Возвращение

Сближает все — и встреча, и разлука.

Сближает все — мгновения и года.

Зачем тогда бежим мы друг от друга,

Стараясь чувства скрыть на долгие века?

Случайное стечение обстоятельств или настоящее рождественское чудо? Та же Швейцария, тот же Исаев, тот же декабрь 1950 года. Наступил день долгожданного возвращения. Мужчина стоял у здания госпиталя. Он бы предпочел остаться в нем, но после тщательного осмотра его вывели на улицу на мороз и больше зайти не давали. Но ничего, дольше пяти лет он уж точно не простоит, можно и подождать. Полдень потихоньку сменялся на вечер. Что ж такое?! Где он? Максим уже успел досконально изучить свою относительно новую машину, докурил неполную пачку сигарет, прогулялся по окрестностям. Утомительное, изматывающее ожидание, которое досаждало даже такому человеку как он, а ведь у Исаева была отличная выдержка. Вскоре он и вовсе отпустил ситуацию, задумываясь, — а не проще уж завтра приехать, — сел обратно в автомобиль и стал ловить радиоволны, стремясь найти ту, по которой транслировались какие-нибудь озорные, звонки песни. Именно такая музыка отлично помогала ему бороться со сном, ведь крайне неловко проспать столь важный момент. Занятно. Так занятно, что, когда он наконец оторвался от поисков и решил посмотреть вперед через лобовое стекло, он увидел какого-то худющего старикашку с тростью в одной руке и портфелем в другой. Он также носил очки, которые ему пришлось снять и протереть, ведь они запотели от перепада температур. Жаль его, наверное, многое перенес. Даже пара мелких шрамов на лице есть. Но стоит отметить, одет он по моде. Иностранный костюм, широкоплечное прямоугольное пальто нараспашку, небрежно замотанный шарф, неплотно обвивающий тонкую шею этого человека, и аккуратная черная шляпка. Экий красавчик этот дедуля. Только он с подозрительной уверенностью подходил все ближе и ближе к машине Брунна. Сначала его это напрягло, но позже он разглядел что-то знакомое в этой фигуре. Неужели…? Максу пришлось выйти, чтобы убедиться в этом, но тот человек резко остановился после этого. Встал как вкопанный и ни шагу — ни вперед, ни назад. Лишь его пристальный взгляд пытался что-то сказать, но не мог. Помутневшие глаза без какого-либо огонька — абсолютно ничего не читалось в них. Эмоций тоже никаких не было. Полный ноль, одни сплошные отчаяние и боль, и хорошо, что хотя бы так, а не тотальная апатия, иначе уж совсем жутко было бы. — Здравствуй, дорогой. Ты ли это? — а голос «пожилого» джентльмена звучал куда моложе. — Не может быть… — теперь и Максим не смел шелохнуться. — Может, — ответил ему мужчина. — Позвольте, может я вас с кем-то путаю? — Не признаешь? Вальтер Фридрих Шелленберг. Не слышал о таком? — Слышал, но… — А я вот очень хорошо его знаю. Лучше всех, — и вот появилась эта искорка во взгляде, пухлые губы растянулись в улыбке. Он словно вновь ожил. Конечно, не как в былые времена, но он рассмеялся, да к тому же так искренне, с такой непередаваемой радостью, которую он был готов разделить только с человеком, стоявшим напротив него. Шаг, другой шаг, еще несколько шагов. Темп их сближения ускорялся, пока резко не стал равен нулю. Почти вплотную они подошли к друг другу. — Скучал за мной, а? — Ни в коем случае. — Очередная ложь, Штирлиц, — его фамилию он не смел произносить в полный голос, поэтому прошептал ее ему на ухо, словно мурлыкая. — А вот у меня для тебя столько всего интересного и не очень есть. Теперь и жизни не хватит рассказать все. — Судя по твоему виду, тебе и впрямь будет недостаточно. — Вот так ты своих приятелей встречаешь? Ну, не суть, поехали, — тут же он сделался угрюмым. Его явно глубоко ранили такие слова. Он молча сел вперед на пассажирское кресло, отбросил портфель назад и приказал вести машину куда угодно, но только не домой. Мгновенно пришло осознание того, что вдруг стало подозрительно непривычно свободно, хотя салон автомобиля был достаточно тесным. Нет, не в просторах дело. Хочешь в магазин — поезжай в любой, изволишь погулять — приходи куда душе угодно: парк, улица, лес, сквер, проголодаешься — дома наверняка ждет что-то вкусненькое. Дома… даже дом есть. Теплое, родное место, где не надо будет носить грязную форму, где можно позволить легкий беспорядок, где можно обустроить интерьер на свой вкус. Вот такая ты свободная жизнь? А впрочем, ему уже доставляло радость беспрепятственно совершать разные телодвижения. Оказывается, даже в мелочах можно найти счастье. — И все? Где твой запал рассказчика, Вальтер? Или мне следует обращаться к тебе иначе? — спросил Исаев после пары минут поездки в тишине. — Да, я имени не менял. К сожалению… то еще клеймо, понимаешь? А теперь иначе никак. За мной следят, мне теперь уже ни за что не скрыться. Захочу убежать — поймают. Даже если сейчас ко мне не приставили охрану, то это еще не значит, что мне все дозволено. Им все известно, каждый мой шаг контролируется. Но ничего, мы скоро вновь переезжаем. Тоже под надзором из-за меня, но, думаю, когда-нибудь все уладится. На новом место будет лучше, очень хочу надеяться на это. — Кто следит? Куда уезжаем? Ты уж определись. То молчит словно рыба, то болтает без умолку, да еще так, что ничего не поймешь. Конкретика, мне нужны факты. Тебе так привычней может? По порядку, пожалуйста. — Хорошо, я тебя услышал. Я, наверное, погорячился, ты уж прости старика, — вот проглядывается огромное горе в глазах этого человека, а звонкий смех точно норовит заявить об обратном. — Видишь ли, милый, я попадаю в категорию особо опасных лиц. Смотри, не боишься с таким ехать? — По правде говоря побаиваюсь. Вдруг это не трость, а замаскированное ружье? — Ну ты и юморист, Макс. Я страдаю, а он шутит. Смейся, смейся пока можешь. Говорят, смех жизнь продлевает. — А я слыхал, что от смеха толстеют. — Оно и видно. Один — один, Брунн, — Шелленберг похлопал его по плечу и тут же улыбка пропала с его лица, которым он так мастерски владел. — Так вот, на чем мы остановились? Особо опасное лицо, военный преступник, да-да. Я все еще поражаюсь их наглости! Ты им все, а они тебе в душу плюют. А ведь мне известно, что некоторые и хорошего мнения обо мне. Лицемеры. Хотя у них нет выбора, не им вершить мою судьбу, они лишь заложники категоричной черно-белой системы. Серого не бывает. Миру я стал известен как враг и мы не можем больше здесь находиться, двери этого государства теперь навсегда закрыты мне. — А куда открыты? — Италия. Замечательный город Турин на Северо-Западе. Ты знаешь, а очень удобно получается, там ведь развитая медицина, там есть много больниц. Со здоровьем туго, оно и видно. Меня оттого и освободили досрочно, но об этом я уже писал, тебе все известно. — Да, было дело, но мне кажется есть у тебя свои подводные камни. И все же я до сих пор поражаюсь лояльностью твоих надзирателей. Других бы не пожалели. Значит, тебя там в какой-то мере оценили, как ты и хотел. — Они и меня не особо лелеяли, особенно британцы. По горло теперь сыт их высокомерием, и после этого люди еще смеют приписывать немцам жестокость? Имеют право, но не мы одни грешники. — Но ведь выпустили ни смотря ни на что. А чем же тебе так насолили бедные англичане? — Да так… пустяки, — ответил он, точно отмахнувшись от него.  — Ладно, выпустили и на том спасибо… К слову, куда мы едем? Или это секрет? — он получил кивок головой в качестве ответа. — Как скажешь, я доверяю твоему выбору. Нам долго еще? Может у тебя есть что-то на уме, расскажешь? Я так давно не слышал никаких интересных вестей. Меня словно отрезали от мира сего, я чуть не умер от изоляции. Хорошо хоть письма не были под запретом, хотя моя профессиональная интуиция подсказывает, что их читали, возможно не все, выборочно, но сути не меняет. Я поэтому и писал несколько завуалированно, даже порой обращаясь к вам с Ильзе как к паре, изволь так выразиться… Покурить не найдется? На «Кэмэл» не рассчитываю, но хоть что-нибудь. У нас было туговато с табаком. Одно движение руки Макса и у Вальтера оказалась целая, никем не тронутая, пачка его любимых американских сигарет, которую Брунн придумал купить пока гулял и ждал его. Он и подумать не мог, что бывший подчиненный сможет предусмотреть такое и проявит подобную заботу. Чего уж говорить, немец и вовсе не рассчитывал, что Исаев останется с ними, что примет его сторону. Разглядывая привычного ему верблюда на упаковке, Шелленберг наслаждался этим моментом. После всего того, через что он прошел, ему больше всего на свете хотелось оказаться с близкими, там, где безопасно, там, где тебя ждут, там, где ты не ценный объект, а родной человек. — Я даже не знаю с чего начать. До сих пор не могу поверить во все происходящее, все ощущается словно сон, долгий затяжной сон. Может я в коме и это какое-то видение? Может я на конспирационной квартире гестапо вижу очередной бред? — Это явь, Макс, — Вальтер легонько ущипнул его за щеку — единственное место, которое не было защищено одеждой, — видишь? Но зря он посмотрел в его сторону, хотя это бы все равно произошло рано или поздно. Шелленберг не мог отвести от него взгляд. Это ведь уже не тот человек, которого он знал. У Штирлица была лишь прядь седых волос, его холодные серо-голубые глаза всегда казались такими яркими, а как шпиону нравилось его вечно задумчивое, подтянутое, чистое лицо… Это не он. Это не Штирлиц. Сбоку, за водительским креслом, сидел совершенно иной человек. Полностью седой, с выцветшим взглядом, который хранил все его тяжелое прошлое, а лицо его было в морщинах да шрамах. Попросту больно смотреть на него, особенно, когда есть с чем сравнить. Но и отвернуться он был не в силах, будто очи нарочно примагнитились к лику былого коллеги. — Ты курить хотел, нет, передумал? — отвлек его Брунн. — Весна сорок пятого года… налет… бомбоубежище… — бормотал он, пытаясь уцепиться за свои воспоминания. — Точно. Ты все также не даешь мне уйти в себя. Вот теперь верю, что ты тот человек, которого я знал как Штирлица. Теперь я узнаю своего штандартенфюрера. — Были сомнения? — Нет-нет, все в порядке. Наконец-то Вальтер успокоил себя и вернулся к тому, что он уже несколько минут собирался сделать. Хотя окошко в машине, с той стороны, где сидел Шелленберг, было полностью открыто, в салоне все равно стоял запах табачного дыма. «И чего он меня разглядывал? Неужели я так сильно изменился? И что за дилемма о том, кто я, Штирлиц или нет? Странный он какой-то. Но чего греха таить, мне кажется, что и я начну высматривать в нем всевозможные изменения. Людям свойственно проявлять интерес к другим, особенно, если это их знакомые. Хотя я даже мельком уловил, что что-то не так, я ведь даже не признал его. Ох, Вальтер, тебе бы и курить не стоило, но это совершенно не мои заботы, так? Пусть курит, мне ведь не мешает. Это тебе не с гестапо ехать, помнишь, Максим? Лучше бы я напрочь забыл, но я слишком хорошо помню те дни, каждая деталь отложилась в голове. А сейчас ничего, пустяки. В общем, мне даже приятен запах его сигарет, уже как что-то родное», — после этих мыслей, на его лице нарисовалась улыбка, которую его пассажир не мог не уловить, но вот объяснения ей он так и не нашел. В итоге, они так и не заговорили о своем. Ни Макс, ни Вальтер не могли начать. Даже сейчас, когда они уже приехали, молчание на эту тему продолжалось. — Мы на месте. Можешь выходить. — Озеро? Я так и думал. Вы, случаем, не сюда ходили с Инго? Он писал мне в последнем письме о вашем походе. Жаль, я не смог ответить. Я был в ужасном состоянии, честное слово. Да и сейчас не лучше. — Да, оно самое. Так что, выходишь? Они покинули теплый салон автомобиля. На улице все еще шел снег, кажется, даже сильнее, чем до этого. К счастью, не было ветра. Крупные белые хлопья падали на их головы, задерживались на какое-то время и все же таяли. Не таял только крепкий лед озера, к которому они подходили. Да уж, осенью это место было приятнее и куда теплее, хотя багровый закат грел, так сказать, визуально. Красный цвет ведь всегда ассоциируется с чем-то горячим. — Стой, Макс, чуть медленнее, пожалуйста! Брунн, стоявший уже на берегу у самого льда, обернулся. Позади него плелся Вальтер, неумело обращаясь с тростью и пытаясь определить ей самое удобное для него положение. Не сказать, что сугробы были глубокими — Максим в России видал и побольше — но их было достаточно, чтобы воспрепятствовать нормально ходить, что ему давалось с трудом даже на ровной дороге. Болезнь прогрессировала с неимоверной скоростью и требовала безотлагательного лечения. Она забирала у него все силы, которые он тратил на вечную, почти бессмысленную, борьбу с ней. Мужчина заметно ослаб. — Теперь уж ты постой, — сказал Макс, когда Шелленберг наконец-то дошел до него. — Дай посмотреть на тебя. Вальтер, тщетно пытаясь скрыть усталость, встал напротив него, опираясь на трость. Ему хотелось провалиться сквозь землю, только бы никто не видел его в таком состоянии. Он неустанно мямлил, что все хорошо, что все в порядке, но про себя понимал, что на обмане долго не протянешь, однако, иначе он не мог сказать. Ему было понятно, что глаз Макса отлично натренирован и способен распознать самые мельчайшие изменения. По ощущениям, русский разведчик читает его словно книгу. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, а он не переносил подобного. В глубине души он знал, что слаб, но за годы работы он принял такой самоуверенный образ, что наивно поверил ему и принял за истину. Именно поэтому в данный момент он почувствовал такой резкий диссонанс. Мужчина привык все скрывать, даже от самого себя. Он давно потерялся в собственной лжи. Что он любит, кто ему нравится, как он себя чувствует, как у него дела — да разве он знал честные ответы на все эти вопросы? С трудом немец мог ответить на вопрос кто он. И то его ответ — Вальтер Шелленберг — значил совсем не то. Кто такой этот Вальтер Шелленберг? Точно имя нарицательное для главы шестого управления РСХА, отвечающего за внешнюю политическую разведку. А этот шпион мог принимать несколько десятков других образов. Где настоящий он? Словно исчезла его первоначальная личность и теперь он представляет собой субстанцию из сотен разных, которые даже могли противоречить друг другу. Ну и после такого кто-то продолжит думать, что ему под силу признаться о своем самочувствии? Признаться в слабости… кто он такой для этого? — Долго еще? — грубо спросил он, впиваясь тонкими пальцами в рукоять трости. — Замерз? Вальтер отрицательно покачал головой. — Врешь, даже сейчас врешь… ты прекрати это. В глаза мне смотри. Я сколько получал от тебя лживых признаний что все хорошо?! Ты погляди на себя. Весь то ли желтый, то ли серый, черт знает. Глаза не видят, ноги не ходят, а как ты похудел! У тебя на лице кожа хоть есть или я сейчас на голый череп смотрю, м? Вальтер, ты прекращай, правда. Довольно геройства. — Беспокоишься? — он отвечал с тем же холодом, будто слова Брунна его ничуть не тронули. — Нет. Те, за кого я по-настоящему беспокоился давно мертвы. А у тебя есть еще живые близкие, вот их мне жаль чисто по-человечески. Другие в тебе души не чают, ждут, переживают, а он так бесстыдно врет им. На что ты надеешься? Рак почти неизлечим, а ты все тянешь — неожиданно для своего собеседника заключил Исаев. — Ты же в Италию на операцию, так ведь? Или планируешь прям за рабочим столом подохнуть? — А ты угадал. Ты слишком хорошо знаешь меня. — Как понимать «угадал»? С чем? Ты же долго не протянешь если будешь все откладывать. Пойми, тебе есть ради кого жить. Оставь свои гордость и эгоизм на потом. Или тебе лучше с ними в гробу, чем жить без них? — Да ты кто такой, чтобы меня хоронить раньше положенного, а?! Мерзкий ты человек, Макс, я давно это понял. Но мне приятно, что ты за меня беспокоишься, как бы ты того не старался скрыть, за это хвалю конечно. Только не стоит впредь. Я не нуждаюсь в жалости. — В ней — нет, в лечении — да. — Ни слова больше про лечение, понял? Идем, я хочу пройтись, вот, вокруг озера. Теперь впереди был Шелленберг. Несмотря на то, что идти ему было не легче, чем до этого, он старался не сбавлять темп. Злость и обида прожигали его. Если бы дело было лет пять назад, то Брунн, бывший Штирлиц, поплатился за такой нахальный тон. Только ныне они вне рабочих отношений, начальников и подчиненных нет, а значит они на равных. — Как там дети? — уже мягче спросил Вальтер, стараясь сменить тему. — Я начну рассказывать только после тебя. Я не могу понять, ты вроде часто переживал о собственном здоровье, не считая последних дней войны, что с тобой случилось сейчас? Тебе что-то угрожает? Я понимаю, шансы не велики, будем честны, но если терять нечего, то может стоит? — Исаев тоже стал говорить без прежних наездов. — Нет. Послушай меня, милый Макс, ты ведь всегда меня понимал, я бы даже сказал, что ты единственный, кто был способен на это и, я надеюсь, что сейчас ты тоже все поймешь, — он стал идти медленнее, все же силы были на исходе, а тут еще вызывают на откровенный разговор. — Тебе известно, что я был приговорен к шести годам тюремного заключения, так? Тебе также известно, что я по состоянию здоровья был досрочно освобожден. Но ты думаешь, что это их доброта, что их так беспокоило мое состояние? Ничего подобного. Знаешь, я лучше бы умер, честное слово. Думаю, тебе знакома эта ситуация, когда так хочется на тот свет, лишь бы избавить себя от всех страданий. Эгоизм в какой-то мере, ты прав, но почему бы и нет? Первый и последний раз в жизни был бы простительным, — он горестно улыбнулся и тут понял, что уже ничего не видит из-за запотевших очков, которые к тому же были в каплях воды. Мужчина еще не привык к ним, особенно к использованию на улице, поэтому тут же убрал их в футляр, который лежал во внутреннем кармане пальто. Видит плохо, но не хуже чем в мутных очках. — Другое дело. Так вот, себя оправдать мы горазды, но ты же ждешь, я знаю, ты ждешь ответа. До поры до времени, я и впрямь старался следить за здоровьем, ты верно запомнил, но это было не дольше, чем до сорок восьмого года максимум, когда мне вынесли окончательный приговор. Я не говорил, но я ведь даже не был там лично. Максим вопросительно посмотрел на него. Как это так? Неужели еще тогда его состояние так подкосило? Ладно, если быть честным, Исаев заметил ухудшения в конце сорок четвертого. А в общем Вальтер всегда выглядел болезненно, это у него с детства ослабленный иммунитет, но все же был период, когда немецкий шпион выглядел здоровым, лицо имело приятную округлость, и держался он бодрячком. — Да-да, ты все верно услышал. Меня ведь еще тогда беспокоили проблемы с желчным, да и остальное не лучше. Состояние было настолько тяжелым, что пришлось экстренно оперировать меня. И вот с этого момента я понял, что лучше бы меня казнили вместе с остальными… — Было так плохо? Почему же ты отрицал это? — Плохо, ой как плохо, Макс. Не то слово. Я не мог понять их действий, да и до сих пор не могу. Если я так нужен им, а я нужен, ведь знаю очень много и могу быть полезен, то, разумеется, им выгодно спасать меня. К ценному информатору должно быть соответствующее отношение. Хорошо, вот они и отправили меня в госпиталь. А дальше? Я разве вещь, которую можно подлатать и пользоваться дальше? Что-то вырезали, я даже не уверен и в этом их действии, а потом начали лечить. Замечательное лечение. Думаю, наш «товарищ» Мюллер на своих конспирационных квартирах проводил операции такого же качества. В общем поиздевались надо мной как смогли, до сих пор ощущаю себя подопытным кроликом. А ведь самое мерзкое это то, что они впрямь называли это лечением, хотя на деле каждое их действие лишь умертвляло меня, медленно, но верно. Видимо, я перенял от них это убеждение мол «все в порядке». Итог их помощи выразился в моей коме. И вот совсем недавно, в связи с очередным ухудшением моего состояния они вывезли меня в Швейцарию, но и отсюда меня уже выгоняют. Вот так всегда, стараешься, убиваешь свое здоровье, рискуешь жизнью, а они выставляют тебя за порог, потому что ты… да просто потому что попал под раздачу и носил погоны бригадефюрера. Вот и все, такие дела. — И поэтому ты боишься, что тебе сделают только хуже и во второй раз? Интересный парадокс. Ты боишься смерти, но при этом добровольно бежишь от врачей. — Умница, опять понял. Как же мне не хватало тебя, если бы ты знал. Я никому и никогда не говорил таких слов, даже Ирэн, хотя я и любил ее, очень любил. Дружба ведь всегда отличается от любовных отношений. Бывает, то, что расскажешь товарищу, никогда не скажешь жене. А нам кому говорить? Только друг другу. Хотя я не уверен, что мы друзья, я не то чтобы сильно верю в дружбу, чуждое понятие. Не жду доверия в ответ. Только ты почему-то наперекор всему — морали и логике — остаешься здесь, рядом. Мне приятно, но понять не могу. Может потому что мы были врагами? А были ли? В любом случае в таких отношениях нет места предательству. Наверное поэтому мне так нравится твое общество, Макс. — Понять-то можешь, ты ведь только что дал ответ на свой вопрос. Ты точно также мне все прощал, также ухаживал за мной и также переживал, когда я слег. Мне тут Инго рассказал, как ты расспрашивал обо мне. Было? — А мне он тоже кое-что передал. Скучал все же? Было? — Шелленберг протянул Исаеву листок, сложенный напополам четыре раза. Ему даже не понадобилось его полностью развернуть, чтобы догадаться, что это были те самые стишки. — Два — два? — ухмыльнулся Брунн. — Выходит, что так. Хорошо, про детей я узнаю от них самих, а то мы что-то отошли от темы. Теперь, пользуясь случаем, пока мы наедине, ты лучше скажи мне чем планируешь заниматься? Знаю ты теперь у нас инженер, но не думаешь ли ты…? — Никак нет. Если хочешь, продолжай. Я тебе помогать в этом не буду. А коли решишь вновь вернуть меня, как это уже однажды было, то знай, я откажусь, даже если это будет стоить мне жизни. Терять мне нечего, а себе я не так нужен. Мир не изменится после моей смерти, так что ничего страшного, убьешь меня или я сам справлюсь — неважно. Уже неважно. — Я вот и сам будто не собираюсь продолжать свои попытки вернуть карьеру разведчика. Хотя может зря. Это ведь дело всей моей жизни. К тому же, я знаю многое, я уже говорил это. Все заинтересованы во мне и меня должны куда-нибудь, да взять. Однако боюсь не дотяну. А если и доживу, пройду через все операции и смогу продолжать свое существование, то как-то страшновато. Мюллер ведь хотел, как и я, продолжать работу. Скрыться, переждать и вернуться к делу, но его жизнь оборвалась от его же рук еще на первом этапе. Ну и ладно, его мне не жаль. Может оно и к лучшему, а? И вообще, очень даже хорошая смерть, не находишь? Куда приятней самому назначать себе приговор, а не терпеть унижения и издевательства со стороны. Раз и готов, а не длительные мучения во вражеском плену. В общем, не думаю, что мы вернемся в эти круги, только если нас насильно не заставят. Хотя я бы еще чего придумал, зачем так категорично? Но пока нет. Устроит? — Устроит, Вальтер, — а ведь он не верил его словам. Макс на деле не был удовлетворен таким ответом и правильно. Но вместо очередного спора он смирился. Правды из него не выбить хотя бы потому, что тот и сам ее не знает. Вот они и пришли к машине, обойдя круг вдоль озера. Снег не утихал, но теперь вдобавок к нему стал подниматься ветер, сдувая у кого волосы со лба, а у кого шляпу. Большие снежинки еще сильней обжигали их лица. Они еще немного поговорили, все-таки обсудив детей, — Исаев рассказал ему о всех конфликтах, — и были готовы ехать домой. Только что-то удерживало их, словно якорь, который не давал им тронуться с места. Действительно, осталась недосказанность, каждый был погружен в свои печальные мысли. Макса беспокоили рассуждения бывшего шефа о смерти, а тот в свою очередь уже не был так рад приезду домой, он боялся собственных детей. Как они его примут? И примут ли? — Как думаешь, они будут рады? — Наверное. Мне сложно предсказать их реакцию. Я думаю, да, но вот твой вид может их разочаровать. У тебя есть время подумать над легендой для оправданий. — Знаю-знаю. Я что-нибудь придумаю, эти бедняги уже все повидали на своем коротком, но насыщенном жизненном пути. Переживаю за них, очень переживаю. Я так мало сделал для ребят. Спасибо, что был с ними, бесконечно благодарен за это. Не знаю, как бы они были, если бы не ты. И все же, мне кажется, что теперь я им не так нужен. У меня есть где-то лет пять или шесть побыть с ними, если, опять же, доживу, а там пусть уезжают, заводят семью и поскорее меняют фамилии, имена и паспорта. Да, пожалуй, это самый благоприятный вариант, который я пока вижу. — Я бы никогда не подумал, что ты способен так любить кого-то, что тебе так важны дети. Но давай пока не смотреть в такое далекое будущее. Тут хотя бы неделю протянуть. — Ну конечно, дядя Вальтер страшный, злой и опасный. Конечно, он никого не любит. Всегда есть исключения, Макс. Уж не Мюллер тебе навязал такие мысли? — усмехнулся он и полез в карман за сигаретами и спичками. — Так что, говоришь не замерз? — спросил Исаев, глядя на то, как Шелленберг не может зажечь спичку из-за того, что весь трясется. Конечно не только из-за холода. Так же как были слабы его ноги, так и руки теряли силу, а вдобавок к этому стал появляться тремор, который и портил его почерк. Да и нервы изрядно пошатнулись после пяти лет заключения. — Помочь? — Твоя взяла, Макс. Пожалуйста, будь добр, — после пары безуспешных попыток он смирился. — Я думал, что привык к морозам. Все же моя камера была самой холодной, я не говорил? Словно очередная пытка мне давалось нахождение там, ты ведь знаешь, я плохо переношу низкие температуры. «Очередная? — подумал Максим. — То есть он уже прошел через какие-то пытки? Уж не после них пришли те „кровавые“ письма? Не буду пока спрашивать, может потом сам расскажет». Брунн прикурил сигарету и протянул ее Вальтеру: — Можешь хоть с рук, я не брезгую, только умоляю, застегнись ты уже наконец. Конечно, ходишь нараспашку, еще бы тут не замерз. Шелленберг посмотрел на него с удивлением. Такого предложения он не ожидал. Его тронула та проявленная забота. Почему? Почему к нему так относятся? Теперь он понял отчего Штирлиц так недоверчиво принимал его помощь. Есть люди, которые делают добро и ждут его в ответ. Шпион мыслил иначе — он не делал добра и не ждал его в ответ. А если и делал, то считал, что никто не обязан отвечать ему тем же. Ну кто он такой, чтобы строить с ним хотя бы что-то похожее на дружбу? Но Исаев спокойно стоял и ждал с сигаретой в руке пока его коллега застегивал пуговицы пальто. Когда Вальтер закончил, он все же нерешительно потянулся к заветной «трубочке», параллельно пытаясь поправить перчатки и шарф. Шелленбергу казалось, что он делает что-то неправильное, что-то излишне интимное. Хуже были только те разговоры, в которых он все же смог отчасти признать свое плачевное положение. Вмиг мужчина почувствовал себя таким жалким. Будучи некогда на самом верху, он свалился в самый низ и не то что на землю, а куда-то под нее. Ему хотелось сейчас поменяться местами с советским разведчиком, но это невозможно. Он смертельно устал, чтобы сейчас бороться за свое место. Хотя левая рука Исаева до сих пор не восстановилась и вряд ли когда-то вновь станет такой как прежде, но сейчас он так ясно почувствовал тепло на пальцах от нечаянного касания к ним тех самых знакомых пухлых губ. Они не были мягкими, а напротив, сухими. Из-за такой погоды они вмиг обветрились и потрескались, поэтому оставили Максиму пару кровавых капелек. После первой долгой затяжки, Вальтер все же взял сигарету в свои дрожащие руки. Ему и так было стыдно, что он позволил себе войти в такое, как ему казалось, низкое положение. И все же эта секунда слабости была как бальзам на душу. Почему-то сделалось так хорошо внутри. Приятное и давно забытое чувство. То, что было давно подавлено, быстро вспыхнуло, однако, тут же по привычке потушилось. Разделял ли Исаев с ним подобные чувства от этого мгновения? Щекотно. Неприятно щекотно сделалось от такого прикосновения… И все-таки что-то сжалось внутри от такой картины. Он отпирался, он не хотел принимать то, что внутри него все ломается, когда он смотрит на то, как его бывший немецкий начальник безысходно принимает проигрыш в партии с жизнью. Хотелось бы как-то помочь ему, но тот сам того не желал. Макс понимал, что ближе него уже никого не осталось, а Вальтер так легко готов отмахнуться от себя. Отчего же он, Максим, заслужил лицезреть как все его окружение увядает на глазах. Почему он сам до сих пор жив? «Нет, Вальтер, я тебя скотину ненавижу, но без тебя этот путь я продолжать не хочу. Теперь уж ты не смей сепарироваться. Мы, именно мы, должны быть вместе до конца и не смей бросать меня», — подумал он, а сказать не смел. — Спасибо, — чуть слышно произнес Шелленберг, едва заметно слизывая кровь с нижней губы кончиком языка и наблюдая за тем, как Макс оттирает красные пятнышки с пальца. — Готов ехать? — А мне-то что? Лишь бы ты приготовился. Не я же возвращаюсь как живой мертвец после длительной разлуки и обмана. — Хорошо. Будь что будет. Едем, мой милый. Конечно же, Вальтера домой не тянуло. Туда он хотел ехать меньше всего. Да, он скучал по детям. Да, он хотел вернуться к нормальным условиям. Почему же тогда ему так хотелось отобрать руль у Брунна и повести автомобиль в противоположном направлении? А все потому, что он знал, что дальнейшая его жизнь будет лишена всякого смысла. Как только он перейдет порог — это будет означать принятие поражения. Теперь уже окончательного. Если Макс относительно спокойно сделал шаг в новую жизнь, то Шелленберг мириться с такой судьбой не хотел. Он был твердо убежден, что дальше ждать нечего. Больница, операция, смерть. А если не смерть, то инвалидность. Кому он такой нужен, если он сам себя таким не готов принять? Нет-нет, либо все, либо ничего — вот весь принцип Вальтера. Но в этот вечер, а точнее дело было уже ближе к ночи, ему пришлось переступить порог.