Возвращение

Весна — поистине чудесное время года. Природа расцветает, все вокруг просыпается и начинается новая жизнь. Так было и будет всегда, но только не в военное время. Сейчас никому нет дела до текущего сезона. В данный момент решалась судьба нескольких государств. Бомбежки в Берлине стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Вот и сегодня, после предупреждающих звонков, все поспешили в убежище. Пошли все, кроме одного человека — Вальтера Шелленберга. Он стоял один в своем мрачном кабинете. Генерал, разглядывая какую-то фотографию на своем столе, погрузился в свои мысли и будто не собирался никуда идти. То была фотография его жены. Дело вот в чем: ровно год назад его супруга погибла в результате автокатастрофы. Это был несчастный случай, но Вальтер винил себя в этом, ведь именно он уговорил ее поехать к родственникам в тот день. Также, его подозрения падали на коллег. Кто знает, а вдруг это было очередное покушение, которое только выдали за несчастный случай. Как-никак, на Шелленберга это сильно повлияло. Жизнь немецкого разведчика словно раскололась на «до» и «после». Он, конечно, уже сталкивался с потерями, неудачами, поражениями, но за последнее время их стало слишком много. Будто наступила черная полоса, а белая даже не проглядывалась. А ведь все начиналось лучше некуда: быстрый взлет по карьерной лестнице, военные успехи Рейха, понимающие коллеги, любящая жена и маленькие детки. Что еще надо было для счастья? Только вдруг все это начало куда-то исчезать. Германия терпела сплошные поражения; шеф, обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих, был убит, как и некоторые другие люди из рабочего окружения Вальтера; жена погибла; собственные миссии не отличались успехами.   И если некоторые моменты, когда-то казались поправимыми, то, после утраты Ирэн, Шелленберга осенило, что он почти все потерял и ничего уже не вернуть. Оглядываясь назад, он видел, как прекрасно было его прошлое, а глядя вперед — как ужасно будущее. В такой обстановке терялись надежды на лучшее, но, тем не менее, оставались амбиции. Теперь бригадефюрер отдавал всего себя нынешнему делу — собственному спасению. Вальтер каждый день проклинал себя, что вообще залез во все это. Да, он действительно был предан режиму, фюреру и Рейху, но долго ли? Шпион все чаще ловил себя на мысли, что чувствует отвращение ко всему окружению и его ненависть к фашизму точно такая же, как у обычного советского солдата. Однако, что поделать, уже слишком поздно «слезать с вращающейся карусели». Теперь остается все принять и смиренно двигаться дальше… Внезапно тонная бомба упала где-то неподалеку. От мощной волны повыбивало стекла в соседнем здании. В этот момент на лице Вальтера промелькнула ухмылка. Ему показалась забавной мысль о столь нелепой возможности умереть, тем самым освободив себя от всех обязательств. Он просто устал от войны, он боялся и ее завершения. В ближайшем времени вся его репутация рухнет, рухнет и он сам. «Скоро будет конец», — так считал Шелленберг. — Хайль Гитлер, бригадефюрер, вы разве не собираетесь идти в убежище? Если все так и продолжится, то следующая бомба попадет прям в вас, а заодно и в меня, если я задержусь здесь. Умирать я пока не намерен, так что пойду дальше, а вы, как хотите, — сказал его подчиненный, проходя мимо приоткрытой двери кабинета шефа политической разведки. Он не осмелился войти внутрь, он лишь аккуратно заглянул, пытаясь понять, чем так занят его начальник. Вальтер не сразу обратил внимание на своего столь «заботливого» подчиненного. «Опасно так сильно погружаться в свои мысли», — отметил для себя мужчина. — Да, штандартенфюрер, вы правы, нам стоит поспешить. Идемте, — пробурчал Шелленберг и вышел из кабинета вместе с коллегой. Этим человеком был Макс Отто фон Штирлиц. Молчаливый, добрый и ответственный немецкий шпион. Но это все легенда. На самом деле он был гражданином СССР. Ему было почти сорок лет, он был наделен огромным багажом опыта в делах разведки. Максу не было равных, и он всегда был на шаг впереди своего шефа, по крайней мере, так казалось ему. Шелленберг, примерно месяц назад, чисто случайно, прознал о делах людей Мюллера. Шпион получил информацию, которую сочли интересной ему, так как она могла понадобиться для его дел. Только зачем такие же бумаги были нужны четвертому управлению? Выяснилось, что гестаповцы старались копать под Штирлица, ведь если он действительно вражеский разведчик, то через него можно узнать все его связи. Что ж, у них получилось. Они позже смогли найти улики, вещественные доказательства о принадлежности Отто к советской агентуре, но их тайно опередил Вальтер. Он сделал это практически в одиночку, в личных целях. Мюллер был задействован в его «игре» как перепроверка собственной работы.  Однако, Вальтер не спешил. Он ждал подходящего момента, когда это знание может пригодиться. Сейчас остается сделать так, чтобы мужчина ни в коем случае не попал в лапы баварца, иначе шеф гестапо займет выигрышное положение. Находясь в подвале, Шелленберг вновь ушел в себя, хотя и обещал самому себе этого не делать. Он пытался сопротивляться себе, но смотреть на всех, окружающих его «людей», было невыносимо противно, так что эскапизм казался ему более приятным в данной обстановке. «Они все здесь против меня, это они во всем виноваты», — думал про себя Вальтер, еще не желавший смириться с собственной судьбой. Все же у него была дурная черта драматизировать и раздувать каждую мелочь. В какой-то степени его можно было описать как человека наивного. Вечно ему казалось, что все против него, все следят за ним. Из этого следовало большое недоверие, из этого следовала ненависть, а сам Шелленберг медленно сходил с ума и отдавался своей паранойе, хотя умело скрывал это за сотней различных образов. И вот опять его «выдернул» Штирлиц. Будто нарочно он подмечал это и не давал шефу уйти в транс. Немец предполагал, что в этих действиях есть свой смысл. Отто не из тех людей, кто станет просто так кокетничать, да и не умеет он этого. Вальтер сразу почувствовал подвох и, тем не менее, был благодарен, что его коллега периодически возвращает его во внешний мир. Бригадефюрер был прав. Исаев действительно предпринял попытку воспользоваться моментом в личных целях. Он допускал, что ему вряд ли повезет, но попробовать можно. Ему это ничем не грозило. Все равно о каких-то серьезных делах говорить было нельзя — слишком много лишних ушей вокруг. К тому же, Штирлицу надо было прощупать почву перед тем как уговаривать Шелленберга на выдачу санкций и поддельных документов для выезда за границу вместе с Кэтрин Кин — советской радисткой под прикрытием. Ее вместе с двумя новорожденными необходимо было доставить в Швейцарию, где они бы находились в безопасности. И сделать это необходимо в строжайшем секрете. Разумеется, говорить прямо — это абсолютное безумие. Максим понимал это, оттого он подступал осторожно, издалека. Лишь поверхностно пытался разузнать, чем сейчас интересуется его начальник. Если бы разведчик завладел такого рода информацией, то ему стало бы ясно на чем можно сыграть в дальнейшем. Нужна была приманка, иначе не видать ему нужных бумаг, а их он мог взять только у Шелленберга. Но, к сожалению, ему не повезло, и разговор действительно был ни о чем. Никакой информации, никаких зацепок Исаев не получил. На удивление, Вальтер был отнюдь не разговорчив, как это было ему свойственно. А ведь именно на этом Макс и хотел его подловить. Подобное поведение несколько насторожило советского разведчика. «Что-то здесь нечисто, — стал задумываться Штирлиц. — Даже если он подозревает меня в чем-то, то он бы все равно не молчал. Это на него не похоже. Этот человек не упустит возможности высказать свое мнение. Что же с ним случилось сегодня? Если так и продолжится, то моя работа значительно усложнится. Не зря говорят, что „болтун — находка для шпиона“». За время, проведенное в убежище, они больше не разговаривали, все равно смысла в диалогах было мало. Зато удалось выкроить немного времени на сон. Кому-то покажется безответственным, но небольшой перерыв полезен для организма. Хоть какая-то выгода от данной ситуации.

***

Шло время. Все ближе и ближе долгожданный конец войны. Состояние Шелленберга было отвратительным, он был на грани. Слишком много дел, слишком много проблем и забот навалилось и справляться с ними ему уже было не под силу. Конечно, в его интересах было угодить начальству и при этом удерживать себя на плаву, но порой это были несовместимые вещи. Хотя мужчина всегда упорно старался сворачивать ситуации в нужное ему русло, это не всегда предоставлялось ему возможным. Порой приходилось совершать опрометчивые поступки, дабы рейхсфюрер Гиммлер был доволен. Такие моменты особенно раздражали шефа разведки. Чтобы держать себя в тонусе, исправно выполнять работу и просто быть в хорошем настроении Вальтер стал употреблять психостимулятор в виде первитина. Безусловно, это сказывалось на здоровье, появлялась зависимость, но это его не останавливало. Он был готов увеличивать дозу, если это поможет ему выполнять свои обязанности. Сейчас Шелленберг ожидал, когда к нему придет Штирлиц. Он заблаговременно назначил встречу прямо в своем особняке. В такой обстановке будет проще вести разговор, нежели в серых стенах кабинетов управления имперской безопасности. Только у разведчиков были свои мотивы явится на своеобразный прием, и они не имели ничего общего. В интересах Максима было шантажировать шпиона, чтобы тот непременно подписал ему документы и санкционировал выезд в Швейцарию. Вальтер, в свою очередь, хотел предпринять попытки перевербовки, которые он уже неоднократно проворачивал с другими разведчиками. Если не получится заручиться поддержкой других стран, то придется хвататься за личные связи. Продумав все худшие варианты развития предстоящего визита, немец заранее позаботился о том, чтобы детей не было дома. Они были с Ильзе — домработницей и, по совместительству, секретаршей Шелленберга. В совсем юном возрасте она покинула родной дом и в этот момент она удачно оказалась у бригадефюрера в качестве горничной. Затем, по мере доверия, ее полномочия увеличивались вплоть до того, что она порой выполняла работу секретаря. У родственников не было возможности взять детей к себе, а к молодой девушке дети привыкли, да и она их любила, так что по обоюдному согласию данная проблема решилась. Время тянулось невыносимо долго. Казалось, будто одна секунда длится минуту, а минута — час. С другой стороны, это отличная возможность продумать все до мелочей, изобрести беспроигрышную стратегию. Только никакие мысли не приходили в измученную голову Шелленберга, да и нестерпимая боль мешала настроиться на нужный лад. В какой-то момент, немецкий шпион понял, что еще немного и состояние ухудшится до такой степени, что он с трудом сможет вести беседу. «Сейчас мы исправим это маленькое недоразумение», — приговаривал он, доставая «целебную» таблетку. Прошло всего лишь двадцать минут, но этого времени как раз хватило для того, чтобы первитин начал действовать. Жизнь вновь заиграла красками, боль стихла, а в голове стали появляться новые идеи для вербовки. Совсем скоро после этого раздался стук в дверь, и Вальтер, вскочив с кресла, поспешил посмотреть кто пришел. Он, конечно, не ожидал увидеть кого-то еще, но перепроверить счел необходимым. Вовсе неразумно открывать двери всем подряд. — Здравствуйте, Штирлиц. Проходите, чувствуйте себя как дома. Надеюсь, вас не смутит такая обстановка. В любом случае, выбора у вас нет. С моей стороны гарантирую отсутствие прослушки и полную безопасность. Хотя сомневаюсь, что вы поверите моим словам. И правильно. Хороший разведчик никому не должен доверять. Однако, мне можно и нужно. «К чему это он? До этого тихий был, сторонился всех, все время в делах, а сейчас хочет какого-то доверия. Нет, он явно что-то подозревает. Тем более, что это за дело такое, которое надо обсуждать в столь приватном месте? Впрочем, его можно понять. Он тоже разведчик и он тоже боится мелькнуть на чьей-то пленке. Только толку с этого понимания. Мне бы выяснить, что ему от меня потребовалось. До сих пор Шелленберг держит меня в неведении», — Макс тут же стал анализировать свои последние действия, чтобы исключить возможность того, что он мог провалиться. Он делал это на регулярной основе, поэтому вспомнить все не составило труда. Мюллер уже близок к разгадке, Исаев знал это, но Вальтер? Что ж, он мог «сдружиться» с шефом гестапо, его могли посвятить в эти дела. Чего следует ожидать? Каков будет его следующий ход? Пока штандартенфюрер строил всевозможные гипотезы о цели данной встречи, он успел подметить в каком состоянии находился его начальник: расширенные зрачки, которые не реагировали на свет; быстрая суетливая речь, но при этом очень складная; пальцы, находившиеся в беспокойном движении; легкий пот на лице, который отдавал своеобразным блеском. «Все ясно, он стал самым настоящим заложником своей зависимости, но он уже не первый раз появляется в таком состоянии. Все просто привыкли к нему, — думал Исаев, мельком разглядывая немца. — Впрочем, эта дрянь повышает умственную активность. Значит сейчас Шелленберг имеет некое преимущество. Но это мы еще посмотрим. Наркотики имеют и негативные последствия. Например, деградация личности. Интересно, как скоро она его коснется? Мне бы стало проще работать». — Благодарю вас, но в нашей ситуации строить доверительные отношения большой риск. Я, в общем, и так информирую вас обо всех своих делах. Не замечаете? — Штирлиц прошел вглубь огромного дома. На удивление, здесь было поразительно тихо и пусто. — Что-то ваши домочадцы чересчур бесшумны. У вас все хорошо? — Да. Все в полном порядке. Они сейчас с Ильзе, не переживайте. Просто подумал, что после сегодняшнего разговора у вас будет сильное желание убить меня, — ни грусть, ни страх не вызывали у Вальтера произнесенные слова. Он как обычно вел разговор с натянутой улыбкой на лице, которая была ему свойственна. Явно, что он натренировался выводить ее, но человеку, который будет малознаком с шефом внешней разведки, может показаться, что она искренняя, настоящая. — Шучу. Я не стану ничего с вами делать, зачем мне это. Мы просто поговорим, и вы будете свободны. Долго не задержу, у меня тоже дела есть. Кстати, хотите выпить? У меня есть превосходный французский коньяк большой выдержки. «Он, конечно, мастер менять тему, да и запугивать он горазд. Однако что-то у него слишком долгие прелюдии. Будь бы на его месте Мюллер, так он бы уже с порога стал требовать факты, а этот нет, ждет чего-то, церемонится. Мне не страшно, я готов ко всему, но хотелось бы поскорей услышать, что же ему надо. А хотя, терпи, Штирлиц. Может твой шеф специально ищет какой-то подходящий момент? Уж не в выпивке дело? Да нет, вряд ли. Шелленберг не психопат травить людей направо и налево. Человек он, бесспорно, мерзостный, но убить нет, убить — не убьет. Ему нужна какая-то выгода и он видит ее во мне. Либо это связано с переговорами, а это его основная задача; либо он действительно за одно с гестапо, и они все хотят моих связей. Нет уж, голубчики, не дождетесь». — Раз предлагаете, то не откажусь. Может, я могу как-то помочь? Вы выглядите уставшим, хотя крутитесь вокруг меня, словно вам не тридцать пять лет, а пять, — теперь настала очередь Макса уходить от темы. — Вы гость, Штирлиц, так что присаживайтесь. Я сейчас все принесу. И кстати, хочу поправить: мне тридцать четыре, а не тридцать пять как вы сказали, — смеясь договаривал Вальтер, отойдя к серванту, стоявшему в гостиной, где они сейчас и находились. «Сейчас незаметно нажмет кнопку и запустит диктофон, вмонтированный в шкаф. Этот прием уже изучен мной. Теперь стоит особенно тщательно обдумывать каждое слово. Я не имею права на ошибку. Мой провал будет стоить не только моей жизни, — думал штандартенфюрер, исподтишка наблюдая за каждым движением шпиона. — Странно, ничего лишнего. Когда так делали другие, мне всегда удавалось подметить этот момент нажатия, а сейчас он будто и вовсе ничего не трогал. Понятно, что он прекрасный разведчик, я не отрицаю этого, но нельзя же так идеально отточить свои действия. А может он действительно не стал ничего записывать? Для темы о мирных переговорах это вполне разумно. Однако мне все равно стоит держать язык за зубами». Бригадефюрер подошел к кофейному столику, у которого сидел Исаев, и, расположившись в кресле напротив, стал разливать коньяк по бокалам. Затем, подняв посуду со словами «за то, чтобы нашей разведке всегда сопутствовала удача», сделал небольшой глоток и стал пристально смотреть на Штирлица, будто собирался что-то сказать, но никак не мог. — Что-то не так? — поинтересовался Отто, помогая ему начать диалог. — Вы смотрите на меня, будто я в чем-то виноват и должен признаться. Только вот я не делал ничего такого. Или вы считаете иначе? — Считаю, еще как считаю. Уж не соизволите ли объяснить своему шефу, отчего отпечатки ваших пальцев совпадают с теми, которые нашли на чемодане русской радистки? «Вот он и поставил тебя перед фактом. Доторопился, Максим? Видимо, ему действительно удалось наладить отношения с Мюллером и теперь они станут давить на меня в паре. Генрих и так начинает подозревать неладное, вечно допрашивает меня, ищет на чем подловить. Теперь и этот сюда сунулся? — он думал об этом, не теряя самообладания. — Если так и продолжится, то мне и шагу ступить нельзя будет. Все станет отслеживаться и фиксироваться. Оно и так уже делается подобным образом, но сейчас будет жестче». — Когда дом, в котором проживала эта женщина, был подвергнут бомбежке, все выбежали на улицу. Я лишь проезжал мимо. У меня не было возможности поехать по другой дороге. Затем я увидел ее с ребенком. Она выглядела растерянной, напуганной. Я решил помочь ей, так, чисто по доброте душевной. Схватил чемодан, проводил ее и поехал дальше. Откуда мне тогда было знать, кто она и что это за чемодан. Если не верите, то можете спросить у свидетелей. Я попадался на глаза полиции, которая руководила эвакуацией. Они не дадут мне соврать, — разведчик сказал все то же самое, что некогда говорил гестаповцу. Если он сейчас сотрудничает с шестым управлением, то наверняка эта версия уже известна Шелленбергу. В противном случае, ничего другого он сказать все равно не мог. — Хорошо, это мы еще проверим. Мне просто показалась подозрительной вся эта череда событий. Тогда ответьте мне на другой вопрос: почему данная шифровка написана вашим почерком? К тому же, шифр совпадает с тем, которым пользуется фрау Кэтрин Кинн, — бригадефюрер достал записку из нагрудного кармана своего жилета и протянул ее оппоненту. «Как-то я спешу. Мне стоило бы действовать аккуратней, но таким образом у меня не получится застать его врасплох. Макс не из тех, кто испугается и растеряется. Он не из робкого десятка, он будет держаться до конца. Однако если я сейчас дам ему знать, что подозреваю его, а еще лучше если поставлю его перед фактом того, что мне известно куда больше чем надо, то он станет менять свою стратегию. Жаль, что переговоры он уже почти сорвал, но может, скажем так, „исправиться“, если встанет на мою сторону. Не просто так, конечно, а под страхом собственной смерти и смерти своей семьи. Это уж я ему обеспечу. Без мотивации он не пойдет на такое», — Вальтер ожидал ответа Штирлица, потягивая коньяк из бокала. Исаев посмотрел на листок, затем взял его в руки. Этим жестом он дал понять немцу, что его ничуть не тронула зацепка с отпечатками. Пусть исследуют потом как хотят. Он уже объяснился и больше никто не сможет предъявить ему что-то против. А вот шифровка стала уже менее благоприятным ударом по нему. До нее пока не дошел даже Мюллер. Это была записка, переданная профессору Плейшнеру и написанная Максимом лично. Если сейчас его заставят писать левой рукой, чтобы подтвердить схожесть, а Шелленберг вполне может так сделать, то придется плохо. Шеф действительно был особенно внимателен к деталям и хорошо помнил почерки других людей. Надо будет как-нибудь изменить свой стиль письма. С ходу это трудно сделать, но разве есть выбор? — Странно, почерк совсем не похож на мой. Вы, стало быть, с кем-то меня путаете, — стал отпираться штандартенфюрер. — Такого быть не может. У меня отличная память, Штирлиц. Я прекрасно знаю, что так вы пишете левой рукой. Разве я не прав? Вот, даю вам шанс опровергнуть мои доводы, — Вальтер указал на письменные принадлежности, стоявшие на столике. Они всегда были там. Исаев помнил их еще с предыдущих визитов, поэтому он не сразу увидел в них что-то подозрительное. Без каких-либо колебаний разведчик взял перьевую ручку в левую руку, подвинул к себе бумагу и стал переписывать шифр, параллельно думая, что бы такого поменять, чтобы Шелленберг своим острым взглядом не нашел сходств. — Вот, пожалуйста, — Исаев передал ему «рукопись», надеясь, что шпион ничего не заметит. В крайнем случае, он может сослаться на сильную боль в руке, которая сейчас искажает написание. — М-да уж… — вздохнул Вальтер, сканируя глазами обе шифровки. — Они действительно не похожи. Я ошибочно полагал, что даже при попытке изменить почерк, останется что-то общее. Либо вы правы, и я действительно запамятовал как вы пишете, либо вы искусный лжец. Очень искусный… — Что ж, это вы решайте сами. Я врать вам не стану. Мне бы хотелось обсудить с вами наши переговоры о мире, а точнее то, что составляет им угрозу… — Я и без вас знаю, что им угрожает, — перебил его шеф политразведки, продолжая разговаривать спокойным, но все еще спешным тоном. — Им угрожают русские. — О чем вы? У вас появились новые сведения? Хорошо, я допускаю, что у вас есть огромные личные связи, но я об этом ничего не знаю. Могу ли я сначала рассказать то, что известно мне? Поверьте, это тоже немаловажная информация. — Нет, не можете, — уже напористо произнес начальник. Он стал медленно рвать шифровки на маленькие, тонкие полоски, что лишь усиливало напряжение между собеседниками. С каждым последующим словом мужчина сокращал дистанцию между ними, наклоняясь все ближе и ближе в сторону штандартенфюрера. — Понимаете ли вы, мой милый Штирлиц, что наше дело на грани провала?    — Понимаю, оттого и хотел предпринять что-то, чтобы исправить ситуацию. Однако вы не стали меня слушать, — он знал какую игру сейчас ведет Шелленберг. Он уже давно понял к чему он клонит. Только теперь Максу некуда деваться, надо стойко держаться до последнего. — Молчать! Я пока не разрешал вам говорить. Извольте выслушать сначала меня, а потом высказывать ваши мысли. Я вас спрашивал до этого, тогда и надо было выкладывать все, что знаете. Сейчас сидите и внимайте каждое мое слово. Вы же умеете это делать, Максим? Максим? Ему действительно не послышалось? Это ведь не придуманная им вариация имени Макс? Нет, это намеренно. Ему все давно известно. Прятаться некуда, бежать тоже. Остается только принять удар. Что будет дальше? Кто еще кроме него и Мюллера знает об этом? Конечно, Штирлиц человек не глупый. Он понимал, что идеально работать не сможет. Задания Центра были все сложнее и сложнее, а значит, что шансы провала прямо пропорционально повышались. Вот и провалился. Но Максим не ожидал, что это вскроется сейчас и в такой обстановке. Он предполагал, что все будут молчать до последнего и пользоваться им, оставив его «тайну» для шантажа. Внутри все сжалось, стал подступать страх, который тут же необходимо было подавлять. Еще бы чуть-чуть и вновь он бы столкнулся с тем чувством, когда кажется, что тело будто отделяется от тебя. Его пугала не гибель, его пугала возможность провала и позора. На его плечах большой груз ответственности, от полковника сейчас зависит судьба его близких, его родины. Было бы ужасной нелепостью так подвести всех. Исаев гнал прочь все плохие мысли. Сейчас надо сражаться, а не сдаваться. — Я заметил, вы поняли меня. Умница, Штирлиц, только не отводите взгляд. Я же просил не пугаться раньше времени. Я с благими целями. Мне необходимо предупредить о том, что Мюллер точит зуб на вас. Насколько мне известно, он уже успел предложить работать на него. Хотите верьте, хотите нет, но если вы решитесь уйти к нему, то придется несладко. Будет больно. — А у вас, шеф, больно не будет? Сейчас нет «начальников» и «подчиненных», это все осталось в прошлом. Каждый сам за себя. Вы используете меня в своих целях для своей выгоды, выжмите все из меня, а затем просто пристрелите. — Ну мне-то, Вальтеру Шелленбергу, ваш труп нужен больше всех. Не говорите ерунды, Макс, конечно, остаться у меня это в ваших же интересах. У меня вам больно не будет — это уж точно. У меня есть связи, у меня есть целые архивы документов. Мы сбежим с вами вдвоем и продолжим свое существование где-нибудь в Италии или Швейцарии, разумеется, только в том случае, если вы продолжите служить мне и моему делу. Конечно, мне стоило бы вас давно пристрелить, а может отправить в концлагерь. Я убежден в вашей неискренности, но почему-то я еще жив. Надеюсь, у вас будет время рассказать мне как-нибудь об этом. Все же вы оказались посвящены в мои дела, вне зависимости от того, хотел ли я этого, теперь и вы мне о своих поведайте. Но это позже, — мужчина встал и отошел к камину, на котором лежали спички. Он зажег сигарету, закурил и смотрел на Штирлица, как бы давая ему обдумать все вышесказанное. Ему и самому надо было разрядить обстановку. Нервное возбуждение и сильная головная боль мешали работать. Табак всегда помогал ему немного успокоиться и этот раз не стал исключением. Чуть заметное облако сигаретного дыма, медленно растворявшееся в пространстве комнаты, навлекло на Исаева мысль, что он и сам бы не отказался от возможности курить. Однако спросить он не решался. Не хотел лишний раз что-либо говорить. Вдруг даже в этом действии бригадефюрер заподозрит что-то. Например, сочтет его напуганным. Отчего нет? Сейчас у него есть отличная возможность додумать что угодно, а после использовать это как ему заблагорассудится. — Можете курить, Штирлиц. Уж это я вам точно не запрещаю. Он сказал это несколько неожиданно, спонтанно. Раньше Шелленберг был способен понимать своего подчиненного без слов, лишь по одному только взгляду все становилось ясно. Не просто так говорят, что «глаза — зеркало души». Но Максим не смотрел ни на него, ни на пепельницу. Он всего-навсего глядел в пустоту, пытаясь сосредоточиться. Конечно, подобное действие непременно привлекает внимание, но со стороны Штирлица такое считалось допустимым. Вальтер тщетно старался распознать хоть что-нибудь, смотря собеседнику в глаза. Ему часто удавалось считывать чужие эмоции, но Отто, словно в доспехах, не представлял шефу возможности залезть ему прямиком в душу. В этом взгляде не было ни испуга, ни горя, ни удивления. Исключительно холодная расчетливость и ничего больше. — Итак, вы, наверное, задаетесь вопросом зачем я прямо говорю о том, что мне все известно и при этом не собираюсь вас убивать. Что ж, я отвечу: мне нужна ваша помощь. Как бы сильно я вас не ненавидел, как бы вы не старались тянуть меня на самое дно, помните, что мы связаны. Не отделяйте меня от себя. Я может в ваших глазах лишь пешка, которой проще всего манипулировать, но не забывайте, что даже пешка может стать ферзем, — Шелленберг усмехнулся. Он сам от себя не ожидал услышать подобных метафор. Это напомнило ему разговор с Максом где-то в конце зимы. Тогда Вальтер всерьез не думал, что Штирлиц действительно может оказаться советским шпионом. Как-то болезненно ощущались столь теплые воспоминания. — Стихи давно перестали писать? — с чуть заметной тонкой улыбкой на лице спросил Штирлиц, который тоже вспомнил тот диалог. В тот день Исаев чисто случайно ответил своему шефу с долей поэтичности, а Вальтер разглядел в этом способности штандартенфюрера к литературе. — Как же я могу вам помочь? Почему я вообще должен это делать? Сейчас каждый думает только о себе, и я тому не исключение. Мы, словно крысы, бежим с тонущего корабля. Разве у меня есть желание думать о спасении кого-либо еще, когда мне самому нужна помощь? Я видите ли тоже не в самом лучшем положении. — Не люблю повторяться, но для вас сделаю исключение: это в ваших интересах. Штирлиц, вы логик. Вы постоянно все анализируете. Какой толк сейчас притворяться глупцом? Вы думаете, вам под силу обмануть меня иллюзией непонимания? Вы разведчик, штандартенфюрер! Оценивайте ситуацию трезво. Вами должны двигать долг и расчет. Надо мыслить прагматично и не думать об этике, а уж тем более о страхе. Если я, например, направлю на вас пистолет и поставлю перед выбором «выстрел или жизнь со службой в моем ведомстве», вы однозначно должны выбрать второй вариант, посудите сами. Какой толк от мертвеца? А, скажем так, предательство еще может отыграться в вашу пользу. Хотя, зная русских, вы предпочтете что угодно, лишь бы не уступить врагу. Бесспорно, это героизм, но всегда ли он оправдан? Отто внимал его словам, не издавая ни звука. Трудно было не согласиться с такими резкими, но точными словами. Шелленберг верно рассуждает, но как яростно он гнет свою линию, как прямо намекает, побуждая разведчика встать на его сторону. — Я, кажется, не объяснил, что означает «в ваших интересах». Вам известны приемы Мюллера? Вы же отдаете себе отчет, что, переходя на его сторону, вы автоматически подписываете себе смертный договор? — перевел тему Вальтер, выдержав паузу после своих лирических отступлений, которым он так любит отдаваться. — Я подписал его еще тогда, когда пошел в разведку. — Да, но сейчас я предполагаю, что гибель ожидает не только вас, но и вашу семью. Подумайте о них. Мюллер будет гнать дезинформацию через ваши каналы связи, он будет шантажировать, пытать самыми мучительными способами. Представьте каково лежать в холоде на деревянной сырой койке, будучи к ней прикованным. По вашим венам пустят наркотик, а из открытых ран будет сочиться алая кровь. Молитесь, молитесь Господу, если вы верите, несмотря на запреты фюрера. Вы будете гнить заживо, мучиться от нестерпимой боли, но так и не умрете. Он вам не даст так легко отделаться от него. И хорошо, если только вы сыграете в ящик. Что же будет с Кэтрин Кинн? А что будет с вашей семьей, которая наверняка осталась на родине? Смерть. Их повесят, а может быть расстреляют — и это если повезет. Вас же ждет гибель либо здесь, либо в советской тюрьме… Шелленберг еще какое-то время продолжал свои ужасные рассказы, задевая самые больные темы для Исаева. Таким образом он старался убедить Макса остаться с ним, но все пошло не по плану. Он даже не слушал его, а лишь представлял, как из-за его оплошности он может лишиться и Сашеньки большого, и Сашеньки маленькой. «Неужели единственный выход — это оставаться с этой мразью по имени Вальтер? Хотя тот же Мюллер не лучше», — думал про себя Штирлиц, не сумев подобрать другого слова для описания этих людей, если их можно назвать таковым. — …В общем пока выбор за вами. Сейчас я бы хотел отдать вам это. Вы, я так полагаю, за этим пришли? Штандартенфюрер стал рассматривать бумаги, переданные ему Шелленбергом. Это оказались поддельные документы и санкция на выезд за границу. Бригадефюрер знал о его планах, но как? Да и зачем ему вообще помогать, если этим он делает ситуацию хуже? «Расчет», — отразилось у Максима в мыслях. «Не просто так, он дал понять мне, что я от него не отделаюсь. И этот акт милосердия тоже совершился не по доброте душевной. Он понимает, что Кэт не представляет никакой угрозы. Что может сделать эта бедная девушка, травмированная всеми ужасами войны? Разве станет она продолжать свое дело? Очевидно нет. Какой-то новой информации у нее нет, а значит Шелленбергу она безразлична. Вот он и отдал ее мне в полное распоряжение. Единственное, что меня беспокоит — это переезд границы. Либо там будут его люди, либо гестапо. Может все это ловушка? Хотя не похоже. Зачем там быть шестому управлению, если я и так нахожусь перед их предводителем. Я крайне уязвим сейчас, пусть хватает, если я так нужен. А четвертое? Если он все же сотрудничает с Мюллером? Но что ему это даст? Предположим, что меня засекут на границе. Я буду с Катей и двумя детьми. Вальтер и так знает с кем я, а Генрих не сможет упрекнуть меня в связях с русской радисткой, ведь ему известно, что у нее только один ребенок. Я найду алиби, и никто не получит выгоды из этой ситуации. Скорей всего тут другая история. Шелленберг пытается войти в мое доверие, расположив меня к себе. Таким образом, я остаюсь ему обязанным. Пусть так. У меня все равно сейчас нет других вариантов как еще попасть в Швейцарию». Исаева теперь волновал иной вопрос. Каким образом шеф политической разведки мог так быстро узнать его намерения? Он в этом плане опередил даже Мюллера. Или тот специально выжидает чего-то? А быть может это часть их общего большого замысла? Надо бы осторожно постараться вытянуть из Шелленберга ответы. Стоит сыграть на их враждебном взаимоотношении с баварцем. Теперь черед Штирлица сыпать соль на рану. — Спасибо. Странно, что Мюллер еще ничего не высказал мне по этой теме. Может вы успели сдружиться с ним, пока я бегаю по вашим поручениям? — Вы сошли с ума, Штирлиц. Вы отдаете себе отчет, что говорите? С ним невозможны дружеские отношения. Только деловые. Однако могу сказать, что и такие у нас с ним не вышли. Он все держит меня на расстоянии, а я тоже не подпускаю его близко, исходя из принципа. — Что ж, да будет так. Есть еще какие-то вопросы ко мне? — Нет, можете идти. По возвращению буду ждать вас на том же месте. Придите ко мне сразу же. Не переживайте, если будет поздний час. Это меня абсолютно не волнует. — Как скажете. Еще раз благодарю вас, бригадефюрер. До свидания. — До встречи. Я надеюсь, что вы сделаете единственный правильный выбор. Штирлиц встал, накинул, оставленное в коридоре, черное кожаное пальто и отправился по своим делам. На душе было пусто. Видеть Шелленберга хотелось меньше всего на свете. А что если он прав? Что если перевербовка, устроенная Мюллером, сделает только хуже? Вдруг в один день Максиму предстоит узнать, что его семью держат в камере, что совсем скоро их казнят, посчитав Исаева предателем родины, а он не сможет ничего с этим сделать? Остается только переступить через себя и пойти по нежеланному, но верному пути. А сейчас, как бы все плохо не было, надо бегом забрать Катю с детьми. Медлить нельзя. Но не один Исаев остался с осадком на душе. Вальтер, будто растекшийся в кресле, вновь взялся за сигарету и принялся анализировать разговор, хотя с его состоянием он с большим трудом связывал мысли. Не заметив быстротечность времени, бригадефюрер вернулся во внешний мир лишь с приходом детей и секретарши домой. — А кто это к нам пришел? — подскочил Шелленберг, заслышав детей. Он пытался всем видом показать, что все в порядке, что его ничего не беспокоит. В действительности, он еле стоял на ногах. Голова кружилась, все плыло перед глазами. Для Вальтера было уже огромным трудом не упасть. — Инго, Илька, скучали по папке? Бегите в комнату, я скоро поднимусь к вам. Расскажете, чем вы занимались с тетей Ильзе. Как только дети ушли, лицо немецкого шпиона вновь сделалось серьезно-уставшим. Он резко опустился обратно в кресло, потеряв равновесие. Даже по его позе становилось понятно, что у него не все хорошо. Прямая посадка, скрещенные руки на груди и перекинутая нога на другую — ничего из этого теперь не наблюдалось. Мужчина сидел несколько развязно. Не было той строгой осанки, руки свободно лежали вдоль тела, а чуть раздвинутые ноги стояли на полу. — Элизабет, дорогая, у нас есть обезболивающие? Голова болит ужасно. Треклятая мигрень… Мне кажется, скоро ребята останутся сиротками, — безэмоционально протараторил он, отклоняясь назад и «утопая» в спинке своего сиденья. — Но, герр Шелленберг… — пыталась возразить Розенберг, видя состояние своего начальника и намекая ему, что он может столкнуться с передозировкой, если примет еще хоть что-нибудь. — Никаких «но»! Тебя не учили беспрекословно выполнять приказы, а?! Если я сказал притащить мне таблетки, то ты пулей должна побежать за ними. Понятно? — Да, господин. Прошу прощения, — она уже привыкла к его крикам и перепадам настроения, но каждый раз пугалась, как будто такое первый раз. Когда она вернулась, Вальтер произнес томным голосом: — День сегодня ужасный. Прости меня, милая Ильзе, — как и следовало ожидать, он извинился. Даже в таком состоянии, Шелленберг старался вести себя «по-джентельменски», не теряя свою врожденную интеллигентность. Он умел признавать свою вину, только не всегда ему было выгодно это делать, как, например, в случае со Штирлицем.