Возвращение

«Уважаемый герр Шелленберг, хочу отблагодарить Вас от всего сердца за то, что Вы занялись моим товарищем. Мне жаль, что его судьба складывается таким образом, Максим не заслуживает этого. Прошу, берегите его. Я на своем примере убедился, что не все те, кого мы считаем врагами, воистину ими являются. Вы уже спасли минимум вторую жизнь тех, кого должны убить, но, к сожалению, мы, со своей стороны, утратили две жизни тех, за кого сражались. Пару дней назад Владимиров Всеволод Владимирович, известный Вам как Макс Отто фон Штирлиц, был объявлен предателем родины, причем посмертно. В результате чего его семья была приговорена к расстрелу без возможности обжалования. Никто даже не попытался вникнуть в суть дела и выслушать оправдания. Всем было абсолютно все равно. Примите мои искренние соболезнования, мне очень жаль, что ему приходится проходить через это. Сначала пытки сына, потом смерть всей семьи, которую он и так не видел из-за длительной разлуки. Жизнь разведчика полна несправедливостей. Кстати о разведке: наша организация расформировалась и теперь нам приходится искать новую работу. Надеюсь, Максим тоже найдет занятие по душе. Сейчас Максу ни в коем случае нельзя возвращаться в Россию — здесь ему не рады. Если попадется кому-нибудь на глаза, то тут же отправят в тюрьму или, того хуже, пристрелят. Благо, никто не знает, где он, ведь все сочли его погибшим, и поисками ни один человек заниматься не станет; сейчас страну беспокоят другие, более важные проблемы. Я вас не выдам, ведь Вы не выдали меня. Наверное, я сказал все, что мог. Простите, что без особых подробностей, и простите, что не смог спасти их. Еще раз соболезную. До свидания, берегите себя». Исаеву было крайне трудно читать из-за размытого взгляда и подступающих слез, а слабая, раненая рука дрожала, что тоже составляло дискомфорт. Но для него куда хуже, чем все это, было содержание текста. Написано почти нет ничего, но сколько мыслей повлекли за собой эти строки. Пусть они пришли не сразу, пусть потом, но они будут, и от них никуда не деться. Только смириться с ними куда проще, чем с самой броской вестью письма. Сейчас его мир сузился до одной точки. — Как мертв… как мертвы…? — шепотом повторял Брунн. Поверхностное дыхание прерывало его речь, но это только начало. — Это точно правда? — разведчик пытался убедить себя в обратном. Он яростно отрицал возможность такого исхода, хотя понимал, что этот человек вряд ли станет лгать в таком деле. Ему меньше всего на свете хотелось верить в то, что самых важных для него людей уже нет в живых. Уму непостижимо, чтобы такое произошло. Однако произошло ведь. Зачем отрицать действительность? Лучше от этого никому не будет. — Извините. Этому человеку можно доверять, он не обманывает. Примите и мои соболезнования. Война забирает всех, — тихим голосом проговорил Вальтер, но этого было достаточно, чтобы Штирлиц его услышал. — Да засуньте свои извинения, знаете куда! Я и без вас разберусь, кому мне доверять. Сам знаю, что человек правду говорит. Горькую, но правду, — он пытался еще раз перечитать письмо: вдруг что-то упустил, вдруг что-то не так понял. Нет, все было в точности так, как Макс понял в первый раз. Исаев хотел сказать что-то еще, но ком в горле мешал говорить. Его гортань сдавило так сильно, что казалось, будто его душат. Чувствовалось, что не хватает воздуха, но мужчина не пытался ухватить его, наоборот, сжал побелевшие губы в тонкую линию, стиснул зубы и старался не терять самообладание. Когда Брунн понял, что все попытки скрывать свой внутренний ураган эмоций тщетны, он в последний раз предпринял попытку как-нибудь заглушить чувства. Он хотел бы сжать кулаки, впившись ногтями в ладони, но слабость рук не позволяла сделать это. Тогда бывший разведчик стал разгрызать губу, да с такой силой, что на ней оставались кровавые раны. — Наверное, мне лучше уйти. Вы знаете, порой время действительно лечит. Вальтер развернулся, сделал пару шагов и уже собирался покинуть комнату, но тут услышал громкие всхлипы. Все то, что сейчас пытался скрыть Штирлиц, разом вырвалось наружу. Душа его разрывалась на части. Как бы он не хотел стойко держаться перед врагом, ему было невыносимо больно, горе сломило его и довело до такого, почти безумного, состояния. — Нет уж, теперь оставайтесь, — он смотрел на Шелленберга красными глазами так, как смотрит пес, который вот-вот сорвется с цепи и растерзает неприятеля. — Вы понимаете, что я сейчас чувствую? Я вас всех ненавижу, слышите? Я хочу, чтобы вы знали это. Какого хрена они объявили меня предателем? Я вас спрашиваю. Мюллер гнал определенного рода «дезу», но этого было бы недостаточно. Значит кто-то тут еще замешан. А подозревать я могу только вас. Да все вы здесь крысы, лишь бы подставить всех. И этот русский ублюдок, которого я в свое время другом считал, и вы — выблядок немецкий, гадина фашистская. Да пропади вы пропадом. Я вас всех ненавижу! — он перешел на крик, но стал заикаться чаще. Слезы потекли ручьем по его щекам, обжигая каждый миллиметр его покрасневшей кожи. Максим нашел в себе силы прикрыть лицо забинтованной рукой, поэтому вскоре в раны стала попадать соленая вода, что лишь усиливало боль. Однако сейчас он ничего не чувствовал. Душевные страдания все перевесили. — Мне правда жаль, — мямлил шпион, замечая истерический припадок своего коллеги. Он понимал, что сейчас вряд ли сможет помочь ему. Штирлицу и впрямь нужно время, чтобы смириться с текущей ситуацией, он должен пройти все стадии принятия. Если бы не этот приступ, то можно было бы поговорить и поддержать словами, но человек в таком состоянии не способен трезво оценить произошедшее и слушать ничего не станет. — Да что вам там жаль. Если не врете, то сделайте единственное доброе дело в своей никчемной жизни — убейте меня. Пристрелите, я же знаю, у вас есть чем. Не бойтесь, вы же так любите избавляться от людей. Давайте: в грудь, в лоб, в сердце — куда-нибудь уже. Лишь бы умереть, лишь бы подальше от вас всех, — его истерика достигала своей кульминации. Максим ухватился за край халата Вальтера, подошедшего к нему, хотя такое действие причиняло Штирлицу боль, и держал он его очень слабо. — Пожалуйста, я умоляю вас… — добавил он, пытаясь отдышаться. В этот момент время точно замерло. Будто все процессы в мире остановились, и все сосредоточилось в одном месте, в одно мгновенье. Шелленберг заглянул в глаза Исаеву, который не спускал с него взгляд. Нет, это было уже не то выражение, с каким он смотрел на него в первый раз. Это явно не одна чистая злоба, что-то другое. Как-то жалобно стал смотреть на него разведчик. — Я не могу. Вы слишком дороги мне. Я столько всего сделал, чтобы спасти вас, а вы просите меня вот так вот разделаться с вами. Не хочу я, чтобы ваша судьба так заканчивалась. — Нет, вы сделаете это, если говорите, что я дорог вам. Для важных людей ничего не жалко. — А мне жалко, — после этих слов немец одернул край халата, который держал раненый, и освободился. — Черт с вами. Нравится людей мучить — пожалуйста. Как только на ноги встану сразу покончу с собой, — сейчас Исаев уже не плакал, теперь агрессия овладевала им. Только в данный момент он не до конца понимал за что и на кого он испытывает ненависть. Мужчина считал всех виноватыми, особенно себя. — Этого я вам сделать не дам, — холодно процедил Вальтер. — Буду еще я вас спрашивать. — Будете. Я прошу вас, успокойтесь. Я не говорю вам сдерживать эмоции. Не подавляйте ничего, кроме тяги к самоубийству… — Легко вам говорить успокойтесь. Да если бы у вас все пропали в один день, если бы у вас вся жизнь перед глазами развалилась, вы бы успокоились?! — перебил Макс, эмоции накрывали его второй волной. — Нелегко, у меня тоже бывали в жизни черные полосы. — Нет, вам как раз-таки легко. Что вы вообще знаете о полном одиночестве? На вашей жизни когда-нибудь ставился крест? — Ставился, — отвечал Шелленберг, но его никто не слушал. Все его слова Брунн пропускал мимо ушей. — Знаете, уходите с глаз моих долой. В вашей помощи я больше не нуждаюсь. Не хотите выстрелить в меня, так хоть с голоду помру. — Хватит. Я вам не дам ничего с собой делать, слышите? — Мне все равно. — Хватит! — А то что? — Я сказал хватит! — бывший бригадефюрер достал пистолет из кармана брюк и направил на Максима. Тогда он заметил на лице его улыбку и безумный взгляд. Первый раз ему довелось увидеть столь ужасающее зрелище. За все годы работы, он никогда не сталкивался с такими эмоциями человека, чья жизнь висела на волоске. Сделалось так страшно, так жутко, что руки невольно стали дрожать, но хороший стрелок не должен связываться с тремором. — Сумасшедший, — сказал он Исаеву, делая глубокий вдох перед выстрелом. Рука не дрогнула. Он попал туда, куда хотел — в горшок комнатного растения, стоявшего на полу. Вальтер специально прицелился в него, чтобы осколки не ранили Макса. Штирлиц невольно закрыл глаза, но открыв, понял, что все еще жив. В комнате ненадолго задержался легкий запах пороха, а горшок вдребезги раскололся на части. Рядом с осколками лежала рассыпанная земля и сам цветок. Никто, кроме растения, не пострадал. Максима ужасно огорчило осознание произошедшего. Более того, от звука выстрела все сжалось внутри, и до сих пор он не мог расслабиться. Брунн был слишком травмирован последними событиями, поэтому пугался всего, что напоминало ему о них. Он не удержался и сейчас, оттого зарыдал в третий раз. — За что вы так? Вы изверг, а не человек. Все вы немцы такие! — кричал он вслед уходящему от него Шелленбергу, но теперь настал его черед игнорировать собеседника. Сумев дотянуться до стакана, стоявшего на прикроватной тумбочке, Исаев сделал пару глотков воды и закрыл глаза. Сознание затуманилось, а сонливость стала одолевать его. Чувства быстро стихли, и он уснул. Такая реакция тоже имеет место быть, ведь организм пытается восстановиться после пережитого стресса, вырабатывая гормоны, способствующие расслаблению. Когда разведчик проснулся, то за окном все еще было светло, а в комнате ощущалось чье-то присутствие. Только цветок был убран. Наверное, он не так долго спал, казалось ему. Однако предположения Макса правдивыми не являлись. — Который час? — протяжно промолвил Брунн, едва открывая рот. — Восемь утра. Вы провели во сне около суток, но вам сейчас это только на пользу. Как самочувствие? Господин Шелленберг сказал мне, что вам пришлось пережить. Я соболезную. — ответил доктор. — Спасибо. Лучше, чем вчера. — его речь была немного несвязной, но тем не менее понимаемой. В голове мысли формулировались намного лаконичней. После утреннего осмотра к нему зашла Ильзе, которая поинтересовалась будет ли он есть. Исаев мотнул головой, и она поспешила удалиться. «Видимо Вальтер теперь в самом деле не придет, как я и сказал ему». Целый день Штирлиц ничего не ел, не спал и ни с кем не говорил. Он лишь размышлял о случившимся. Ему не давала покоя мысль о том, как Центр мог вот так просто объявить его предателем. Он ведь был лучше всех остальных разведчиков. Только он смог так приблизиться к самым верхам Третьего Рейха. Шпион установил контакт даже с Мартином Борманом, который занимал должность личного секретаря фюрера. И столько делая для родины, именно его называют предателем?! Сначала он, не отрекаясь от своей первоначальной гипотезы, пытался повесить вину на Шелленберга. Этот хитрый лис мог сделать что угодно. Только бригадефюрер тогда занимался совершенно другими делами, да и какой ему прок делать так, чтобы Советы заподозрили своего разведчика в сомнительных связях с фашистами. Вальтер не раз говорил о том, что хочет Максиму только добра. За все годы, проведенные в Германии, жизни Штирлица угрожало многое, но не шеф внешней разведки. Даже когда у него была возможность сдать его или ликвидировать, он не воспользовался ею, так что вряд ли бы сейчас поступил иначе. Немецкий шпион всегда делал все ради собственной выгоды и не стал бы отступать от своих принципов. Выдача Макса не давала ничего выигрышного, то есть, как бы Исаеву не хотелось обвинить начальника, Шелленберг не причастен к этому. Второй по ненависти был Кизингер. Максим винил его в предательстве. Он ничего не знал о том, что эта часть была фрагментом их общего плана с Вальтером. Именно по этой причине Штирлиц считал, что из-за Ганса он подвергся пыткам: ведь если бы офицер его тогда не сдал, то они бы сбежали и были бы на свободе. Да, отчасти он прав. Из-за унтерштурмфюрера разведчик попал в эту ситуацию, но если бы все сработало так, как хотел Исаев, то было бы лучше? Неизвестно. В общем, парень лишь исполнял приказы, которые привели к заключению, но ведь Кизингер не связывался с Центром, никого не дезинформировал. Выходит, он не имеет никакого дела к расстрелу семьи Максима. Так отпало два варианта, а до этого из всех возможных был исключен еще и Мюллер. Как считал полковник, одного его недостаточно. Как же быть? Кто еще может быть замешан в этом деле? У разведчика всегда было все хорошо с логикой, отчего же сейчас он не может распутать случившееся? Взяв волю в кулак, он продолжил размышления. Теперь Брунн стал перебирать всех подряд, даже самых неожиданных личностей: «Пастор? Но ведь он был замотивирован тем, что жизнь его семьи находится в моих руках, и не в его интересах мешать моему делу. Катя? Я относился к ней как к родному человеку, как к дочери. Я спас ее. Нет, она не могла ничего плохого сказать про меня, да и если бы сказала, то где доказательства? Борман? Он покончил жизнь самоубийством второго мая, он бы не успел ничего сделать, да и зачем ему я. Гитлер? Боже мой, Максим, куда ж тебя занесло», — думал он про себя. Мысли пошли явно не в то русло, надо попробовать перенаправить их. Теперь он пошел на спад, начал перебирать людей не близких, не высоких чинов, а малознакомых офицеров, рядовых и обычных горожан. Много времени он потратил на то, чтобы проанализировать всех, да и тщетны были эти попытки. Вот уже и за полдень перевалило. Надо бы сделать паузу. Макс в очередной раз пренебрег едой и ограничил себя водой, оставленной ему доктором. Он взял стакан в руки и потянулся к нему. Прикоснувшись губами к посуде и собираясь сделать глоток, Максим обнаружил собственное отражение на поверхности воды. Конечно, оно не было четким, оно лишь сохранило очертания, которые и то периодически размывало из-за легкой дрожи слабых рук. Только не любоваться собой собирался советский разведчик, ему нужна была новая мысль и он ее получил. — Это я… — пробурчал он себе под нос. Штирлиц сделал пару быстрых глотков и, поставив стакан на место, принялся добиваться от себя прихода к истине. «Я напрочь забыл про возможность собственной оплошности. Какое у тебя высокое самомнение, Исаев. Пока только я не совсем понимаю, где именно я промахнулся. Я помню, что провалился еще тогда, когда меня раскрыли Шелленберг и Мюллер, но сейчас речь идет о другом. Как-то я и сам причастен к своим проблемам. Не надо делать из себя страдальца. Хотя почему бы и нет? Я ведь сделал очень много. Моим последним делом было то, что я выхватил папку с фотокопиями документов Гелена. Жаль, что я ее выронил, но ее ведь могли найти и донести до Центра, — и тут он замер. Максим в моменте понял, где он сплоховал. — Папка… документы… — мысль никак не собиралась воедино. Тогда он легонько ударил себя пару раз по щеке и попытался вспомнить, как успокаивал себя, находясь первый раз в заточении под контролем гестапо. — Давай, Макс, возьми тело и разум под свой контроль, не отпускай их. Возьми себя в руки! — твердил его внутренний голос. Немного успокоившись и будучи готовым продолжать, он вернулся к развитию своего предположения: «Надо вспомнить последние дни войны, которые мне удалось застать, надо вспомнить, как меня вели по коридору. Сначала мне развязали ноги, скрученные проволокой, а затем сняли наручники. Что же, тут все чисто. Мне ведь нужны мои конечности для определенных действий. Далее меня повели по коридору, где мне удалось подслушать разговоры в комнате шифровальщиков. Странно, что дверь была открыта, но ладно, можно сослаться на их упущение. А вот чем объяснить взрыв? Понятно, что Мюллеру надо было избавиться от улик, чтобы спокойно бежать, и чтобы его тяжелее было выдать как военного преступника — без доказательств это сделать тяжело, практически невозможно. Тогда почему я так удачно оказался в безопасном месте? Да и Кизингер также благополучно скрылся. Но другие люди погибли. Как-то избирательно он предупредил подчиненных о своих намерениях. Когда здание подорвалось, меня слегка контузило, и я смутно помню дальнейшее. Была пустая комната с открытым сейфом, в котором лежали секретные бумаги. Уж больно идеально все сложилось. Меня тогда это ничуть не смутило, я потерял бдительность из-за перенесенных мук, но разве имею я право себя оправдывать, когда мои действия повлекли за собой смерть невинных людей. Цена промаха разведчика всегда высока, теперь я убедился в этом на личном опыте. Я повелся на провокации гестапо, а ведь в тех документах, которые мне подсунули под видом удачно сложившихся обстоятельств, наверняка содержалась дезинформация, а я дурак клюнул. Наши солдаты, по-видимому, подобрали эту папку и донесли Центру, а тут на тебе. Кто этим занимался? Юстас. Вот и получай, Юстас. А ведь даже Ганс попытался предупредить меня, чтобы я не брал ничего. Но как я тогда мог ему поверить? Что ж за работа такая! Ошибки караются пулями, а ошибиться легче легкого.» Исаев потер лицо ладонями. Ему вновь хотелось заплакать, он чувствовал, что еще чуть-чуть, и все эмоции опять выйдут наружу. Однако он решил, что это перебор. Вчера он проявил «слабость», но больше так нельзя. Эмоции сбивают с толку и из-за них теряются способности к аналитике, а такое Максим считал недопустимым в работе разведчика, пусть даже бывшего. «Я даже не знаю, как мне дальше быть. Всю жизнь считаешь немцев врагами, а по итогу лишаешься всего из-за себя одного. Выходит, что я и убил свою семью. Я. Не Шелленберг или кто-то еще. А меня в свою очередь чуть не убили русские солдаты вместе с Центром, который поручал мне практически невыполнимые задания, которые порой можно было приравнять к смерти. Что ж тогда получается — все наоборот? Немцы хорошие, а Советы плохие? Нет, это глупость. Фашисты вон сколько людей на тот свет отправили, но только не в моем случае. Своего окружения я лишился исключительно из-за своих земляков.  Разве я не прав? Кто-нибудь из них пытался вступиться за меня, встать на мою защиту, поставить себя на мое место? Да всем плевать с высокой колокольни на какого-то там разведчика. Пока я выполняю приказы я буду полезен и нужен, а как только что-нибудь пойдет не так, как им хочется, то жди своей участи. Мне кажется, что если бы я даже вернулся, то они бы все равно нашли какой-нибудь изъян, и, если не убили, так хотя бы в тюрьму посадили. Отчего они вообще поверили каким-то солдатам, предоставившим эти документы? Хотя почему бы им не верить. Какая-то неразбериха получается. А ведь Шелленберг предсказывал именно такой исход», — он поймал себя на мысли, что все его слова в точности совпадают с теми, которые говорил ему Вальтер перед тем, как полковник перешел на сторону Мюллера. Как бы все могло сложиться, если бы ему хватило смелости пойти за шефом шестого управления, а не четвертого? Сейчас Макса прожигала обида. Ему было стыдно от осознания своей роковой ошибки. Да что там стыдно — хотелось отмучаться вместо Сашеньки маленькой и Сашеньки большого, прожить страдания за них. Что же перенесли эти ни в чем невиновные люди из-за каких-то бумаг! А ведь там, среди компроматов на русских полководцев и разведчиков, наверняка затесался и он сам. Что же про него думали в Советском Союзе? Но как бы обидно, стыдно и грустно ни было от своей вины, ему было, в первую очередь, до тошноты противно от нарастающей ненависти к землякам, к товарищам. Раньше такие чувства у него были к немцам, а сейчас они перешли и на русских. Теперь Брунн и сам считал себя предателем, но злоба на своих от этого не утихала, а лишь увеличивалась. С этими чувствами Исаев провел остаток дня, пока вечером к нему не зашел врач для осмотра. — Вы все еще не ели? Нехорошо. Вам следует не только таблетками с водой питаться, иначе сил на выздоровление не будет, — отчитывал его пожилой мужчина. — Знаю, я исправлюсь. Спасибо за беспокойство. Могу я попросить у вас кое-что — его речь до сих пор не приходила в норму и была заторможенной, но зато уже связной. Однако мысли в голове все равно складывались проще и шли лучше. — Конечно, сэр, все к вашим услугам. Разумеется, если это будет в моих силах. — Не могли бы вы, как закончите со мной, позвать сюда господина Шелленберга? — Хорошо, я думаю, он будет рад тому, что вы желаете его видеть. Знаете, он так переживал за вас. Сказал, что вы поругались вчера и ему совестно за свое поведение. Чуть ли не исповедовался, пока рассказывал о своих тревогах. Я аж в какой-то момент себя пастором почувствовал, — посмеялся доктор и удалился, окончив прием. Немец не заставил себя долго ждать. Его силуэт показался в дверном проеме меньше чем через пять минут после ухода врача. Однако дальше мужчина не смел пройти. Что-то его останавливало. — Вы можете зайти? Я хотел поговорить с вами. Вальтер удивился, что Максим сам позвал его. Он нерешительно качнулся вперед и медленными шагами пошел к табурету, который всегда был около койки, но сейчас его как назло там не оказалось. Его убрали вчера по просьбе самого шпиона, как знак того, что немец действительно больше здесь не появится. Поэтому, не найдя куда сесть, он продолжил стоять. Вальтеру показалось странным собственное поведение. Впервые генерал вел себя с Максом не как начальник, а как подчиненный. Он не должен был его бояться, ему было позволительно ставить себя выше него, но Шелленберг не стал так делать. Видимо, он еще не отошел от того беспокойства, о котором говорил врач. — Что ж вы как бедный родственник? Вчера стреляете и кричите, а сейчас места себе не найдете. Да вот хоть на край кровати сядьте, — Штирлиц отогнул уголок пледа и подвинул ноги, чтобы Вальтеру было где разместиться. — Спасибо, Макс. Мне просто стыдно за вчерашнее. Хотя знаете, вы тоже не лучше, — он пытался вернуть свой статус, и для поддержания собственного достоинства, Вальтер обратился к своей привычке язвить в предложениях. — Да я вот и хотел извиниться, — сказал Брунн и стал пересказывать ему абсолютно все свои мысли, которые он прокручивал в течение дня. Шелленберг еще не успел отойти от простого, искреннего извинения со стороны Исаева, а тут его «добили» следующие выводы. Неужели это он сейчас говорит? Сам ведь пришел к этому, в трезвом уме. Как удивительно устроено человеческое сознание. Вчера он ненавидит всех, сегодня он уже ненавидит только себя и признает собственную вину. — Макс, вы невероятно меня удивляете. Я даже не знаю, что у вас сейчас на душе после таких выводов. В любом случае я рад, что вы хотя бы сейчас поняли, что я был прав на этот счет. Мне показалось, или вы даже в точности говорили моими словами? Знакомый прием, однако. Кажется, вы просекли это в те времена, когда мы обсуждали физиков и создание ядерного оружия, так? Вы первый, кто рассекретил меня тогда. До вас еще никто не замечал меня в плагиате, но сейчас сочту это за небольшую месть от вас. А, впрочем, я что-то отступил от темы. Что ж тогда получается, вы больше не считаете меня врагом? — Затрудняюсь сказать. Понимаете, я ведь должен считать врагом вас, а не своих товарищей. А данная ситуация показывает, будто все наоборот… — Если я теперь ваш товарищ, то предлагаю перейти на «ты». К тому же, мы все равно в неформальной обстановке. — Хорошо, но знаешь, Вальтер, мне до сих пор не ясна картина происходящего, — он очень неуверенно использовал новое обращение. С непривычки полковник хотел сказать «вы» и назвать его по фамилии, но моментально исправился. — Я еще никак не могу смириться с потерей дорогих людей, а тут оказывается, что я виноват в их смерти, да и родине плевать на меня. Наверное, ты был прав, мне нужно время. Я постараюсь принять это сам. Я разберусь со своими чувствами в одиночку, но я не могу понять твоих мотивов. Отчего же ты столько в меня вкладываешь? Неужели затеял очередную комбинацию? Я до сих пор отношусь к тебе с долей неприязни, в то время как ты бежишь мне помогать по первому зову, а то и без него. По секрету скажу, я узнал от врача, что ты… — Он врет, — прервал его Шелленберг. — Точнее да, я переживал за тебя, но не так сильно, как он мог бы преподнести это. Он просто любит преувеличивать. Касаемо твоего вопроса, что ж, у меня есть на то причины. Я хотел скрыть от тебя их, так как боялся, что тебе они не понравятся, но раз ты начал говорить со мной открыто, а ты знаешь, правду я очень люблю, то и я тебе откроюсь. Ты единственный близкий мне человек, с которым я чувствую некую связь. Не пойми меня неправильно, я имею в виду, что среди многочисленных отношений, которые я выстроил за годы работы, ты был исключением. Никого я так близко не подпускал к себе, никому так обнаженно не говорил о своем деле и ни одному человеку не прощал столько, сколько простил тебе. Тебе не казалось это странным? Не замечал ли ты этого? Даже когда я узнал, что ты подставил меня, что ты разведчик, проникший в мое управление под видом «своего», я все равно не мог отпустить тебя. Я всегда считал тебя идеальным коллегой, но с одним недостатком — ты не был немцем и был на вражеской стороне. Каюсь, хотел перевербовать, но разве сейчас я этого не добился? — хихикнул шпион, и посмотрел на Максима. Тот недовольно «сверлил» его взглядом. — Хорошо, перегнул, но извиняться не буду, я слишком зачастил с этим. Впрочем, последнее, что я скажу по этому поводу, так это то, что я привязался к тебе. Терпеть не могу это ужасное слово, которое делает из тебя уязвимую личность, но иначе выразиться не могу. Мне просто нужен был кто-то понимающий на моей стороне, а ты так удачно тут оказался. Возможно, нам еще предстоит устроить такое, что даже Мюллеру не снилось, ты прав насчет этого. Меня можно убрать из разведки, но вот разведку из меня — ни за что. Только вот я пока не придумал что и как, поэтому оставим это на потом. Тебе бы для начала на ноги встать… — Ты сошел с ума, ровным счетом, как и я. Смотреть на тебя не могу, а ведь понимаю, что разделяю твои чувства. Теперь, когда у меня никого не осталось, единственный человек, с которым у меня есть хоть какая-то связь — это ты. Не чувствуешь, как это отвратительно? Ни семьи, ни товарищей, а только один немецкий генерал, который долгое время угрожал убить тебя, а ты его в свою очередь эксплуатировал в личных целях. Да за что мне все это! Подал бы в отставку и не узнал бы тебя никогда, не лежал бы здесь, а сидел где-нибудь у реки с женой и сыном. — А кто бы тогда остановил меня? Кто бы сорвал мою операцию по ликвидации «Красной тройки»? Что ты скажешь о вмешательстве в мои переговоры о мире? Ты много сделал и хорошо, что тебе не дали подать в отставку. Безусловно, мне тоже было бы лучше, если бы тебя здесь никогда не было, но ты хоть со своей стороны осознай собственную ценность. Пусть никто не вспомнит тебя, но пойми, что твой вклад в победу — огромен, чего не скажешь обо мне. — К чему мне твои лестные слова? До сих пор я считал, что совесть — важная составляющая, что без нее будет уже не жизнь, а существование. Только теперь выходит, что совесть я слушал, а мир мой серый, и не живу я, а существую. Не хочется мне сейчас так легко верить тебе. В моих глазах ты навсегда будешь холодным манипулятором, который не видит ничего, кроме своих целей. Такие резкие слова тронули Шелленберга, страдающего от заниженной самооценки. Он всегда был чувствителен к критике, только шпион умело скрывал это. И все же это не отрицало того, что характеристика, данная Штирлицем, действительно передавала его истинный характер. Вальтер, как умелый актер, создал лишь образ добродушного человека, но таким никогда и не был. А каким он был? Никто и никогда этого не знал, он сам утратил себя. Есть вероятность, что сейчас немец пытается проявить себя с другой стороны, но тяжело понять искренность его действий. Может, он взаправду сейчас говорил все это? Исаеву тоже было не по себе от этих диалогов. Уж больно противоречивые чувства сталкивались у него в голове. Как только у него язык повернулся сказать пару хороших слов в адрес своего главного врага? Но ведь человек всегда нуждается в другом человеке. Каждому нужна опора, быть в одиночестве попросту невозможно. Скорей всего, только по этой причине он потихоньку стал отвечать Вальтеру взаимностью, хотя по нему было видно, что делает он это с презрением и недоверием. — Что ж, я делаю так, как умею. Пока ты меня не выгнал в очередной раз, а то по твоему виду мне кажется, что ты это вот-вот сделаешь, верну-ка я тебе одну вещицу. Я ведь говорил, что вещи обидно терять и приятно, когда их возвращают, — хитро улыбнулся шпион, не давая Максу забыть их разговор. Он протянул ему красивый медальон, который когда-то ярко блестел, но сейчас утратил те свойства, в связи с тем, в каких условиях он побывал. Каким-то чудом уцелело это украшение. Как только они додумались ухватить его в такой суматохе? — Кизингер нашел это на твоей шее и снял, чтобы никто не забрал, а то мало ли. Потом он передал его мне, а я все забываю отдать. Не думал, что тебе такое нравится. Он что-то значит для тебя? Не похоже, чтобы его делали в России. По-видимому, медальон наш, немецкий, — рассуждал вслух Шелленберг, пока Максим разглядывал вещь. — Это не может быть… — приговаривал Исаев, пока трясущимися руками трепетно сжимал украшение. — Ты даже не представляешь, что он для меня значит. Ты вообразить себе не можешь, как он мне дорог. Я думал, что потерял его навсегда, а тут… спасибо. Спасибо большое, — он открыл медальон и там лежала знакомая светлая прядь Сашенькиных волос. Теперь у него на руках было хоть какое-то напоминание о любимой женщине, которую он никогда в жизни не забудет. Его память о ней будет вечна. — Вон оно что. Только не надо слез, они уже не помогут, а тебе надо восстанавливаться, а не выматывать свой организм эмоциями. Давай лучше я тебе ужин принесу, а то мне успели пожаловать на тебя, что ты тут забастовку устроил и ничего не ешь. Как раз посмотрим насколько хорошо у тебя разработались руки. Смотрю, ты научился держать стакан, теперь будем учить тебя держать ложку. Оставив Максима одного, Шелленберг поспешил на кухню за едой. Штирлиц лежал и не мог налюбоваться своей «побрякушкой», которая давала ему чувство, что он не один. Да, теоретически у него никого не осталось, но с другой стороны, сейчас разведчик с теми людьми, которые так или иначе заботятся о нем и относятся с пониманием. Даже вот вернули такую значимую вещь. Что ж, наверное, так даже можно жить дальше. Люди теряют близких, но пока хранится память о них, они не «умирают». Да, физическая связь потеряна, но духовная будет вечна. Сейчас надо пережить сложные времена и двигаться дальше, принимая новые жизненные обстоятельства. Тем более Максим не один, у него есть Вальтер, который, пусть не лучший человек, но он хотя бы с ним проходит через все трудности. Немного радует. Но долго ли это продлится? Разве ему не должны вынести приговор?