Возвращение

— Слушаю вас, — поднял телефонную трубку Вальтер. Он бы не брал, так как сейчас ему некогда отвлекаться, но ему мог позвонить кто угодно. Особенно страшно было бы пропустить звонок от рейхсфюрера Гиммлера, с которым они затеяли последнюю попытку переговоров. — Шелленберг, зайдите ко мне в кабинет, — послышался недовольный голос Мюллера на другом конце провода. — Ах, это вы, дружище. Извините, но я сейчас слишком занят. — Я не спрашиваю, заняты ли вы. Я сказал зайти ко мне. — Что-то срочное? — спросил Вальтер, но понял, что Генрих уже сбросил. — Вот гад, — проворчал он. Делать было нечего, пришлось оторваться от своих дел и идти. С другой стороны, может оно и к лучшему. Он ведь мог вызвать и по делу, связанному со Штирлицем. А это неплохо, ради такого можно и сходить к неприятелю. Когда открылась дверь в кабинет начальника четвертого управления, шеф внешней разведки был крайне удивлен увидеть там не только Мюллера, но и Кизингера, стоящего позади него. Он выглядел словно ребенок, который в чем-то провинился и сейчас его будут отчитывать. Неужели его рассекретили? Неужели он провалился? — Вы, кажется, не озвучили по телефону цель моего визита. Вот, пришел лично разузнать, — он вошел даже, не поздоровавшись и проигнорировав Ганса. — А вы, бригадефюрер, сами не догадываетесь, что произошло? — Нет. Телепатических способностей у себя пока не доводилось обнаружить. Я не всевидящий, так что смею поинтересоваться темой предстоящего диалога. Если нет ничего серьезного, то поговорите с кем-нибудь другим. Да вот хоть с ним, — он указал на унтерштурмфюрера. — Вы еще умудряетесь шутить? Не самое подходящее время, Вальтер. Я хотел бы обсудить вашего фон Штирлица. — Моего? — перебил его бригадефюрер. — Ну уж нет. Если вербуете, то несите ответственность сами, товарищ. Он теперь видимо под вашим руководством и нечего мне его приписывать. — Хорошо, пусть не вашего. Но известно ли вам, что он является предателем режима и не просто предателем, а советским разведчиком? «Решил играть в открытую или намекает мне о моей уязвимости?» — думал Шелленберг. — «Очень странно с его стороны говорить мне об этом. Нет, что-то тут не чисто». — Что ж, я подозревал это. Однако сейчас он не у меня, а то бы я ему давно пустил пулю в лоб. А сейчас такая чудесная возможность есть у вас. Поздравляю! Разрешите идти? Никто не ожидал от Вальтера такого равнодушия. Всем, конечно, было известно, что эмпатия у него на низком уровне, но не настолько же. Да и за себя мог бы начать переживать, но его, походу, ничем не взять. Не так Мюллер планировал вести разговор. — И все? Вам так безразличен ваш коллега, что вы посылаете за ним Кизингера из моего управления? — этими словами он хотел спровоцировать шпиона на чистосердечное признание. Только его это никак не смутило, по крайней мере внешних признаков никаких не было. Лишь Ганс оторопел от таких слов. Он не знал об этой ветке диалога. Его вообще позвали сюда как свидетеля, который должен был в случае необходимости подтвердить задумку побега Исаева. К тому же, баварец периодически поглядывал на него, дабы не упустить возможность рассмотреть страх на лице офицера. Вдруг сам себя выдаст. — Спасибо, что напомнили. Я как раз хотел поинтересоваться вашим пареньком. Не знаю, с чего вы взяли, что он был перевербован мной. Я лично сам его побаиваюсь. Уж не соизволите объясниться что он забыл сегодня у меня в кабинете, в который он так стремительно пытался попасть, пока мои адъютанты не отогнали его чуть ли не силой? А что еще лучше, вы лично переманили на свою сторону человека из советской разведки, зная о его принадлежности к ней. И после этого вы смеете обвинять в чем-то меня? Я бы поспорил насчет того, кто вызывает больше подозрений, Генрих. — К сожалению, вы правы. Мне нечем опровергнуть ваши слова, но это пока. Возможно, мне удастся еще что-нибудь обнаружить. От меня не скроетесь, бригадефюрер, — посмеялся он. — И все-таки вы изменились. После того, как ваша супруга погибла, ваше отношение к работе стало другим. Вы стали более сентиментальным, Вальтер. Вам бы взять себя в руки и проявить твердость духа, а то все вытрут о вас ноги и пойдут, не обернувшись. Даже Штирлиц вас за нос водит. — Надеюсь, вас никто не поводит, — огрызнулся он. Ему не нравилось, когда кто-то напоминал ему об инциденте с Ирэн, особенно в негативном ключе. А еще больше его выводило из себя, когда его не воспринимали как сильного, значимого человека. — Уж за меня не беспокойтесь. Папашу Мюллера надурить сложно, так ведь, Ганс? — он специально обратился к нему с намеком, который тот не сразу понял. — Абсолютно верно, группенфюрер. — Вот видите? Теперь все свободны. Вас, унтерштурмфюрер, попрошу зайти ко мне вечерком. Мюллер разогнал Шелленберга и Кизингера по своим кабинетам, оставшись наедине со своими мыслями. Он не понимал, как его провокации не сработали против шефа разведки. Генрих никак не мог смириться с тем фактом, что его коллега обходит его. Вскоре он успокоил себя тем, что согласно его плану, Вальтер все равно останется «в дураках», а он успешно провернет свою игру и выйдет победителем, оставив всех позади себя. Удовлетворив свою гордыню, группенфюрер вернулся к работе, после которой он сможет наконец-то заняться Штирлицем. — Постойте, Кизингер, вы разве не собирались зайти ко мне? — одернул его бригадефюрер, пока тот не успел уйти к себе. — Точно! Благодарю за напоминание. Совсем уже заработался. У меня действительно был вопрос к вам, — на ходу сообразил Ганс. Вопроса, конечно же, не было. Это была лишь отмазка, чтобы получить дальнейшие указания по миссии, связанной с Максимом, который в данный момент уже находился под арестом. Мужчины прошли в рабочее пространство начальника шестого управления. Шелленберг, усевшись в свое кресло, сразу же принялся что-то писать на листке. Кизингер не стал мешать. Он терпеливо дожидался, когда тот закончит. — Так что вы хотели спросить? — он протянул ему записку. Молодой офицер сразу догадался, что они работают на прослушку. Да, генерал, конечно, отключил свою систему безопасности, но кто знает, чьи еще «жучки» могли быть здесь. Выходит, что говорить правду нельзя. Действительно, странно так открыто сознаваться, что он хотел поинтересоваться дальнейшими действиями. Надо быстро что-то выдумать. Но что? Нельзя упоминать их общее дело с Вальтером, но и Мюллера затрагивать нельзя. Что бы такого сказать? — Я хотел поинтересоваться, есть ли у вас какая-то информация о Штирлице. Документы, записи, справки — все что угодно. Мюллер сказал, что мне предстоит работать с ним и хотелось бы побольше узнать об этом человеке. Вот думал, может, вы поспособствуете, — и на последних словах его голос стал звучать все неувереннее. Что он наделал! Под влиянием поджимающего времени Ганс будто нарочно затронул все то, о чем нельзя было говорить. Остается надеяться, что—либо Мюллер не сможет все это прослушать, либо ему будет все равно, и он не станет искать в этом разговоре новый компромат. — Извините, но нет. Я ничего не могу вам сказать. Мы разведка и не разглашаем вот так вот всем подряд информацию о наших сотрудниках, пусть и бывших. Советую вам вернуться к Мюллеру и разузнать все у него, особенно, если он сейчас этим занят. Я, кстати, тоже не без дела сижу, так что прошу вас покинуть мой кабинет и не мешать, — спокойно ответил шпион, хотя по его виду можно было понять, что он готов чуть ли не прикончить своего оппонента. После этих слов он вытянул руку вперед и жестом попросил вернуть записку. Когда она оказалась в его руках, Шелленберг указал на нее и показал большой палец. Кизингер сделал то же самое, дав ему понять, что все прочитал и готов действовать. Получив довольное, одобрительное подмигивание, он вышел из комнаты. «Не мешайте пыткам, в каком бы виде они ни были. Если он выживет, то эвакуировать любой ценой. Предполагаю, что Мюллер решит бежать. Если так и будет, то хватайте Макса пока его не схватил кто-нибудь другой. В противном случае — действуйте по ситуации. Доверяю дело вам. С ним или без него, поезжайте в Швецию по указанному адресу. И никому ни слова, иначе пеняйте на себя» — бумага постепенно превращалась в пепел. Наблюдая за маленьким огоньком в своей пепельнице, бригадефюрер закурил и понял, что только что загнал себя в безвыходное положение. Он указал Кизингеру шведский адрес, но у него не было никакой гарантии, что все пойдет так, как ему хочется. Теперь ему во что бы то ни стало просто необходимо быть в нужном месте, в нужный час. Предполагая всевозможные исходы, Вальтер понадеялся, что скорее всего, ему обязано помочь правительство Швеции, хотя бы потому, что он поспособствовал спасению заключенных в концлагерях. «В нашем обществе принято отвечать взаимностью и платить за услуги. Я помог им, теперь их черед помогать мне. Они не скупы, не дураки, они с удовольствием сделают то, что я попрошу. Тем более я прошу так мало, за такой огромный вклад. Мне всего лишь нужно временное укрытие. Ну что там какой-то кусок земли по сравнению с двадцатью тысячами людей. Мы договоримся, но договоримся ли с Гиммлером? Хотя ему то что. У него наверняка есть свои наметки как спастись. Я свою работу сделал. Я выполнил все от меня зависящее. Рейхсфюрер скоро оставит пост и распустит все наше управление. Вряд ли мы сможем сейчас с кем-то найти компромисс. Что ж, мне увольнение даже на руку. Думаю, у меня все получится». Сейчас ему предстоит визит к Гиммлеру, после которого он отправится в Данию, в Копенгаген. Разведчик был спокоен, эта миссия у него под контролем. Теперь бояться нечего. Настал худший исход, поэтому надо все брать в свои руки и выкручиваться, а это Вальтер умеет делать как никто другой. Вот за что ему было беспокойно, так это за состояние Максима. Шелленберг испытывал сильное чувство стыда за то, что никак не может ему помочь в данный момент. Конечно, был послан Кизингер, дальнейшие действия Мюллера постоянно обдумывались немецким шпионом, сейчас еще и укрытие будет обеспечено — но этого будто недостаточно. Его жизнь ломается все сильнее с каждой минутой. Если с Исаевым случится что-то серьезное — бригадефюрер не простит себе этого, сколько бы раз он ни просил самого себя не переживать о нем. И хотя Вальтер планировал дальнейшую деятельность с ним, он не считал это как что-то, что может травмировать Макса. Он думал, что потом сможет держать его при себе, в безопасности. Ведь нельзя вот так взять и отпустить человека, который большую часть твоей карьеры шел с тобой бок о бок. Пусть он предатель, пусть он враг Рейха, но Штирлиц замечательный человек. Его просто жаль, как личность, как любое живое существо…

***

— Вкалывайте препарат и не заставляйте меня ждать. У нас не так много времени, — приказал Мюллер доктору. Штирлиц лежал сейчас, будучи прикованным к деревянной жесткой койке. Тело ужасно болело после побоев. Во рту сухо — он давно не пил и не ел, по крайней мере так ему казалось. Лицо жгло — это понятно. Еще бы оно не болело после кляпа, ударов ногами и попытками выкрутить уши. Он не помнит всех насильственных действий так как несколько раз терял сознание. Счет времени он тоже потерял. Сколько уже прошло? Единственное, что у него было в голове — это мысли о Сашеньке. Даже в такую тяжелую минуту своего существования она не покидала его, заставляя претерпевать боль. «Севушка, осталось совсем чуть-чуть. Скоро увидимся», — звучал в голове голос жены. Вновь на лице выступили слезы. Первый раз он заплакал, когда его только скрутили и потащили в подвал, в камеру. Сейчас он вновь дал волю эмоциям, копившимся на протяжении многих лет. «Стыдно, Исаев, ой как стыдно. Перед тобой твой заклятый враг, а ты перед ним вот так ведешь себя, позволяя ему наслаждаться твоими страданиями. Вон какой у него взгляд. Чертов садист. Шелленберг тогда был прав, надо было наплевать на совесть и идти к нему. Однако уже поздно. Будь бы у меня свободны руки, я бы его задушил. Хотя это слишком хорошая смерть. Почти не мучился бы. Я бы предпочел что-то более жестокое…» Тут его вену безжалостно проткнули шприцом. Наркотик внедрился в его организм и скоро возьмет над ним контроль. Надо помешать ему, надо вспомнить все советы Кизингера, не зря же он устроил ему «ликбез» в парке. Конечности становились ватными, будто они уже онемели. Язык словно увеличился и мешал нормально дышать. На лице стал выступать пот, из-за которого все раны щипали еще сильнее. Зрачки расширялись и стали хуже реагировать на свет, что вызывало глазную боль, доставлявшую новые мучения. — Как ваша фамилия? — раздался громкий, четкий голос группенфюрера. — Штирлиц, — Максим стал говорить намного медленнее, хотя хотелось все протараторить поскорее. — Необычная фамилия. Жаль не настоящая. — Настоящая, — пытался спорить Исаев. — Ну конечно. Вы же не скажете мне настоящую фамилию. Правильно, разведчик должен держаться. Только вам сейчас невыгодно. Хотя кому я объясняю. Как звали вашего отца? Уж это вы можете сказать, это вам никак не помешает. — Отец меня любил. Мы с ним часто гуляли в детстве. На озеро ходили рыбу ловить… в лес по грибы ходили, — он не до конца отдавал себе отчет, что говорит. Отто знал лишь одно — он не сказал ничего лишнего, а весь этот бред — ерунда. Он сейчас находится под действием наркотического вещества, а значит, имеет полное право говорить несуразные вещи. — Мы жили в деревушке под Москвой. Там так красиво, особенно летом. — Я не об этом. Как звали папу?! Штирлиц не собирался давать ответ на этот вопрос и понимая, что отвести тему не получится, он притворялся, что уснул. Это единственное, что он мог предпринять в данной ситуации. Только за такую выходку он получил дополнительную дозу «вакцины», а значит теперь отвечать станет еще сложнее. Но это ерунда, он стерпит. Главное не выдавать информацию о близких. Никто не имеет права порочить их имена. Память о них принадлежит Исаеву и другим советским людям, но не этим грязным фашистам. — Как звали отца?! — кулак Генриха упал с огромной силой в сантиметре от головы Максима. — Я разрешал Вам засыпать?! Я повторяю: как звали отца? — У нас был свой огород… я помню, как папа учил меня копать грядки, сажать картошку. Хороший человек. Вы, наверное, тоже папа кому-то? Быть отцом — это большая ответственность, но я думаю вашему ребенку повезло, и он вас любит. — этими словами он окончательно вывел гестаповца из себя. Макс просто не мог в таком состоянии учесть, что сын Мюллера мертв. Грубая массивная ладонь ударила его по раненой щеке. Вновь выступила кровь. Вдобавок к этому ему уже третий раз что-то вкололи. По словам баварца, это было для того, чтобы заставить его говорить быстрее. Получается, это какое-то другое вещество. И действительно, состояние Максима не сильно ухудшилось по сравнению с первыми уколами. — Кажется, вы путаете меня с господином Шелленбергом. У него есть дети, он отец. У меня нет семьи. О, кстати, как поживает ваш шеф? Уж если не хотите мне сдавать своих, так сдайте наших, они тоже мне интересны, — это он придумал спонтанно. Однако очень выгодный ход, который поможет убедиться в верности Ганса, ну или наоборот. — Мой шеф? Не в России, здесь? Вальтер Шелленберг? Да, есть такой… хороший. Действительно хороший человек: не кричит, не бьет меня… как вы. Он считал меня близким и для меня тоже не было никого ближе здесь… — подумать только, что он сейчас говорит. Вот и плоды последнего препарата. Штирлиц уже был не в состоянии анализировать свои мысли. Постепенно он терял контроль над собой. Если бы кто-то ему пересказал эти слова, он бы ни за что в жизни не поверил, что способен подумать о таком, не то что сказать. «Ни слова про Кизингера, а говорить он стал правду. Что же, значит, я могу доверять моему офицеру. Эх, Макс, дернуло тебя же сейчас ляпнуть вот это. Хорошо держался ведь. Но ничего, главное — мне с этого огромная выгода. Если эти слова дойдут до Москвы, то его можно будет выдать за предателя и соучастника. Также это неплохой материал для „библии“. И вообще, можно забавы ради передать этот отрывок Вальтеру. Пускай послушает. В общем, отличная работа, Мюллер», — размышляя о перспективах своих действий, он наслаждался наблюдаемой картиной. Останавливаться на достигнутом группенфюрер не стал и попытался в последний раз сагитировать Отто к выдаче личной информации. — Вы своими действиями сейчас всех подставляете. Отца, мать — если они еще живы, сына или дочь — если есть; и Цаченьку, — он произнес имя его жены на ломаном русском. Для Исаева это было оскорблением высшей степени. Это задело его за живое. Никто не смеет так говорить. Ее имя — это святое для него. — Сашенька! Сукин ты сын, даже не вздумай произносить ее имя. Ублюдок… — завопил Штирлиц, но за такие слова получил удар в живот. От такого у него прозвенело в ушах, а в глазах начало темнеть. — Я отдаю его в ваше распоряжение. Не колите ему ничего больше. Не желаю потом возиться с трупом. Да и нужен он мне еще. В общем развлекайтесь, но недолго, — невозмутимо сказал Мюллер и покинул камеру, понимая, что знания по «русскому вопросу» он не расширит, а вопросы про имена членов семьи его и вовсе не интересовали. Ему просто надо было сломать психологическое состояние Отто, что у него прекрасно вышло. В коридоре его поджидал Кизингер, который выглядел еще более уставшим, чем обычно. Он весь истерзал себя мыслями о Штирлице. Как он там? Жив ли вообще? Спросить он ничего не мог — может сдать себя. На него и так уже поглядывают с презрением. — Ганс, вы в последнее время трудитесь не покладая рук. Похвально, мое почтение. Пройдемте в кабинет, мне нужно дать вам последнее задание. Само собой, нелегко, но оно того стоит. Скоро нас ждет заслуженный отдых и полная свобода. Зайдя в рабочее пространство, Кизингера ждал контейнер с парой сэндвичей и термос с чаем. Странный и неожиданный жест от Генриха. Есть ли подвох? Нет, все чисто. Не стоит отрицать человеческую сторону даже у таких людей как он. Не всегда стоит поддаваться своим подозрениям. — Да-да, это вам, берите. Старый добрый папа Мюллер не желает вам зла, Ганс. Я всегда хочу только хорошее, жаль, не все это понимают. А пока вы будете есть, я вкратце расскажу план наших действий. Когда нашего советского штандартенфюрера покинет доктор, он перейдет под вашу ответственность. Я сначала сомневался в вашей надежности, но вы оправдали мое доверие. Молодец, Кизингер. Ночью он будет в камере и не доставит проблем — слишком слаб, да и будет прикован к кровати. Утром дайте воды, развяжите, снимите с него наручники и проведите в уборную, обязательно пройдя мимо комнаты, в которой у нас сидят шифровальщики. Там будут люди, обсуждающие материалы, лежащие в сейфе этого кабинета. Те документы очень интересуют Штирлица. Пусть подслушает разговоры, которые дадут ему понять, где искать поддельные бумаги. После того, как доведете его до пункта назначения, бегите в подвалы. И следите за временем. Ровно в девять утра здание будет разрушено мощной бомбой. Макса она не тронет, а вы будете в безопасности, разумеется, если последуете моим советам. Далее пусть бежит к своим вместе с папкой дезинформации, а вас мы как-нибудь эвакуируем. Вам все ясно? — Да сэр. Я все исполню. И спасибо большое за еду. С вашей стороны очень любезно. Вы даже помните, что я не пью кофе, — улыбнулся офицер. Ему действительно было приятно, хотя он и не любил своего начальника. — Я просто сам такой же. Терпеть не могу кофе, но все пьют и я приспособился к местным традициям. Вы похожи на меня. За время нашей работы вы стали мне почти как родной сын… — он посмотрел на часы. — Кажется, вам пора. Нельзя оставлять этого русского одного. Если нет вопросов, идите. Удачи вам. — Благодарю. До встречи, — разумеется никакой встречи не будет. Он бросил эти слова, чтобы не обнадеживать гестаповца раньше времени. Его хоть предавать не стыдно. На него, в общем-то, все равно. Он пошел в эту организацию добровольно, Генрих сам выбрал такой род деятельности, где надо быть готовым ко всему. Вальтером ему тоже не страшно было бы пренебречь, но от него зависела его жизнь и жизнь человека, которого Кизингеру было жаль — фон Штирлица. Все свои дальнейшие действия Ганс выполнял в точности, как сказал Мюллер. Он не отступил ни от одного пункта. Даже когда желание дать ему еды или ослабить удерживающие его цепи было крайне сильным, унтерштурмфюрер сдерживался. Сейчас смотреть на Исаева было для гестаповца своего рода пыткой. Он помнил его совершенно другим. Тогда полковник дружелюбно общался с ним, предлагал выпивку и табак, просил помощи и доверял ему. На лице его не было ран, руки не дрожали, в глазах был какой—то блеск. В данный момент мужчина словно потух. Ожидаемо. Такие муки из любого выбьют все человеческое. Когда настало время выводить Максима из подвала, тот смотрел на него с такой дикой ненавистью, что бедному Гансу становилось страшно до такой степени, что какой-то холод пробирался по коже. Не по себе ему было. И так совесть покоя не дает, так еще штандартенфюрер того и гляди накинется. И ведь его можно понять. Именно из-за Кизингера он подвергся таким страданиям. Ловко ведь Шелленберг все придумал. По его просьбе офицер делал все это, но начальник вышел из воды сухим, а он сам стал вот таким душегубом в глазах Исаева. Дойдя до намеченного пункта, юноша стал отстегивать наручники заключенному. В это время он взглянул на часы — все идеально, он укладывается. — Далее без меня справитесь… И да, я бы посоветовал вам не брать никакие документы отсюда. Вас обманывают, это все муляжи, — сказал Ганс и поспешил удалиться. Спустя порядка двух минут мощная ударная волна снесла каркас здания. Стены обрушились, потолки обвалились. Все было в пыли. Отто спасло лишь его местонахождение и вовремя вскинутые руки. Он успел защитить себя, хотя ради этого ему пришлось пожертвовать своей левой рукой, которая резко перестала функционировать. Она просто болталась где-то и совершенно потеряла чувствительность. И так все болит после побоев, так тут еще и вот такой «сюрприз» добивает тебя. А тут к тому же и звон в ушах подоспел. Тонкий, громкий, противный — точно сильный ветер в зимнюю морозную пургу. Даже несмотря на весь дискомфорт, советский разведчик поспешил сбежать из обломков здания, прихватив с собой архивы документов Гелена. Через боль, перешагивая человеческие трупы тех сотрудников гестапо, которые не успели сбежать, он все-таки добрался до нужного кабинета и взял все необходимое. К счастью дверца сейфа была открыта благодаря взрыву. Сейчас велись уличные бои в Берлине, а значит, шансы найти своих значительно увеличивались. Вот, идет русский солдат навстречу. Неужели это все? Неужели вот она — победа? Скоро домой? Не верится во все это. Казалось не так давно все стояло целым, а тут пару дней и все разрушено. Точно ли не прошло гораздо больше времени? — Не стреляй! Это свои! Слышишь? Я свой! — кричал Макс на русском языке, подняв руки вверх и двигаясь к бойцу так быстро, как он мог себе сейчас это позволить. Стал ли слушать его товарищ? Нет. Форма немецкого полковника уж слишком смутила его. Без всяких разбирательств в штандартенфюрера полетели пули, добивавшие его и так изнеможденный организм. Вскоре он уже не мог стоять на ногах и свалился на землю, выронив документы из рук. Очередь прекратилась. Его сочли мертвым. «Это конец?» — прозвучало в голове Исаева перед тем, как он стал отключаться. — «И немцы здесь. Теперь точно добьют…» — разведчик потерял сознание. Последнее, что он увидел — знакомый силуэт светловолосого унтерштурмфюрера.