Возвращение

Замóк был закрыт на пару оборотов, и каждая прокрутка ключей в скважине словно вызывала крохотные остановки и без того больного сердца Вальтера. Бежать некуда, но и заходить не хочется. А звуки дверного механизма уже заставили жильцов навострить уши. — Готов? — Не сказал бы. — Выбора нет, заходи, — эти слова прозвучали подобно приговору, причем смертному. Первым вошел Брунн, за его спиной спрятался Шелленберг, который оттуда уже увидел детей и Ильзе. Им ведь точно не Исаев нужен, они ждали того, кто сзади. Однако, мгновенной реакции не было, сначала ступор, тишина. Что-то не так? Неужели теперь здесь ему не рады? Может есть шанс сбежать пока не поздно? Хотя какая же это глупая мысль. Бояться собственную семью сильнее, чем пыток, войны и врагов — разве не вздор? Так не пойдет, надо принять данную ситуацию как очередное задание, тогда будет проще ориентироваться, ведь не обратишься к морали во время миссии. Только все это было не нужно. Просто Шелленберг не воспринимал дом как безопасное место, а семью как близких людей, которым можно доверять. Он привык играть бездушные роли, которые были бы уместны и удобны. Но домочадцы не разделяли его позиции. Они мыслили проще, ведь всю свою жизнь они были собой, никаких притворств. Разведка меняет тип мышления — пока Вальтер думал обо всем и сразу, семья сосредоточилась на одном — на состоянии «отца». Оттого пауза и оказалась столь затянутой, внутреннее чутье редко обманывает, и сейчас оно требовало размеренных действий, а может, и полной остановки. Ощущалось нечто неладное. Но что? Несовпадение его нынешнего вида с образом на фотографиях? Или произошло что-то пострашней? Может они боятся его? — Папа… — Инго и Илька еле выдавили это слово. Подойти к нему они не решались. Вальтер стоял как вкопанный, тоже не в силах сказать что-либо. Создавалось впечатление, что эти люди видят друг друга впервые. А может так оно и есть? Не этих детей запомнил Шелленберг. Не этого отца запомнили Инго и Илька. Их связывало только осознание надобности сделать первый шаг, но все это формальности, исходящие из чувства долга, а не личного желания. — Привет… — а пальцы в который раз за этот вечер впились в портфель да трость. Практически немая сцена, точно фильм какой. Уж лучше бы они в открытую заявили о непринятии. Недосказанность в разы хуже откровенностей, какими бы плохими они ни были. Дистанция сохранялась, она, видимо, теперь навсегда. Но долго стоять в проходе слишком утомительно, поэтому, так и не найдя силы на попытку преодолеть границы, дети вернулись на кухню. Что же, может хоть там удастся развязать диалог? Разумеется, дети не могли не заметить больного, измученного вида Вальтера. Просто тактично промолчали, как учил Макс во избежание конфликтов и возможной агрессии. Тяжело предсказать, как поведет себя человек после нескольких лет заточения. Впрочем, эти ребята знали не понаслышке о последствиях травматических расстройств. Им было достаточно вспомнить поведение самого Брунна в первые дни, как он стал членом их семьи. Только за это время он прижился как нельзя лучше, а вот Шелленберг, напротив, стал почти что чужим. История повторяется, только в другом свете. — Герр Шелленберг, позвольте, — только Ильзе решилась нарушить тишину и покончить с этим неловким моментом, надеясь, что хоть так на нее обратят внимание, — ваши вещи. Он механическим движением отдал ей их, продолжая вглядываться в то место, где только что были Инго и Илька. Не так представлялась ему эта встреча. Но и ожидания ребят были иные. Как же так?! Лишили работы, лишили места в жизни, теперь лишают семьи? Его? Вальтера Шелленберга? Чувство собственной значимости не то что катилось по наклонной, оно стремительно обрушилось в бездну. От него отвернулись абсолютно все, и к этим переменам он не был готов. Стоя в окружении Розенберг и Брунна, мужчина не обращал на них никакого внимания, как будто они и должны здесь находится, обязаны. То, что было у Вальтера, несомненно радовало его, но большое значение этому не придавалось, а вот чего не было, ему надо было срочно заполучить. Но разве дети — вещь, которой можно распоряжаться без ее согласия? Нет. А отдавал ли Шелленберг себе отчет в этом? Тоже нет. Он ведь некогда «получил» Штирлица. Неужели сейчас такое не пройдет? — Здравствуй, Ильзе, — небрежно бросил он куда-то в пустоту. — Я не хотел, чтобы наша встреча прошла вот так, — пожалуй, она была единственным человеком, перед которым немец мог искренне извиниться, перед которым ему могло быть стыдно. Она-то простой человек, далека от разведки и совершенно ни в чем не виновата. Натерпелась много, за что Вальтер постоянно испытывал к ней то ли жалость, то ли сострадание, а может и кое-что для него несвойственное — уважение. — Все в порядке. Я тоже надеялась, что все пройдет куда лучше. Дети, что с них взять, — мягко улыбнулась она. Элизабет не могла прямо указать на проблему, не могла ничего спросить у него. Ей оставалось просто быть рядом, переложив ответственность на Исаева, как он и просил перед уходом. — Оставьте его мне и положите вещи. Мы справимся. Все остальное решим через полчаса, я думаю, ему хватит. Слова Максима прозвучали более чем убедительно, поэтому Ильзе послушно исполнила все, о чем попросили. Только Вальтер, словно контуженный, продолжал стоять. Будучи все время хозяином, который крутится вокруг всех, стараясь заявить о себе, ныне он создавал впечатление самого скромного человека. — Проходи, гостем будешь, — Брунн хлопнул его по плечу, стараясь показать ему свои дружелюбные намерения, но их Шелленберг воспринял как показатель, что и этот советский разведчик его ни во что не ставит. Теперь все будет иначе. Как и предполагал Вальтер: переступить порог, означает переступить самого себя и принять поражение. Однако, что стоит за этим проигрышем? Чужие жизни? Своя? Все куда проще — самомнение. У бывшего бригадефюрера свои ценности, довольно странные. Нехотя Шелленберг все же разулся, повесил верхнюю одежду и прошел внутрь. Шаги его были бы беззвучны, если б паркет предательски не скрипел, заставляя его сжиматься от каждого шороха. Расслабиться он не мог. Здесь было даже страшнее, чем в камере. Ему, как разведчику, известно, что свобода опьяняет, но то, что она может пугать, Вальтер и не задумывался. В том, в чем он нуждался, он разочаровался слишком быстро и, скорей всего, уже поставил крест на всем своем будущем. Следуя за Максом, как за надзирателем, немец разглядывал каждую мелочь в доме. Его внимание привлекало абсолютно все, даже какой-нибудь узор на обоях или пыль на полках. Глаза успели отвыкнуть от такого разнообразного интерьера. Все будто в новинку. Но больше всего Шелленберга зацепил запах, который шел очевидно с кухни. То был яблочный штрудель — его любимый. И сейчас мужчина был готов полюбить его в два раза больше, ведь если кто-то помнит о его вкусах, то значит, что он еще имеет какой-то вес. Разведчик не мог не радоваться этому. Он позволил себе капельку успокоиться. — Что за картины? Я слышал, что ты увлекаешься живописью, неужели твоих золотых рук дело? — коридор вынудил Вальтера замедлиться, а то и вовсе остановиться, чтобы получше рассмотреть такую красоту. — Да вот, развлекаюсь под старость лет, пустяки. Ребята захотели, чтобы они здесь висели. Как тут отказать? — Нет-нет, это не пустяки! Искусство всегда было моей слабостью, может я и не признавал этого до поры. Знаешь, приятно было себя побаловать какой-нибудь картиной, пусть и запрещенной, а теперь есть личный художник и нет запретов. Рисуешь ты изумительно, гляди и галерею свою откроешь. — Кто знает, Вальтер, кто знает, — усмехнулся он и продолжил вести Шелленберга, — как по мне, галерею, точнее музей, можно открывать в честь твоих дорогущих тряпок, которые я все это время таскал за собой. Надеюсь, мои труды не напрасны. Кстати, вот твоя спальня. Не хоромы, конечно, но все равно здесь мы недолго, как я понимаю. — Поверь, для меня что угодно теперь роскошь. Здесь еще и тепло… Подожди, а что за тряпки, а? Мои костюмы?! — не дождавшись ответа, он пошел смотреть гардероб. Все в целости и сохранности. — Не ожидал от тебя. Спасибо. — Не за что. А теперь даю тебе полчаса, точнее уже на пять минут меньше. Сильно не наряжайся. Встретимся за столом, и не горюй, смотреть на тебя тошно. Лучше соберись с мыслями и не пади в грязь лицом… а если грязь беспокоит не только метафорическая, то ванная, — он указал пальцем на дверь, что была напротив спальни, — вот там. Теперь Вальтер остался один. Чем не камера? Опять страх, пустота, чужие люди, которые оставляют в полном одиночестве. Макс был единственным, кто понимал эти чувства, но это знание он использовал против него или ему показалось? Хорошо только то, что пыток здесь нет, свет для лучшего видения, вода для питья и гигиены, кровать мягкая и отопление есть. Шелленберг, уже привыкший действовать в рамках сжатого времени, не стал терять ни секунды, хотя желание просто посидеть в тишине и безопасности этой комнаты было сильнее. Устало вздохнув, он достал родной халат, рубашку с брюками из шкафа, полотенце и направился в ванную: «Ты прав, Макс, грязь смыть надо, но всю не смоешь, даже наждачкой не сотрешь, она внутри меня, и она уже успела испачкать собой мое место в истории», — заключил Вальтер. Но даже в таком простом деле, его ожидали неприятности, пусть и мелкие. В основном подводили слабость и дрожь. Сколько не отрицай болезнь, но ее симптомы все равно проявятся то в пуговицах, которые не удавалось подцепить с первого раза, то скользкое мыло, вечно готовое сбежать из рук вопреки всем тюремным страхам. Но горячая вода, отсутствие посторонних глаз и даже возможность сесть, которой он хоть и не воспользовался, ибо состояние позволяло, не могли не радовать. Все наконец-то позади. Теперь его с прошлым связывали только некоторые травмы — как внутренние, так и внешние, — но эти «сувениры» с тех времен не должны сильно мешать будущему, так ведь? Пока Шелленберг приводил себя в порядок, Исаев приводил в порядок стол и всех, кто был в комнате. Попытка номер два не должна подвести. — Макс, а что с ним? С папой, — тихо спросила Илька. — Болеет, бывает. — Когда я болею, я выгляжу не так, — вступил в разговор Инго. — Потому что у вас разные болезни, — его ответы были краткими, чтобы дети не волновались лишний раз. — А с ним все будет хорошо? — Конечно, он живучий у нас, — усмехнулся мальчик и тут же получил легкий подзатыльник от Ильзе, которая заканчивала раскладывать вилки. — И хорошо, что живучий! — Вот поэтому мы должны помогать ему, чтобы он оставался живучим как можно дольше. Мне бы не хотелось, чтобы мы просидели вот так в тишине, но и настаивать я не могу. Скажу вам вот что, он правда изменился, не в худшую сторону и не в лучшую. Он просто стал другим. И ему, и нам надо принять эти перемены как бы тяжело ни было. Я тоже был чужим для вас, но мы научились так жить. Странная семейка, однако, но держаться нам необходимо, тем более человек не зря наделен умение приспосабливаться. — Честно, не таким я его ожидала увидеть. Если так сказалось на нем, не скажется ли на нас? — Не должно, — и, хотя оно прозвучало также сухо, Максима взволновали заключения Ильки. Метит прямо в цель — явно семейное. На том и остановились. Все закончили свои приготовления быстрее, чем планировали. В воздухе воцарилась тишина, каждый погрузился в свою думу, всем надо было настроиться на новую жизнь, которая у них намечалась. И то, что Вальтер был в другой комнате, еще не означало, что он не был занят тем же. Мужчина сидел на краю кровати, что была напротив зеркала. Он всматривался в свое отражение, репетируя каждую эмоцию, чтобы ни одна морщинка, ни одно лишнее движение не выдали его слабости. Больше всего на свете Шелленберг хотел бы быть таким же важным как раньше, и, стоит отметить, иногда он был твердо уверен, что все образуется, а то и вовсе ничего потеряно не было, просто еще не везде проверено его величие (или его отсутствие). «Как молниеносно время, когда хочется замедлить его. Никогда человек не пойдет против высших сил, он не способен подчинить часы. Подчинить можно только себе подобных, я это знаю наверняка, но не я один. Штирлиц… Этот мерзавец Штирлиц, который занял мое место в семье и как бы не занял в мире. Хотя мне он не ровня — обычный разведчик, — здесь его мысли оборвались из-за сомнений в данном суждении. — Но он все еще в игре. Умный, увертливый, везучий… неужели ему под силу обойти меня? А не сделал ли он это пять лет назад, если не раньше?» Нынешнее психическое состояние Шелленберга было крайне нестабильно, оттого и мысли так скакали. То Штирлиц был самым лучшим и тем единственным надежным человеком в доме, с которым можно легко поболтать, то резко переходил в самые низы и становился наглым собственником, который желает перетянуть все ценности Вальтера на свою сторону. И чем дольше он сидел один, тем больше находил подкреплений именно для второй версии. «Позиции всегда можно вернуть. Я проворачивал такие операции, которые и не снились Штирлицу. Сколько раз мне доводилось рисковать, ходить по лезвию? Безусловно, война запятнала мне репутацию, ухудшила положение дел, но я ведь стою чего-то? Все образуется, не так ли? — дав себе утешающую, но заведомо ложную надежду, он вышел из спальни». И вот долгожданный момент. В просторной светлой столовой появился настоящий глава этой семьи. Тот, кого все знали, как главу внешней политической разведки, как любимого отца и добродушного хозяина. Это был он — Вальтер Шелленберг… жалкая пародия на него, если быть точным. Тяжелыми шагами мужчина дошел до оставленного ему места за столом. Без трости ходить не так удобно, но зато были свободны руки для баночек и коробочек с таблетками, которые в ту же минуту выстроились около его тарелки, словно ограда. Старая одежда оказалась ему велика, отчего довольно странно висела на нем, а очки будто добавляли еще больше металлического холода его желто-серому измученному лицу, которое спасала только пугающая улыбка. Эти ничтожные попытки вернуть себе части своего былого образа не давали ничего хорошего. Ими не скроешь ни болезни, ни тревоги. — И все же в доме тоже прохладно, — расслабленно проговорил Шелленберг, стараясь завести классическую светскую беседу. Нет лучше способа начать диалог, чем с отдаленных тем. — Наоборот жарко, пап, — Инго обеспокоенно посмотрел на него. — Может плед принести? — Спасибо, не стоит. Я не привык видимо. План сработал, ему удалось разговорить всех присутствующих. С этих слов они наконец-то осмелились рассказывать друг другу все самое интересное, произошедшее за время разлуки. Тем не менее в глазах детей мелькало опасение, чувствовалась сжатость. А кому бы не было страшно, когда тебе в самую душу зрят холодным, пронзительным взглядом, причем довольно навязчивым, как бы ища в тебе ответы на все свои вопросы. Нет, это явно не искренность, это допрос в самом чистом проявлении. Подобное ужасно тем, что ответчик даже не понимает намерений спрашивающего. Наигранная забота ради информации. Но то были дети, то был дом, поэтому и вопросы были иными. Инго и Илька считали это просто болтовней, а свои переживания адаптацией — скоро пройдет. Взрослые, — например Ильзе, которая также не имела представления о допросах, — восприняли бы такого как Вальтер ненормальным. Лишь Максиму были ясны причины такого поведения. Очередная пауза позволила Элизабет поймать момент для того, чтобы разложить каждому свою порцию. Горячая, вкусная и свежая еда не могла не привлечь Вальтера. Выглядит аппетитно… до наступления очередного приступа тошноты. — Ого, ты так мало ешь, пап, — заметила Илька. — Ты не права, это просто Макс обжора, как я погляжу. — Пап, а что это за пилюли? Макс говорил ты болен. Сильно? Ты ведь скоро поправишься? — Ну конечно! Или у моего сына есть сомнения? Ты смотри, я ведь все чувствую. «Опять он запугивает всех присутствующих. Разве мало ему было узнать от бедных детей подробное изложение всех событий? Свалился всем нам на голову и давай порядки наводить. Не нравится он мне. Еще больше мне не нравится его состояние. Врет ведь. О выздоровлении не может быть и речи, вон как ему плохо. Все скоро закончат есть, а он? Он за весь ужин не притронулся к еде. И чего он мерзнет? Вальтер, ты опять что-то недоговариваешь, — думал про себя Исаев, оценивая состояние новоприбывшего». В самом деле, все, что было в тарелке, оставалось нетронутым, хотя приборы практически все время были в руках. Единственное, что оказалось внутри, это вода и таблетки, которые Шелленберг уничтожал одни за другими. Когда Ильзе собирала посуду, чтобы расставить новую и перейти к десерту, ее насторожило, что Вальтер ничего не съел, но его едва заметный жест дал понять, что все в порядке, внимание на этом акцентировать не стоит. — Сейчас будет сюрприз! Тебе понравится! — И мы очень надеемся, что это поможет тебе поправиться. — Мы правда старались с ребятами сделать что-то приятно для вас, господин Шелленберг, — Розенберг вынесла заветный штрудель и поставила его на стол. «Я нужен! Определенно не пустое место здесь. Я знал. Я верил, что авторитет не ушел полностью к Брунну», — пронеслось в голове немца. Такие приятные мысли, такие лестные слова вызвали улыбку, уже более искреннюю, на его лице. — Спасибо. Спасибо вам большое. — Не за что! Ты знаешь пап, — замялся Инго, — ты уж прости, что мы так встретились… в тишине что ли. Неудобно вышло. Мы тебя все еще любим, правда. — Но раз ты приехал, это значит, что мы опять переедем? Куда? Домой в Берлин? Но разве туда можно? — Нельзя. Мне жаль. У меня на уме Италия. Там море, горы… красота! Ты бы хотела увидеть море? Оно там ближе, мы обязательно съездим туда. — Да! А там можно купаться? — Разумеется. А горы? Разве не прелесть? Турин, один из городов Италии, как раз у подножия Альп. Макс не говорил, что он у нас и по лыжам специалист? — Вальтер надавил на него одним взглядом, лишь бы тот подтвердил его выдумку. Или правду. Разведчик же хорош во всем, не так ли? — Первый раз слышу. Может ты опять что-то сочиняешь? — Илька оказалась слишком смышленой. — В любом случае куда деваться, — посмеялась она. — Вот и договорились. А теперь предлагаю оценить ваш подарок, он прямо-таки просится, чтобы его съели. «Давай же, Вальтер, не позорься. Я ничего не ел, я смогу затолкать в себя этот кусочек, — он уговаривал себя, сжимая вилку все крепче, будто это помогало сдерживать тошноту». Однако таблетки проходили лучше. Стоило пище провалиться в желудок, как она норовила оттуда выйти. Стало настолько плохо, что лицо его чуть сморщилось, а для разведчика характерно строго следить за ним. — Пап? Тебе не нравится? — досадно спросила Илька. — Нет-нет, штрудель великолепный. Вы мои умницы, спасибо. Просто я немного устал, день насыщенный, так сказать. Я бы очень хотел посидеть подольше, поболтать, но веки все тяжелее. Жаль, я так скучал. Может завтра с утра пораньше продолжим? А как переедем, так точно никогда не расстанемся, обещаю! Дети согласились. Все равно разговор пока не шел как надо, да и их глаза тоже слипались. Они устали не меньше своего отца, возможно и больше. Поэтому, закончив с ужином, они поблагодарили Ильзе и пошли по комнатам спать, но перед этим бросили подозрительный взгляд на Вальтера. Совсем скоро взрослые остались наедине. — Совсем плохо, господин Шелленберг? — не выдержав, спросила Элизабет. Вальтер, уже упершись лбом в ладонь, не открывая глаз, пробурчал, что все в полном порядке, просто ужасно клонит в сон. — Кончай врать. Игра окончена, — уже грубо заговорил Брунн. Конечно, он не хотел злиться на него, да и не за что, но очередная очевидная ложь была глупостью. Макс хотел не героизма, Макс хотел честности, но это желание никогда не исполнялось, оттого требовать он стал напористее. — Я не вру. Я действительно хочу спать. Вот сейчас выпью последнюю таблетку, — тут его предательски перебил громко заурчавший живот, — извините… Так вот, выпью таблетку и пойду спать. Надеюсь, у вас есть одеяло и потеплее… холодно. Розенберг, решив хоть как-то помочь ему, поспешила покинуть кухню и пошла готовить постель для Шелленберга. Вальтер, опасаясь оставаться с Брунном наедине, тоже собирался пойти вслед за горничной. Он быстро вскочил со стула и уставился пустым взглядом в сторону разведчика. — Макс… — прохрипел немец, пытаясь нащупать точку опоры, словно сиюсекундно ослеп. Он правда ничего не видел, все плыло, все темнело. Слух тоже постепенно исчезал, заменяясь то шумом, то пронзительным звоном. Стало жарко, очень жарко, хотя минуту назад его мечтой было отогреться. — Макс… — он рухнул ровно на том же месте. Хоть не ушиб ничего — заслуга Исаева и его прекрасной реакции. Шелленберга никто не слышал, но вот грохот стула, который он уронил вслед за собой, услышали все. Дети не успели заснуть, они стало быть ринулись вниз посмотреть, что произошло, но их остановила Элизабет, мягко уговорив вернуться в комнату. Она и сама не стала вмешиваться — предпочла успокоить Инго и Ильку, которые были очень взволнованы странными звуками. Вся надежда на Максима. — Вальтер?! — слова ушли в пустоту комнаты. На руках Исаева только что обмяк человек, которого, казалось, не сломить ничем. Вечно гордый, самоуверенный, стойкий. Он пал. Пал во всех смыслах. Сейчас Шелленберг невольно стал заложником своего больного организма — холодный мозг в гниющем теле. Обморок заставил его опустить все барьеры, сопротивляться он не мог. О каком контроле на мировом уровне может идти речь, если мужчина не в силах удержаться в сознании. Макс как назло вспомнил те тягостные минуты, в которые он желал смерти этому заносчивому бригадефюреру. Вот, получите и распишитесь: бледное тело в отключке, угроз не представляет, почти труп. Эта картина доставляла даже некое удовольствие Брунну. Давняя мечта исполнилась. Можно сказать, еще один мертвый нацист. Но далее наслаждение сменилось страхом и еще одним воспоминанием. Когда Исаев был в коме, когда его полгода поднимали на ноги. Разве Вальтер хотел его кончины? Он терпеливо ждал, помогал, нашел врача. Так почему же теперь Максим поступает хуже своего «врага»? Обычно люди приходят в сознание через пару секунд, Шелленберг же продолжал лежать, заставляя Макса попотеть в попытках быстро вспомнить основы первой помощи. «Посадить что ли? Хотя нет, кажется, следует уложить на пол и поднять ноги… точно! Черт с тобой, Вальтер. Это ты у нас врач, куда мне до тебя. Потом только попробуй ворчать, что я с тобой плохо обращаюсь, — рассуждал Исаев, пока разбирался с пострадавшим». Тут же с него были сняты халат и очки, а также Максиму пришлось расстегнуть пару верхних пуговиц рубашки. Ноги так и не удалось положить на возвышенность, но из еще одних мер было открыто окно. — Прекрати… — неожиданно промямлил немец, когда Брунн стал легонько бить его по щекам, думая, что дело совсем плохо, — хватит, Макс… — Вальтер! Ну вот только очнулся и тут опять, — он пошел по второму кругу. — Нет, хватит спать. Давай же! Осознав бесполезность шлепков, Максим отошел набрать холодной воды. Вдруг она поможет взбодрить его и привести в чувства? Но все пошло не по плану. Вальтер успел оклематься, пока разведчик стоял у раковины, однако сил окликнуть его не было — слишком слаб. Он решил просто подождать и хотя бы взглядом подать знак, что все в порядке, но его опередили. Ледяная струя не то что вернула его в сознание, она запустила ту реакцию, о которой Брунн и подумать не мог. Шелленберг резко приподнялся, повернул голову набок, стараясь будто вдавить ее в прижимающееся к лицу плечо. Глаза его забегали в панике, руки искали во что вцепиться, но пол опоры не давал. Холодная вода по ощущениям была кипятком, оставлявшим на лице болючие ожоги. Но хуже всего только то, что Вальтер стал взаправду думать, что его душат, точнее топят. Он пытался осторожно хватать воздух, ожидая, что вот-вот его не будет. Даже в таком состоянии Вальтер старался совладать со своими реакциями, но получалось у него это крайне плохо. Он уже показал, что его больше нет как разведчика, как начальника. Остался только бесполезный больной человек без смысла существовать дальше. Его сломали как самую обычную вещь, которая после поломки не может выполнять свои функции и вынуждена отправиться на свалку. Так он списал и себя, а от этих мыслей становилось еще страшнее, чем так пасть перед «врагом», чем предстать уязвимым, даже смерть так не пугала. Когда нервы чуть успокоились, когда дыхание пыталось выровняться, а паника отступала, он уже сидел на диване рядом с Максимом. Счет времени сбился, Шелленберг в целом плохо помнил эти роковые минут пять, будто вот он встает, потом провал, а теперь он уже в гостиной. — Ты как? Ну и напугал меня, — спросил Исаев, когда заметил, что Вальтер наконец-то оторвал взгляд с одной точки. — Нормально, — но даже это слово прервал рванный вдох. — Конечно нормально, ты же других слов не знаешь. Таблетки — нормально, обмороки — нормально, твои истерики тоже в порядке вещей. Ты может забыл, но я разведчик, а разведчик знает и о истинном состоянии человека, и о том, что страх недопустим в нашей профессии, а если он есть, то ты либо предатель, либо кто-то поработал с тобой как следует, — Брунн опустил взгляд на его руку, — и я склоняюсь ко второму варианту. Тут немец понял, что это конец. Он выдал себя с потрохами. Рука, ну конечно, кто будет следить за тем, чтобы рубашка не задиралась до куда не надо. Зато невольно помог сложить пазл в голове Макса: вот проблемы со здоровьем, вот и пытки были, а пытки вынудили попытаться покончить с собой. Сильный разведчик, слабый человек, и, к сожалению, живучий. — Знаешь, я устал. Устал от войны, устал от разведки и уж точно устал от вранья. Все позади, Вальтер. Я вижу тебя впервые за пять лет, а ты все такой же упертый и запутавшийся в своей лжи. Зачем это тебе сейчас? Это надо было раньше, а теперь все, поезд ушел, как говориться. Но ладно, и тебя научим нормально жить, — горько улыбнулся Максим. — Как ты любил говорить? Не сепарировать? Тогда мы научимся, обязательно научимся. — Не обещай того, чего не можешь выполнить. Ты бы еще лечить меня собрался… — Собираюсь, а что? Может не вылечим, но попробуем. Терять последнего небезразличного мне человека я не собираюсь. — Ты эгоист, Макс. — Ты не лучше, тоже не дал мне умереть спокойно. — А кто сказал, что ты бы спокойно умер? — Что-то ты больно разговорился, в себя что ли пришел? Раз пришел, то давай ешь, голодать я тебе не дам. Шелленберг посмотрел на низенький журнальный столик, на котором стояли тарелка с супом, который Исаев вчера варил детям на обед, маленький кусочек штруделя и сладкий чай. И правда откармливать решили. К счастью, таблетки сбили тошноту, да и голод брал вверх. — Спасибо, мой милый. Теперь видимо твой черед возиться со мной… Общее напряжение дома стало медленно растворяться в глубокой ночи. Дети, которые переживали за папу и Макса, были успокоены Элизабет и лежа в кроватках видели сны. Розенберг, закончив с Инго и Илькой, постелила белье и ушла к себе, надеясь, что все обошлось без происшествий, тем более звуки внизу утихли, меняясь то на два томных голоса, то на молчание. Вальтер, уже окончательно придя в себя, стал хлебать суп, а Макс лишь смотрел на этого не менее уставшего немца и в какой-то степени испытывал сострадание. Что ни говори, а разведчики, какого бы государства они ни были, — единое братство. Да и сам он был в такой ситуации, чего уж там. Только Исаев готов был продолжать жизнь, а Шелленберг может и готов, но не может, вот и впадает в меланхолию. Когда Вальтер поставил чашку с недопитым чаем, он ощутил на лбу чужую холодную руку. Ему всегда казалось, что пальцы Максима грубые, жесткие в движениях, а тут почти невесомая ладонь касалась его лица с какой-то нежностью. — У тебя сильный жар. Вообще не спадает, — обеспокоенно отметил Брунн. — Это нормально, я привык. Скоро полегчает, ты думаешь зачем мне столько таблеток? — он понял, что опять совершает ту же ошибку. — Точнее это ненормально, но характерно для моих болячек. Не переживай, Макс… если конечно переживаешь. Лучше дай плед и иди спать. К утру все нормализуется. Завтра попробуем третий раз войти в новую жизнь. Забудь все, что было этим вечером. Вальтер не церемонился, лег прям на диване. А когда почувствовал, как тяжелый колючий плед накрыл его почти с головой, он отдался сну. Шелленберг, будь бы у него чуть больше сил и температура поменьше, обязательно бы подумал, как ему повезло иметь такого чудесного врага, который не задает лишних вопросов, да и не стремиться соответствовать своей роли, точно ни Исаев, ни Штирлиц, ни Брунн не принимают какой-либо стороны, а идут своим путем, а эти пути ужасно нравились немцу, ведь не доставляли ожидаемых неудобств, даже помогали порой. Но увы, он слишком слаб, чтобы подумать, слишком горд, чтобы сказать. Вальтер спит и даже не слышит, как Максим обещает ему помочь вылечиться, не видит, как он садиться в кресло напротив и рассматривает его угасающее лицо, и уж тем более не замечает, как Макс засыпает вместе с ним. Это Шелленберг обнаружит утром, а остальное будет в Турине.