Возвращение

— Девочка, тебе не обязательно каждое утро вставать в такую рань, чтобы приготовить завтрак, — послышался голос Максима, спускающегося с лестницы. — Ничего страшного, господин Брунн, мне совершенно не сложно, я привыкла. К тому же, это моя работа, — ответила Ильзе, не отходя от плиты. — Это было твоей работой, когда был Шелленберг, а сейчас его нет, значит у тебя нет никаких обязательств. Хорошо, сегодня опять уступаю тебе, но в следующий раз позволь мне тоже что-то делать. Теперь я в состоянии выполнять работу по дому, да и надоело мне бездельничать… За окном стоял ноябрь сорок пятого года. В конце октября Штирлиц наконец-то встал на ноги, и с тех пор он никак не мог сидеть без дела. Ему, конечно, было рекомендовано постепенно нагружать себя чем-нибудь. Например, небольшими прогулками на свежем воздухе, легкой работой по дому, зарядкой по утрам. Но Исаев воспринял все слишком буквально, будто единственным словом, которое он услышал в советах врача, было «нагружать». В связи с этим, Розенберг приходилось насильно ограничивать Макса, если тот начинал переусердствовать. За все то время, которое он провел с Шелленбергами, Штирлиц заметно преобразился. Раны на лице стянулись и превратились в темно-розовые выпуклые шрамы. Остальные пораженные участки кожи тоже зажили. Конечности окончательно окрепли, разве что левая рука была менее чувствительной и подвижной, а при ходьбе мужчина прихрамывал, но это должно пройти со временем. Из-за нормального режима сна и питания, он набрал в весе, а синяки под глазами практически исчезли. Его замученный вид сменился здоровым, таким, каким он должен быть у обычного человека. Кожа перестала быть нездорового белого цвета, загар придал ей краску. Да-да, загар. Просто в один день у Штирлица появилось кресло-каталка, которое позволяло ему самостоятельно передвигаться. С тех пор он много времени проводил на свежем воздухе. Еще одним изменением было значительное прибавление седых волос, но в этом нет ничего страшного, особенно учитывая все то, что ему пришлось пережить. Сейчас семья проживала в Швейцарии. Перед тем, как союзное командование добилось выдачи Вальтера Шелленберга как военного преступника, он успел рассказать Ильзе и Максу как действовать дальше. По его распоряжению им пришлось переехать в другую нейтральную страну, ведь нельзя так долго проживать в чужом доме, да и Швейцария казалась безопасней в их случае. Они жили в небольшом двухэтажном домике, который находился в живописном месте и все также за городом. Это место немного напоминало Максу его дом в Германии, в Бабельсберге, но там был густой лес, а здесь как-то просторней. Рядом виднелись горы; вокруг расстилались широкие поля, где гулял вольный ветер; а недалеко от дома было большое круглое озеро, которое особенно полюбилось Исаеву. Оно стало для него новым местом, которое напоминало ему родные края. Такое он старался найти в каждой стране, и Швейцария не стала исключением, хотя Германия все еще занимала у него первое место по схожести. Правда пока у озера он был максимум пару раз, когда у него были силы на длительные прогулки. Но Исаев знал, что если вдруг на него нахлынет тоска, то у него есть где уединиться и поразмыслить... Шелленберг был арестован в конце июня, когда Исаев только стал привыкать к их обществу и пытаться вписаться в него. Последнего человека, с которым он чувствовал близость, хоть и слабую, и то забрали. Конечно, он ожидал такой исход, но в связи с последними обстоятельствами мужчина все меньше и меньше желал ему такую судьбу, а ведь сначала хотел, чтобы тот поскорее умер. Вальтер в середине месяца и сам сулил себе несчастное будущее. Часто он заводил неприятные разговоры за столом, дождавшись, когда дети пойдут играть к себе в комнату. — Макс, а тебе нравится Швейцария? — невзначай начинал немец, заходя издалека. — Нравится, почему нет. А что? Планируешь где спрятаться? — отвечал с насмешкой Исаев, который в последнее время стал есть за общим столом. Ему нравилось, что с новым креслом у него открывался доступ к социализации. Наконец-то его окружают не только четыре стены. — Можно и так сказать. — Вы выглядите грустным, господин Шелленберг. Вас что-то тревожит? — вступила в разговор Элизабет. — Нет, милая, все в порядке. Можете оставить нас с мистером Брунном вдвоем? Посмотрите как там дети, — сразу после его слов Розенберг незамедлительно выполнила просьбу. — Я, кажется, начал догадываться к чему ты ведешь, — в этот момент и Максим сделался опечаленным. Еще ничего не случилось, но они оба понимали через что им предстоит пройти. Первый раз в их жизни случилась ситуация, которая одинаково беспокоила обе стороны. — А ты все такой же догадливый, — тоскливо вздыхал немец. Он вынул из кармана пачку сигарет и предложил взять одну Максиму. Тот отказался, что было ожидаемо. — Как хочешь. Мне просто надо заглушить некоторые душевные переживания, — иронизировал он над собой. — Скажи честно, ты так волнуешься из-за того, что тебя могут отправить под трибунал? — Да, скажем так, да. Точнее я понимаю, что с большой вероятностью мне удастся выиграть дело и уменьшить срок на столько, насколько это возможно, а может и вовсе снять с себя все показания, но опасения присутствуют. Кто знает, что на меня могут повесить. Я у них известен как плохой человек. В этот момент Штирлицу хотелось вставить «а что, разве хороший?», но он смолчал, не перебив собеседника. — Но смотри, если мне вынесут приговор, если отправят в тюремную камеру, то насколько? Как долго нам предстоит быть в разлуке? Ладно вы с Ильзе взрослые люди, но Инго и Илька? У них нет матери, а теперь они и отца лишатся. А если я скончаюсь в заточении? Боже мой, мне порой так страшно за будущее своих детей. Они сейчас маленькие, не понимают происходящего, но что будет, когда они вырастут… — А, по-моему, не за детей ты беспокоишься, Вальтер. Если бы тебя и впрямь волновала их жизнь, то может быть ты бы не совершал всяких импульсивных поступков, — возразил Максим, который уже не мог мириться с тем, как Шелленберг пытается обелить себя. — Ну-ка, ну-ка. Объясни, что ты хочешь этим сказать, а?! — завелся он, явно недовольный тем, как правда глаза режет. — Что тут непонятного? Ты слеп, тебя ничего не волнует кроме собственной шкуры, своего статуса. Скажи мне, ты ведь хочешь продолжать свое дело после возвращения? Рискованно может быть. Не думал, что это может негативно сказаться на нас всех? Да и на тебе в том числе. Вальтер, не всегда быть первым является приоритетной задачей. Тебе бы сейчас думать о спасении раз уж на то пошло, а ты все о величии. — Вон оно что. Я бы конечно поспорил с тобой. У меня и впрямь планы «наполеоновские», но они тщательно продуманы. Ты вновь недооцениваешь меня, а напомнить, чем тебе это обернулось? Мое первенство на фоне остальных как раз и есть наше спасение. Я сделаю все, чтобы достичь своей цели. В общем, я услышал тебя, а сейчас дай мне все же завершить начатый диалог. Мне любопытно узнать, что ты будешь делать, когда встанешь на ноги? Ты вольный человек и держать я тебя не имею права. Могу лишь предложить остаться с нами, точнее с моей семьей. Однако затем, для реализации моих замыслов, мне будет нужна помощь. Так что не обещаю, что в случае твоего очередного «побега» ты избавишься от меня. Я опять сделаю все, чтобы ты был со мной. Тогда твоя свобода закончится, — Шелленберг нарочно прямо сказал ему о будущем. Он понадеялся, что Исаев усвоил урок и больше не будет сопротивляться его воле. Если все будет так, как хочет Вальтер, то все будет в порядке. — То есть, фактически, ты предлагаешь мне взять на себя роль главы семейства во время твоего отсутствия? Хитро же ты придумал меня использовать. И в твоих личных отношениях принять участие, и потом во внешних мировых. О какой свободе может идти речь, когда я тебе всем обязан? — Брунн уже представлял, как будет складываться его жизнь. — Есть за мной такой грешок. Я отдаю себе отчет в том, что мои слова могут быть неуместны и несколько безумны, но посуди сам, разве я могу тянуть с решениями сейчас? Знаешь, Макс, я правда был бы очень признателен, если бы моих детей воспитывал такой человек как ты. Ильзе, безусловно, будет с ними, этот вопрос я уже решил, но ведь без крепкого плеча рядом тяжело. К тому же, ребятишки знают тебя и любят. Вы бы поладили. Повторюсь: мне неизвестно насколько мы расстаемся. Никто знает, сколько вы с Розенберг будете «подменять» меня. Там гляди и до политики с разведкой не доберемся, так что может в этом деле ты мне и не понадобишься, зато будет тебе свобода, о которой ты говорил. Такие слова ударили Максима в самое сердце. Он недавно перенес смерть своей семьи, а здесь ему уже дают новую, словно это какая-то вещь, которую можно с легкостью заменить. «Очередная манипуляция», — думал полковник. — «Вот ведь привычка у человека при каждом удобном случае извлекать выгоду. Не получилось с переговорами о сепаратном мире, так хоть сына с дочкой есть с кем оставить, но это лишь часть чего-то большого. Он ломает меня и делает зависимым от него. Смотри Максим, как бы он полностью не подчинил тебя себе. Ненадежный человек Вальтер. Ставит все на кон и бездумно играет по-крупному, распоряжаясь человеческими жизнями как ему вздумается. Вот бы остановить его пока не поздно». Глупо полагать, что Шелленберг тот человек, кто сможет так просто отпустить свое дело. Да, сейчас он не занимает никакой должности и скоро окажется в плену, но если выйдет, то каковы будут его планы? Сейчас ни в коем случае не надо поддаваться его уловкам, он просто пытается заболтать собеседника, войти в доверие, создавая себе образ заботливого человека. А чего ждать дальше? Скорей всего, его шпионская натура будет искать единомышленников со всего света, а может он просто постарается примкнуться к агентуре других стран. Сложно строить прогнозы на такое далекое будущее. По предположениям Штирлица, Вальтеру должен светить срок не менее десяти лет. Максим не верил в удачу немца, поэтому его предсказания не отличались оптимизмом. «Но все-таки если люди, преданные национал-социализму, сумеют создать новые тайные организации, то каковы будут их цели? Без поддержки Центра, без какой-либо опоры, я не смогу пойти в одиночку против них всех. Это невозможно. Но мне бы хотелось поразмышлять начет их перспектив. Вероятней всего, в их интересах будет первоочередной задачей вести борьбу с коммунизмом. Мне бы не хотелось, чтобы моя родина сталкивалась с подобными проблемами. Смотри, так и новую войну начнут. Если бы я мог сделать хоть что-нибудь, то несмотря на смертельную усталость и ненависть к работе, я бы предпринял все, чтобы остановить их, но сейчас все это мне не под силу. Разве что если я останусь с Вальтером, то может что-то получится. Только он не станет мне доверять как раньше, да и скорей всего заставит перейти меня на вражескую сторону. Да, я злился и злюсь сейчас на несправедливость, которая настигла всю мою семью, но эта ненависть адресована к определенным людям. Моя страна и невинные ее жители здесь ни при чем. Ладно, уходя от человека, сидящего передо мной и ждущего от меня ответа, я потеряю все, даже крышу над головой, а останься я с ним, так у меня будут все условия, да и потом может у меня получится продолжить свою карьеру разведчика? Может настанет время мести? Может удастся еще раз сорвать очередную операцию?» — думал Брунн, медля с ответом. — Что ж, раз ситуация того требует и ты мне позволяешь, то почему бы и нет. Только не думай, что иду я на такое ради тебя. Я просто хочу, чтобы твои ни в чем невиновные дети росли в радости и не испытывали нужды. Надеюсь, что вопросы с переездом и бюджетом ты тоже придумал как решить, не так ли? Что делать дальше — посмотрим. А сейчас все же дай мне пачку, ужасно курить хочется, — это был первый раз, когда он согласился взять у него сигарету; это был первый раз, когда он добровольно пошел у него на поводу. Все предсказания Шелленберга сбылись. Прошло несколько дней после откровенного разговора и его арестовали. Это прощание было резким и неожиданным для всех. Теперь остается только ждать. Они смогут общаться благодаря письмам, но это не заменит физического присутствия. Сколько пройдет времени до встречи и будет ли она вообще? С тех пор Макс, Ильзе, Инго и Илька держались вместе, как самая настоящая семья. Они не были связаны кровно, за исключением детей, но между ними выстроилась другая, более прочная связь — духовная. Постепенно, они привыкали друг к другу и стали открываться, доверять. Дети уже не обращались к Штирлицу по фамилии и с приставками вроде «господин» или «мистер». Они называли его Макс и использовали обращение «ты». Все же теперь ему предстоит стать их главной опорой. Розенберг в своем отношении ничего не поменяла, она относилась к Максиму так же, как к Вальтеру. Разумеется, детям тяжелее принять ситуацию и привыкнуть к новым людям. Им зачастую требуется куда больше времени, нежели взрослым. Именно по этой причине, ребята постоянно спрашивали «где папа?». Они часто плакали, скучая по родителю. Особенно тяжело было слышать от них «а он там же, где и мама?». Бедные, их следует держать в неведении, но и смолчать нехорошо. Приходилось уходить от вопросов и отвлекать, пока позволяет их возраст. Возможно когда-нибудь они узнают истину, но как скоро и от кого — время покажет. Несмотря на то, что мальчик с девочкой знали Максима, они все равно его побаивались. Дети ведь видели, как их папа выходил после некоторых ссор, произошедших в комнате, где лежал раненный разведчик. В их глазах Шелленберг был непобедимым человеком, которого все слушаются по той простой причине, что он начальник, он главный. А тут объявился какой-то коллега с работы, который смеет повышать на него голос и ругаться с ним. Однако обстоятельства сложились так, что им все же пришлось сблизиться… — Макс, а ты не знаешь, как скоро вернется папа? — поинтересовалась Илька в очередной раз. — Я же говорил тебе, что не знаю этого. Никто не знает. Вы должны быть умницами и терпеливо ждать. Что он вам обычно говорил? «Великий Шелленберг никогда не проигрывает», так ведь? У него важная миссия и как только он закончит с ней, он обязательно вернется. Возможно ваш отец скоро напишет нам, пора бы уже. — После завтрака надо будет проверить почту. Спасибо за напоминание, господин Брунн, — сказала Розенберг, накрывая на стол. — Если бы ты не был ранен, то никто бы не забрал нашего папу. Ты бы поехал вместо него, — Инго стал огрызаться, но после замечаний Ильзе он перестал злиться и приступил к еде. Сын Вальтера внешне был точной копией отца, а вот характером пошел в двух родителей сразу, взяв не самые лучшие черты. Мальчишка был упрям, прямолинеен и порой груб. Он всегда стоял на своем и добивался, чтобы все было так, как хочет он, иногда прибегая к хитрости. Дочка напротив была похожа на мать, но вела себя скорее как папа, только без таких сильных амбиций. Она была спокойна, рассудительна и добра. Хотя порой и она любила схитрить, где это было уместно. Видно все Шелленберги обладают каким-то «лисьим» характером. Непросто бывает совладать с такими детьми. То ли еще будет. Илька побыстрее привыкла к Максиму, в отличии от своего брата. Даже сейчас Инго косо смотрел на Исаева. Не заслужил пока что он его полного доверия. Брунн не то что бы сильно переживал по этому поводу, но ему бы хотелось, чтобы мальчику тоже было комфортно в его обществе. Однако все попытки приблизиться к нему были тщетны. Что ж, Москва тоже не сразу строилась. Сегодня письма опять не было. Не радовала почта вестями и в другие дни. Полная тишина, будто мир никогда и не знал такого человека как Вальтер Шелленберг. Его словно не существовало. Испарился и ни слуху, ни духу. Понятное дело, что возможность писать не легкодоступная, но разве немец не из тех людей, кто найдет лазейку и договорится с кем-нибудь, желая оповестить семью о своем положении? Порой на Максима тоже накатывала тоска по этому человеку. Глядя на то, как его близкие находятся в вечном ожидании и беспокойстве, он начинал разделять их чувства. Однако Вальтер никак не мог быть у него в приоритете. Все же Исаев больше скорбил о своей семье. «Интересно, что бы они подумали обо мне, если бы знали в каком я положении? Сашка бы наверняка не постыдился прикончить меня. И правильно сделал бы. Со стороны отношений отца и сына это, конечно, неправильно, но если смотреть глубже, то имеет место быть. Им стыдно за тебя, Макс. Ты променял их на других, ты нашел им замену. Но это ведь продолжение моего дела… Черт возьми, о каком деле я говорю? Все давно кончено». Брунна словно что-то оглушило. Он находился в ступоре, в котором ничего не слышно и не видно. Только ты и твои чувства, ничего больше. Это процесс осознания. Зачастую он длительный, болезненный и тягостный, но от этого он не теряет своей необходимости. «Надо пережить это. Я прошел самое сложное, пожертвовал всем и упал на самое дно. Теперь моя задача всплывать», — думал он пока одевался. Максим хотел пройтись до озера, в этом он нуждался как никогда раньше. Немного уединения с природой не помешает. Это был его личный проверенный способ борьбы с душевными муками. Ноябрь давал знать о себе. Пронизывающий ветер словно рвал одежду. Сегодня и так был холодный день, но ураган только усугублял ситуацию. Вполне возможно, что скоро пойдет снег. Однако такое Исаеву нравилось. В непогоду он лучше себя чувствовал, ощущая, что разделяет внутренние тревоги с природой, которую тоже настигло несчастье. Он шел медленно при этом хромота ни на секунду не покидала его, а скорее наоборот лишь усугублялась. Мужчина еле держался в равновесии, пытаясь удержаться на своих двух трясущихся ногах. Гляди еще чуть-чуть и его унесет ветер. Но Макс стойко продолжал путь. Как истинного разведчика его невозможно было сломить, он всегда держался достойно вне зависимости от обстоятельств. Только всему бывают исключения… Водная гладь вся была покрыта частой волной. Ветер нарушал здешние покой и умиротворение. Каждый новый поток воздуха будто нарочно старался навредить как можно больше. Раз. И большая сухая ветка уже летит на землю. Два. И за ней падает следующая. Однако это ничуть не отталкивало советского шпиона от привычных посиделок на свежем воздухе. Он присел на сырую корягу, которая лежала очень близко к воде. Наверное, и она когда-то стояла в рядах всех этих деревьев, но не перенесла вихрь и пала, будучи уже не в силах сопротивляться ему. «И все равно мне неспокойно на душе. То ли я чужой, то ли все вокруг чужие. Я всю свою сознательную жизнь был одинок и теперь, кажется, это клеймо со мной до конца. Я думал, что вернусь, что мы еще встретимся. Знаешь, Макс, а „индюк тоже думал, да в суп попал“. Хорошие у нас поговорки. Грубоватые, но простые и точные». Прошло несколько месяцев со дня смерти его семьи. Он смог принять этот факт, но отпустить его было невозможно. Мужчина вечно задавался разными вопросами, по типу «а что бы они сделали на моем месте?» или «а как бы они отреагировали на это?». Он пытался создать собственную иллюзию мира, где его родные находятся с ним, но грезы оставались грезами. Вся желаемая реальность разрушалась и вот опять Исаев один вдали от дома, от родных берегов, лесов, полей, гор… Куда же его забросила судьба, да и за что так обошлась с ним? Отчего все так? Почему же благородные, честные люди всегда вынуждены страдать больше других. Чем же они так грешны? Разве они не заслуживают хоть какой-нибудь благосклонности от этой и так суровой жизни? Но точно так же, как Брунн отпускал утрату, он отпускал и тоску по родине. Есть ли резон туда возвращаться, если отношение людей там будет не лучше, а из близких никого не осталось? Да тот же Шелленберг сейчас был ближе, хотя и он не рядом. Кто-то скажет, что можно завести новые знакомства, привыкнуть к местным порядкам, обжиться в другом месте и начать жизнь с чистого листа, но так может сказать лишь тот, кто не сталкивался с подобным лично. За спиной Максима тяжелое, даже трагичное, прошлое. На сердце тяжкий груз. Идти вперед мешают «кандалы», где «гиря» — это не просто стальной шар, а многочисленные тревоги, потери и опасности. Кому захочется жить в таком состоянии, не говоря уже о работе и прочих подвигах? Запрокинув голову, Исаев засмотрелся на небо, куда-то «за». Он словно ждал помощи оттуда, что кто-то ему сейчас даст совет, подсказку как дальше быть. Разведчику очень хотелось бы надеяться, что он найдет ответы на все свои вопросы, но все это бессмысленно, оно и понятно. Чудес не бывает, а вот новые неприятности от погоды вполне могут быть. Что-то упало ему на лицо. Неужели это первый снег? Для горного района вполне характерно. Надо идти к дому, все равно он уже достаточно долгое время сидит здесь. К тому же, скоро обед. Нехорошо заставлять других ждать… Температура воздуха на улице сильно контрастировала с той, которая была в помещении. Здесь было куда теплее и все благодаря затопленному камину. Но немаловажным аспектом было отсутствие моросящих осадков, которые, как на зло, летели Максу прямо в лицо, заставляя щурится всю дорогу. — Макс, мы тебя ждали! Почему ты так долго?! — вопрос ребятишек застал его врасплох прям с порога. Когда последний раз его кто-то так рад был видеть? Когда его так встречали? Он ведь уже и не помнит и давно отвык от такого. — Они и впрямь заждались вас. Простите меня, я просто пообещала им небольшой сюрприз за обедом. Вы не замерзли? У вас все мокрое! Раздевайтесь скорее, я повешу вещи сушиться. Потом проходите за стол, я скоро подам горячее. Что это только что было? Забота? К нему? В самом деле это бескорыстное добро. Это самое базовое отношение к людям, к семье. Ему хотят помочь, но разве это не просто выполнение приказов? Нет. А даже если и так, то Исаев сейчас хотел меньше всего думать об этом. Можно ли позволить себе ненадолго принять ухаживания, чтобы на чуть-чуть почувствовать себя нужным и не таким одиноким? Ведь жизнь продолжается, время находится в вечном движении. Оно не станет останавливаться лишь потому, что кому-то плохо. Значит надо продолжать свой путь и научиться приспосабливаться. «Максим, ты же разведчик, вспомни чему тебя учили в спецшколе. Наша профессия обязывает преступать через себя, выворачивать наизнанку, выкидывать все живое, чтобы достичь результата, чтобы продолжать жить во благо родины. А ради кого продолжаю я? Ради кого я делаю все это…?» — Ну же, где ты? Почему ты такой долгий? — кричал Инго с кухни. — Макс, пожалуйста, иди к нам. Ну пожалуйста… — протянула его сестра, которую тоже утомило ожидание. Когда все наконец-то собрались, Ильзе еще не успела ничего сказать или показать, но дети чуть ли не залезли на нее. Их интерес зашкаливал. Но любопытство Максима было не меньше. Он просто взрослый и в силах контролировать себя. — Господин Брунн, он написал… — Розенберг держала в руках заветный конверт. Он еще не был вскрыт, и никто даже предположить не мог что там будет. Понятно теперь, почему ребята так ждали обеда. — Так что же вы медлите, читайте скорее. Не знаю правда стоит ли, — он взглянул на ребят. В его жизни уже было одно письмо и если бы подобное прочитали детям, то это оставило бы большой отпечаток на их душе. — Ильзе, не слушай его, прочитай! Вот папа его послушал и… — тут он поймал на себе суровый взгляд Исаева и не осмелился продолжать, но вот показать ему язык в ответ — это пожалуйста. Видно придется больше стараться, чтобы сблизиться с мальчиком, а то пока что он считал Макса бременем и не видел в нем авторитета. — Инго! — девочка толкнула его. — Я обязательно расскажу обо всем папе! — Ябеда! — Так! — Брунн повысил голос, чтобы привлечь внимание детей. — Дорогие мои, не надо ссор. Сейчас мы должны быть как единое целое. Мы — семья. У нас нет никого ближе в данный момент. Разве можно обижать родных? — далее он говорил спокойно. В его понимании воспитание не допускает применение физического и морального насилия. Необходимо уметь доносить все словами, хотя порой это отнюдь нелегкая задача. — Родных нельзя, а ты нам и не родной, понял?! Отстань от нас, мы и без тебя разберемся! — Инго Шелленберг! Тебе должно быть стыдно. Ты не представляешь, как этот человек дорог твоему отцу. Господин Брунн сделал очень многое для господина Шелленберга. Теперь и мы должны помочь ему. Извинись перед ним, и давайте все же прочтем письмо. — Не хочу! Сами читайте! — воскликнул ребенок, соскочил со стула и убежал на второй этаж к себе в комнату. Пока взрослые стояли в недоумении и пытались понять, позвать его обратно или оставить в покое, Илька пошла вслед за ним, но по итогу развернулась на середине лестницы и вернулась. — А я шпион. Как папа! Вы читайте, а я подслушаю и потом расскажу ему все. — Малыш, разведка должна быть незаметной, — Максим смеялся с таких слов девочки. Та в свою очередь, осознав свой «провал» и невозможность скрыться, встала рядом со своими опекунами. — Ладно, мы сделаем вид, что ничего не видели. А сейчас читайте, Ильзе, мне тоже интересно. «Дорогие Макс, Элизабет, Инго и Илька! Простите меня пожалуйста за долгое отсутствие. Дела, сами понимаете. Стараюсь исправно выполнять все то, о чем меня просят. Люди здесь хорошие и жаловаться я ни на что не имею право, разве что на холод. У меня есть крыша над головой, еда, вода и работа. Сейчас я занимаюсь тем, чем должен был заниматься как человек, окончивший юридический факультет. Нахожусь в суде и даю показания о всех личностях, интересующих представителей разных стран. Как только мы разберемся с ними, мне дадут дальнейшие указания и решат, что со мной делать дальше. Надеюсь, мне не подкинут новых дел и отпустят меня к вам. Все идет очень медленно, мне ужасно скучно без вас. Хочется поскорее вернуться домой. Будем ждать благих вестей со стороны моего нового начальства. Кто знает, может через год вновь будем вместе? Расскажите хоть вы мне как ваши дела. Инго и Илька ведут себя хорошо? Не балуйте их, я прошу. Иначе с моим приездом они не будут рады мне и перестанут меня слушать. Может вы выберетесь весной или летом куда-нибудь? Развейтесь, вам бы не помешало. Только, еще раз, не переусердствуйте и не забудьте, что в жизни не только одни развлечения. Тем более, Инго предстоит пойти в школу следующей осенью. У Ильки в этом плане хотя бы еще два года в запасе есть. А вы, взрослые, как поживаете? Макс, как самочувствие? Уже встал на ноги? Думаешь уже куда пойти работать? Ильзе, милая, у тебя как дела на личном фронте? Может пора задуматься о семье? Пока не могу помочь с бумагами, но, думаю, при желании ты разберешься. Я желаю вам всего наилучшего. Не скучайте! Мы скоро встретимся, я клянусь. Не унывайте, все образуется. Успехов вам, дорогие мои!

Ваш Вальтер

P.S. Господин Брунн, возможно, в следующий раз я отправлю в конверте два письма, будьте внимательны. Не хочу, чтобы мои маленькие проказники знали все подробности. Мне необходимо поделиться с вами некоторой личной, секретной информацией». Постскриптум Розенберг читать не стала, она лишь молча передала лист Исаеву. За это он был ей очень благодарен. И ему не хотелось, чтобы дети знали все подробности дела. Именно по этой причине нынешнее первое письмо было столь простым по своему повествованию. Шелленберг нарочно «сгладил углы» и донельзя сократил все происходящее с ним сейчас. Ну о какой работе может быть речь? Он сейчас под надзором в заключении. Его держат как информатора. Если возникает надобность, то бывшего шпиона выпускают и допрашивают, а затем возвращают в камеру, не спуская с него глаз. И хорошо, если не пытают. Разве он сможет писать о таком, зная, что дети не лишены возможности узнать эти жестокие детали реальности или сухие факты, которые им будут попросту неинтересны? —  И все? Там точно ничего больше нет? Ты хорошо посмотрел? — тихонько спросила дочка. — Хорошо, Илька, очень хорошо. Я думаю, нам этого более чем достаточно. Он вряд ли мог написать что-то еще, он очень занят сейчас, — отвечал Максим, убирая письмо в конверт. — Он правда скоро приедет? Я скучаю… папа… — на глазах девчонки выступили слезы, и она уже не стала договаривать то, что хотела. Илька, опустив взгляд вниз, прильнула к ноге Исаева, который был значительно выше нее. — Девочка моя, не надо слез. Мы скоро вышлем ему наш ответ, а потом он нам будет писать. И так по кругу. Ты не заметишь, как быстро пролетит время. Мы с Ильзе будем делать все, чтобы вам было хорошо. Потом, когда господин Шелленберг приедет, вы будете с ним. Все будет как раньше, даже лучше. Брунн, заметив, что этими словами он еще сильней растрогал бедного ребенка, опустился к ней, присев на корточки. Он думал насколько уместно будет обнять ее. По сути, это не его дочь, но ему так хотелось утешить несчастное дитя. Максим очень любил детей и ему всегда было тяжело смотреть на то, как они плачут. Однако если она сейчас привяжется к нему? Все же Инго это пока не грозит, но вот Ильке вполне. Куда потом деваться Максу? Ребятам ведь придется столкнуться с очередным расставанием. Почему на них выпала такая же доля в детстве, которая досталась взрослому мужчине. — Макс, а когда папа приедет, ты же будешь с нами? — она будто нарочно затронула эту тему, как знала. — Я думаю папа не будет против. Пожалуйста, прошу тебя, Макс, — Илька, пока Максим замешкался, сама сделала первый шаг и обняла своего временного опекуна. — Это мы еще у Инго спросим, не так ли? Чего стоишь один за углом? Я не кусаюсь, — сейчас ему удалось отшутиться и перевести тему. Но ведь они вернуться к этому и не раз. Обязательно надо придумать вразумительный ответ, который устроит все стороны. Мюллер верно говорил, что «человеку, с обостренным чувством любви нельзя идти в разведку». Вот это чувство и откликнулось, причем не впервые. — Извини, Макс… — буркнул мальчик, выходя из своего «укрытия». Было видно, что он не хотел просить прощения, но видно голос совести становился все громче. А может Инго тоже хотел внимания? — Ничего, бывает. Я понимаю, ты обижен на меня, ты имеешь право на это. А сейчас, нас, кажется, будет ругать Ильзе за то, что мы все еще не за столом…