Возвращение

Все та же весна, но теперь уже действительно чудесная. Произошло главное событие — война была выиграна. 8 мая 1945 года был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Теперь все будет хорошо, теперь начинается новая жизнь. Скоро все встанет на свои места. Несмотря на то, что благоприятные события должны были ожидать только тех, кто этого заслужил, Шелленберг остался на свободе. Наверняка это временно, но пока он жил не хуже других. Ровным счетом, как и Кизингер. Его дальнейшая судьба тоже сложилась вполне хорошо. Он со своей семьей смог сбежать, благодаря поддержке Вальтера. Сейчас они проживают в Аргентине, находясь в безопасности. Однако Ганс хотя бы оправданно мог находиться на воле, он никогда не был сторонником режима и не совершал особо тяжких преступлений, чего не скажешь о бывшем бригадефюрере СС. Переговоры в Дании, на которые был отправлен Шелленберг 3 мая, как и ожидалось, провалились. Далее все стало происходить в точности, как он предполагал. Гиммлер был снят с должности, а вместе с ним и все его управление. Сначала распустили низшие чины, а офицеров и генералов Генрих собрал в последний день, дабы попрощаться и посоветовать им сбежать куда подальше, пока не слишком поздно. У Вальтера и тут все было схвачено. Будучи в Копенгагене, он успел договориться с графом Фольке Бернадотом о предоставлении ему укрытия. Шпион не надеялся на что-то большое, но, к своему удивлению, ему выделили целую виллу, находящуюся за окраинами города. Туда-то он и переехал вместе со своей семьей, где сейчас они и находились. Только в семью, помимо детей и Ильзе, входил еще один человек — Штирлиц. Точнее тот, кто был им, теперь носит другую фамилию. Отныне по новому паспорту он Макс Брунн. Просто ему было бы очень опасно оставаться при своих именах, так как его могли обнаружить и Советы, и бывший Рейх. После того ужасного происшествия Максим остался жив. Это невероятно. В таком состоянии мало кто выживает. Конечно, раны были серьезные, состояние крайне тяжелое, но его смогли «выходить». С остальным разведчик справится, он сможет, раз смог не умереть в тот день. И вот 30 мая Исаев вышел из коматозного состояния. Спустя несколько дней, проведенных без сознания, он окончательно очнулся. Тело пронзала боль, из-за которой попытки пошевелиться были обречены на провал. Даже глаза Максим открыл не сразу. По ощущениям он будто все еще у Мюллера: также прикован к одному месту, пусть и без оков, но с той же ломотой в организме. — Где я? — прокашлявшись спросил он. Голос его был хриплым, он с трудом говорил. — Максим?! — послышались быстрые шаги. Кто-то подошел к нему и сел рядом. — Где я? Где Сашенька? — повторял он, пытаясь открыть глаза и еще раз пошевелиться. Все было как в тумане, но вскоре зрение пришло в норму, и картина окружающего мира стала четче. Большая комната, которая освещалась яркими лучами солнца, проходившими сквозь оконное стекло; белый потолок с изящной люстрой — он явно не у Мюллера, не в том месте, где могут пытать людей, но где? Вряд ли он сейчас дома в России, так ведь? Ему вдруг стало страшно. Кто с ним мог быть? Кажется, его имя произнесли с немецким акцентом, то есть, его перехватили, а раз перехватили, то неужели… — Война, она…? — начал говорить полковник, но тут закашлялся. Надо бы посмотреть с кем он имеет дело, надо повернуть голову. Это далось ему с большим трудом. Острая боль уколола его позвоночник и это неприятное ощущение распространилось по всему телу. К счастью, это длилось недолго. Куда хуже было то, что, а точнее кого, он увидел. — Бригадефюрер?! Его взгляд все сказал за него. Штирлиц моментально побледнел, его охватило чувство непреодолимого страха. Раньше бы он смог скрыть свои чувства, но после перенесенных пыток от характера прежнего разведчика мало что осталось. Это был запуганный и обиженный на всех человек. Хотелось убежать, покинуть это место. Что же сейчас будет? Как Шелленберг вообще выжил? Разве его не должны были отправить на суд, а то и казнить за все совершенные военные преступления? Неужели война действительно проиграна? Такого не может быть! А если все еще идет, то что будет с ним? От нескончаемого потока мыслей советский шпион стал терять сознание. — Нет уж, второй раз я вам не дам столько спать, — Вальтер сказал это со своей фирменной улыбкой, к которой привык Макс, да и не только он, за все то время, проведенное в разведке. В руках он держал вату, пропитанную нашатырным спиртом. Он предусмотрел и это. Даже после войны его стратегическое мышление не покинуло его, пусть и в таком мелком деле. — Война? — Максим вновь попытался заговорить. — Что ж вы заладили со своей войной…— в его голосе слышалось явное недовольство. — Советский Союз победил — поздравляю. Сейчас вы Макс Брунн и находитесь на окраинах Швеции. Вы провели в коме около трех недель. Спас вас Ганс Кизингер. Я — все тот же Вальтер Фридрих Шелленберг, только не бригадефюрер, а преступник в бегах. Так лучше? — Лучше, — проворчал Исаев и замолчал, хотя ликовал в глубине души, празднуя победу. Он принялся обдумывать все сказанное. В его состоянии это было очень сложно, но все равно, совладать с мыслями сейчас проще, чем находясь с гестапо. «Если мы победили, то значит скоро я смогу вернуться домой. Если я вернусь домой, то увижу жену и сына. Если все будет так, как я сейчас решил, то все будет хорошо. Я наконец-то буду по-настоящему счастлив. Больше никакой разведки, больше никакой войны, а самое главное — никакого Шелленберга рядом. Я больше не увижу никого из них, а после судебных разбирательств их не увидит уже никто», — такие мысли немного подбодрили его дух, и он решил попытаться узнать еще что-нибудь у своего бывшего шефа, хотя говорить с ним не очень-то хотелось, раздражал его сарказм. — Как скоро я смогу вернуться на родину? Вы ничего не знаете про мою жену? — Как вы быстро заговорили. Я всегда восхищался вами, Брунн. Если ваша речь так быстро восстанавливается, то тогда прогнозы более благоприятные. Я вообще до сих пор поражаюсь тому, что вы так хорошо соображаете для человека, перенесшего черепно-мозговую травму. У меня не было надежд, что вы вообще вспомните свое имя. Кстати, как вас звали? Ответ последовал не сразу. Исаев стал перебирать все свои псевдонимы. Сначала он чуть не сказал «Всеволод», но тут же одернул себя. Никто не должен знать его настоящее имя, кроме семьи. Только у них есть право называть его так. — Вам я был известен как Макс Отто фон Штирлиц, не так ли? А еще вы проигнорировали мои вопросы. Нехорошо, — пристыдил он шефа. — Умница. Какой же вы у меня умница… — Не у вас, Шелленберг, не у вас. И вообще, прекратите называть меня так. Мне иногда хочется вас убить, а вы возитесь со мной, как с дитем. Порой становится мерзко от такого. Раньше просто боялся сказать, а теперь мне ничего не угрожает. — Терпите, Макс. Теперь мы связаны как никогда. Даже раньше нас ничего так не объединяло. Я постараюсь держать дистанцию, если вам это так важно. Сейчас в приоритете ваше восстановление, а, чтобы пойти на поправку необходимо не только принимать различные пилюли, но и соблюдать диету, потихоньку нагружать себя физическими упражнениями, а также не забывать про моральную составляющую. Надо минимизировать стресс, поэтому предупреждайте меня, если что-то будет не устраивать. Конечно, я не гарантирую, что все можно устранить, но я постараюсь обеспечить вам все только самое лучшее. А что касается ваших вопросов, то сейчас я связываюсь с еще одним русским разведчиком. Однажды мне удалось его перевербовать, но я сделал все таким образом, что по возвращению домой, его никто не заподозрил в том, что он работает на нас. Я его держал лишь за тем, что он мог быть полезен в информировании о делах, происходящих в Советском Союзе, но по итогу он пригодился мне только сейчас. Скоро придет ответ и тогда я сообщу вам что и как. Теперь остается только ждать и верить в лучшее. — Скотина вы, Шелленберг. За все годы в разведке вы убивали людей, грозились ликвидировать меня, заставляли рисковать жизнью каждый божий день. А сейчас? Какого черта сейчас вас вдруг взволновало мое состояние. Да какое мне дело до него теперь? Почему вы цените людей исключительно как ресурс? Прав был Мюллер, говоря, что вы в сто раз злее его. Почему? Генрих хотя бы просто бьет и доводит до сумасшествия, а вы умудряетесь делать все так, что ручки у вас чистенькие, мерзостная улыбка не сходит с вашего смазливого личика, а все вокруг страдают хуже, чем после пыток гестаповцев. Мне противна ваша навязчивая забота, которая к тому же не искренняя, — он говорил этого без всякого сожаления и уже без чувства страха. В его состоянии смерть не была чем-то страшным, скорее наоборот — спасением. Разве что Сашенька могла мотивировать его смолчать, но соблазн высказаться казался все более привлекательным, что в какой-то момент Максим перестал сдерживать себя. — Все сказали? Правильно, я давно уже сделал вывод, что чем больше пользы хочешь принести, тем меньше ценят твои старания. А вы не думали, что я всех ценю как надо и во мне человечного больше, чем во всех остальных, вместе взятых, а?! Да не будь меня, то вы бы и сдохли у Мюллера в подвале. Я каждый день крутился вокруг вас, чтобы обеспечить вам выздоровление, а что я получаю взамен? Это вся ваша благодарность?! Скажите, я вам неугоден лишь потому, что я для вас в первую очередь под такими ярлыками как «фашист» или «нацист»? А вы не думали заглянуть за них или вы думаете, что я обыкновенный эгоист? Может, я такой же человек, нет? Может, я тоже умею проявлять чувства и могу позволить себе позаботиться о ком-то от чистого сердца? Может, вы заткнете пасть и начнете принимать помощь, а не выделываться?! А?! — он уже давно перешел со спокойного и тихого голоса на крик. Под конец немец вскочил с табуретки, стоявшей у кровати разведчика, вцепился в ткань одежды больного и хотел было устроить ему встряску, но понял, что таким образом лишь усугубит ситуацию. — Скоро вернусь, — сквозь зубы выдавил Шелленберг и ушел, хлопнув дверью с такой силой, что в моменте Исаеву показалось будто, дрогнули стены. Он не дал себе соврать. Действительно, через час шпион уже вошел в его спальню с подносом, на котором стояла тарелка с легким куриным бульоном и некрепкий сладкий чай. Вальтер поставил все это на прикроватную тумбочку и подошел к Максу. — Давайте я помогу сесть. Вам сейчас следует не совершать никаких резких движений. Я вчера осматривал ваши раны, пока обрабатывал их, и там все потихоньку срастается. Скоро будете как новенький. Но чтобы восстановиться надо еще и сил набираться, так что давайте-ка садиться, — но стоило только Шелленбергу дотронуться до него, как Исаев дернулся, позабыв про свои возможности, отчего вскоре застонал от невыносимой боли. Конечно, бывший шеф разведки понимал, что не сможет скорректировать свои действия так, чтобы полностью избежать провоцирования травмирующих воспоминаний, но, чтобы даже такое простое действие, как дотронуться до него с целью помочь, смогло вызвать негативные эмоции — он не учел. Необходимо будет и это запомнить. — Вы извините меня за мое поведение, мне просто жутко обидно. Я готов войти в ваше положение, но и вы, будете любезны, войдите в мое. Я тоже устал от войны, я тоже многим жертвовал. Конечно, вы пережили ужасные события в жизни, сделали многое для родины, но кто по итогу вас спас? Кто сейчас занимается поиском вашей семьи? По словам хорошо известного вам Кизингера, вы попали под обстрел, который приготовил ваш товарищ? Не находите странным? Ваш враг спасает вас, а земляки не пытаются протянуть руку помощи. Да и не заметно, чтобы вас разыскивал ваш Центр. Может сочли мертвым? Ладно, обсудим позже, когда я получу письмо от моего русского друга. Тогда все станет ясно. Сейчас позвольте мне все-таки посадить вас. С большой неохотой Макс подчинился Вальтеру. Ему хотелось оттолкнуть его, ударить — сделать что-нибудь неприятное лишь от переполнявшей его ненависти, которая особенно прибавилась в последние дни войны. С другой стороны, внутренний голос пытался достучаться до него, объясняя, что Шелленберг будто еще не самая плохая фигура в его жизни, раз пытается реанимировать его, а не добить, как русский солдат. Может, от этой мысли и появлялось желание в причинении вреда, а не потому, что ему был противен немецкий шпион как отдельная личность? — И что ж вы меня даже кормить будете? — Надо будет — покормлю, мне не сложно. Вы только не сопротивляйтесь. — А то что? Я уж лучше сломанной рукой есть буду, чем принимать еду из вражеских рук, — Штирлиц попытался поднять правую руку, но та была перебинтована, и повязка ограничивала движения. С левой все еще хуже — она просто не поднялась хотя чувствительность будто потихоньку стала возвращаться к ней. — Никак? Вот поэтому ешьте как придется. Про наказание не переживайте, оно вам точно не придется по душе, — мужчина зачерпнул бульон в ложку и поднес ко рту раненного, но тот нарочно не принял пищу. — Хотите проверить? Что ж… «Открывай скорее рот! Мчится ложка-самолет». — Шелленберг стал с «дружеской» издевкой пытаться кормить своего бывшего сотрудника, как кормят маленьких детей, которые капризничают и сопротивляются еде. — Вы и впрямь смеете полагать, что я бы сделал что-то более зловещее для вас? Я же хочу вам добра, самого лучшего. Вы все еще не поняли? Давайте-давайте, не заставляйте меня повышать голос и принимать те меры, которые я сочту действенными. Боюсь, они могут быть хуже, чем простые прибаутки. Но это на крайний случай. Как бы это глупо не выглядело со стороны, но на Макса такое подействовало. Сразу после этого он послушно начал есть все, что давали. Разведчик просто не хотел терпеть подобное унижение, да к тому же оно напоминало ему тот вид пыток, когда для получения информации использовали метод «кнута и пряника». Сначала тебя подвергают жестокости, а потом заходят с добрым отношением. — Я до сих пор рад, что вы окончательно отошли от затяжного сна. До этого вы тоже просыпались несколько раз в течение трех недель, но затем вновь погружались в дремоту. — Я что-то говорил? — с опасением спросил Исаев, пока Вальтер зачерпывал новую ложку. — Да. Иногда вы даже не открывали глаза и что-то бормотали. Я вряд ли могу передать все, так как одна половина составляла несвязные звуки, а другая половина была сказана на русском и очень непонятно. Помню только один раз, когда вы очнулись и попросили воды. К счастью, вы не потеряли глотательный рефлекс и смогли принять жидкость. Я тогда и перестроил свои прогнозы на более благоприятные. К слову, в тот день вы вновь заговорили на родном языке. Извините меня, я плохо знаю русский, поэтому не судите строго. Сразу после того, как вы выпили воду, вы сказали: «Мне надо домой. Отпустите меня, пожалуйста. Мне надо к Сашеньке, я ее очень люблю». Тогда я посмеялся, толком не поняв, что вы говорите, и попытался определить, понимаете ли вы с кем говорите. В ответ я получил: «Не знаю, но вы не моя жена». Странно, что вы продолжили говорить на том же языке, хотя вопрос был на немецком. Я потом узнал, что значили ваши слова. До сих пор меня забавляет этот диалог. — В общем, я не ошибся. Вы и впрямь не моя жена, — чуть заметно смеялся Максим над попытками Шелленберга говорить на русском. Так давно он не слышал родной язык, что даже из уст врага было какой-то необъяснимой радостью услышать его. Мужчина даже позволил бывшему шефу упомянуть свою жену в то время как Мюллера он был готов убить за такое. Просто Вальтер, в отличие от него, не делал это с издевкой, не коверкал имя. В отличие от Шелленберга, Брунн так и не нашел в себе силы извиниться перед шпионом. Что-то его останавливало и этим «что-то» было чувство морали. Ведь нельзя же так просто просить прощения у того, кто этого не заслуживает. А точно ли он этого не достоин? После приема пищи, Вальтер не спешил покинуть комнату больного. Он отнес поднос с посудой вниз на кухню и тут же вернулся. Это озадачило Макса, который уже предполагал не увидеть его. — Почему вы так удивленно на меня смотрите? Не надейтесь, что от меня можно так легко отделаться. — Я заметил, оттого и не надеюсь, — парировал Штирлиц. — Это для вашего же блага. Сейчас я поставлю вам капельницу и, если хотите, оставлю вас. Но стоило только полковнику услышать слово «капельница» как он оцепенел от мысли, что сейчас в его кожу вновь воткнется иголка. Это же в точности как пытки. Конечно, он отдавал себе отчет, что от этого укола не будет ничего плохого, но мало ли. А вдруг? Ему сделалось так страшно, что в момент, когда немец попытался вколоть ему препарат, тот невольно отдернул свою контуженную левую руку. — Мне показалось, или вы только что смогли пошевелить ею? Это невероятно! Смотрите, а то гляди, завтра уже побежите. Однако давайте теперь не сопротивляться, хорошо? Можете закрыть глаза, если вам так будет проще. Я понимаю вашу реакцию и не стану вас осуждать. Доверьтесь мне, я ведь все же не зря посещал медицинский университет. — А чего же вы тогда разведчик, а не врач? — спросил он, пытаясь отвлечь себя от нарастающей тревоги при виде сверкающей иглы. Вдруг сердце забилось чаще, стало тяжело дышать, а глаза невольно зажмурились во время укола. — Вот и все. Отмучались, расслабьтесь. А врач просто не мое, не срослось как-то. — Зря. По-моему, у вас неплохо выходит. Мюллеровский врач колол гораздо больнее, — Макс уже потихоньку стал отходить от стресса. На локтевых сгибах до сих пор оставались фиолетовые синяки от пыток. — Спасибо, — мягко улыбнулся ему Шелленберг. — Вот теперь я узнаю своего коллегу, который поддерживает меня и понимает, а не ругает благим матом. За такое даю вам отдохнуть от моего общества и оставлю вас наедине. Попозже все-таки зайду убрать капельницу. А там, подожди, и ужин настанет. Вальтер покинул комнату, оставив Максима одного, как и обещал. Может, генерал не такой плохой? Да нет, нехорошо оправдывать его. С другой стороны, заботится и делает это бескорыстно, ведь сейчас точно никакой выгоды от Штирлица нет, только дополнительный дискомфорт и затруднение ситуации. Что ж, он сам выбрал себе такой путь. Пусть теперь справляется как хочет. У Исаева теперь новые заботы — поскорее поправится и бежать на родину, не дав Шелленбергу возможности подготовить подчиненного к новым миссиям. Вся следующая неделя прошла у советского разведчика как на иголках. Он проводил все время в ожидании заветного письма, которое пообещал ему Вальтер. Лишь бы дошло, лишь бы нигде не потерялось. Хочется, чтобы ответ еще был хорошим, чтобы написали о том, что все ждут Максима и что с семьей все хорошо. Потихоньку взаимоотношения с Шелленбергом возвращались к тем, что были во времена их совместной работы. Только тогда они были искусственными, нарочно дружескими, а сейчас они пытались выстроить что-то настоящее, искреннее. Получалось плохо, но для людей, которые считают друг друга врагами, а точнее которые должны считать друг друга врагами, — это было действительно сложно. Так что, отсутствие оскорблений и попытки идти на контакт уже были немалым сдвигом, а большего и не надо. Каждый день они болтали на разные темы, чтобы Штирлицу было не так скучно и одиноко. В его положении он уже был рад любому общению. Хотелось узнать про внешний мир, обстановку в Европе, да и просто что-нибудь обсудить. Генерал не возражал, напротив, он и сам проявлял инициативу. Порой даже пытался говорить фразами на русском, изученными им с помощью словаря. У него всегда была тяга к изучению языков, да и он был предрасположен к этому, так что успехи определенно были. В один из таких дней немец рассказал ему о том, что в его руки попала кассета с записью допроса. Он не стал пересказывать лишний раз, Максим и так все это слышал, шпион лишь сказал, что ему понравилась часть, где Брунн назвал его «хорошим человеком». — То хороший, то скотина. Какого же вы обо мне мнения, дружище? Мне, конечно, больше нравится вариант с хорошим. — Сам не знаю. Я бы сказал, что вы — хорошая скотина, — пошутил он. — Но я не помню того, что говорил о вас Мюллеру. Если вы слышали полную версию допроса, то не сказал ли я чего-нибудь лишнего? — Нет, остальное в порядке. Вы хорошо держались. В другой раз произошел не менее потешный случай. Шелленберг зашел к Максу поздно ночью, когда тот был уже накормлен и должен был спать. Генерал тогда только что уложил детей спать и прямиком пошел посмотреть на самочувствие раненного. — То, что вам приходится кормить меня, еще не делает меня ребенком. Мне сказка на ночь не нужна, — сказал Исаев, который до сих пор не мог заснуть. — О, вы не спите. Извините, если из-за меня. А что, собственно, за сказка? — Вальтер посмотрел вниз и понял, о чем говорил разведчик. — Ах, это для моих детей. Я все же стараюсь быть хорошим отцом. Если они хотят сказку на ночь — мне не сложно. Как можно отказать этим милым созданиям? Но не бойтесь, это не для вас. Только если вы сами того не захотите. Мне и вам почитать не составит труда. — А, впрочем, читайте. Мне не доводилось еще слушать немецкие сказки. Я вырос на других, сами понимаете. Немец сел на табурет, стоявший рядом с постелью Штирлица и на полном серьезе, с интонацией стал читать детскую книгу. Как бы комично это ни выглядело, но недослушав произведение до конца, Максим заснул. «Оказывается, не только с детьми такое работает», — с улыбкой думал шпион, глядя на спящего Исаева. Однако не только с Вальтером он общался в эти дни. Каждый день он виделся со своим лечащим врачом, которого ему предоставил бывший бригадефюрер. Он должен будет периодически навещать его и проверять общее состояние до тех пор, пока не поставит на ноги. Позже их встречи будут все реже и реже. Иногда к нему заходила Ильзе, когда Шелленберг был слишком занят своими делами. С ней он почти не разговаривал, но в ее обществе разведчик старался выглядеть достойно. Даже с Инго и Илькой ему довелось повидаться, пусть один раз и недолго. Они просто зашли к нему оставить рисунок, который хоть и был не идеальным, но явно делали его с душой, это же дети. Штирлиц, конечно, без объяснений не понял, что там изображено, но ему все равно было очень приятно. Несмотря на небольшую неприязнь к их отцу, Инго и Илька не были виноваты в том, что он не самый лучший человек, поэтому Макс относился к ним положительно. Так и прошли семь дней мучительных ожиданий, которые пытались скрасить обитатели этого дома. Но стоило ли их так ждать? Однажды утром, вместо врача в комнату зашел Вальтер. Вид его был мрачным, голова опущена вниз, а в руках у него был бумажный лист. Он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов, да и стоит ли вообще говорить? Максим все понял сразу, ему не нужны были объяснения. Шелленберг протянул ему письмо. На его глазах наворачивались слезы. Исаев тоже был на грани, хотя он еще не успел ничего прочитать. — Простите меня. Я сделал все, что мог, — чуть слышно сказал немец дрожащим голосом.