мне хочется сломать их. Каждую фалангу. Это отвратительно. Это слабость. И это твоя вина. Энид (23:56): Уэнсдей... Энид (23:57): Я не могу перестать думать о тебе. Когда он был рядом сегодня, я представляла тебя. Твои руки. Твой запах. Твой голос, когда ты злишься. Я больна тобой, Уэнсдей. И мне страшно. Уэнсдей (23:58): Страшно - это когда я просыпаюсь в три часа ночи и тянусь к твоей половине кровати, которой здесь нет. Страшно - это знать, что ты в трех тысячах миль отсюда и с каждым днем становишься все более чужой. Страшно - это понимать, что я, возможно, совершила единственную непростительную ошибку в своей жизни, отпустив тебя. И теперь я должна жить с последствиями. Энид не ответила. Уэнсдей ждала, глядя на экран, пока он не погас. Она встала, подошла к книжной полке и достала рисунок спящей Энид. Провела пальцем по контуру ее волос. - Я не могу, - прошептала она в пустоту. - Я не могу без тебя. Но я не знаю, как это остановить. В Калифорнии Энид лежала на подушке, мокрой от слез, и смотрела на погасший экран. Айзек ушел, почувствовав, что она не здесь. Она была за три тысячи миль, в холодной квартире с кирпичными стенами, где девушка в белой рубашке и жилете смотрела на ее рисунок и впервые в жизни признавалась себе в том, что любовь - это не слабость. Это единственное, что делало ее живой.