Возвращение

Черная машина марки «ауди» с раннего утра держала путь в Линц. Штирлиц ехал на заднем сидении прямо посередине, будучи прижатым по бокам гестаповцами. Впереди сидели Ганс и водитель, в обязанности которых также входило следить за штандартенфюрером. Исаев негодовал по поводу настороженности Мюллера. Сначала тот отправляет ему охрану, которая чуть ли не спать с ним должна, теперь сажает в центр автомобиля и для надежности придавливает его двумя крупными парнями. Так-то он уже точно не сбежит. Видно Кизингера специально отсадили вперед, потому что он был слишком худощав для удержания Штирлица. К сожалению, на этом неудобства не заканчивались. На улице стояла духота и ситуацию усугубляли любители курить в салоне машины. Макс, конечно, и сам мог позволить себе делать так же, но тогда ему это не мешало. То ли он был один, то ли сигареты не такие. Его сопровождающие будто нарочно выбрали самый крепкий табак. А еще, даже такого любителя погонять как Штирлиц, очень пугала та скорость, с которой они мчали. «К чему же такая спешка? Может им надо убить меня таким образом? Иначе нет объяснений зачем так гнать. Впрочем, что с них взять. Эти люди не станут задумываться о таких вещах как безопасность. Да и как им задумываться? Было бы чем», — с насмешкой рассуждал Отто. — «Вот в нашем шестом управлении никто не позволял себе такого», — и тут он оцепенел от осознания «сказанного». — «В нашем? Я вновь говорю о здешних организациях как о „наших“.  Все чаще и чаще ловлю себя на этом. Конечно, это кажется аморальным, но, наверное, мне, как разведчику, давно стоило забыть о морали. Однако это ведь ради долга, ради родины, нет? Нет, Максим, ты давно пал, не отрицай этого». Тут его мысли прервало внезапно включенное радио. Видно всем не нравилась эта сдавливающая, напряженная тишина. Заиграли популярные немецкие песни, от которых Исаева воротило, но он не стал возникать. Стоит ли конфликтовать из-за какой-то мелочи? Очевидно нет, особенно, когда спор уже начался. — Выключи, Эрих. Наконец-то появилась возможность побыть в тишине, а вы все портите. Я может спать хочу. — Дурень ты. Какой тебе сон? Ты на задании! Только попробуй заснуть. Право на отдых тут имеет один человек — ни больше ни меньше, — водитель раздраженно ответил Кизингеру, а затем посмотрел на Макса через зеркало заднего вида. — Вы не переживайте, штандартенфюрер, мы все время начеку. Можете расслабиться пока что. Вы в надежных руках. — Спасибо, — кротко сказал Штирлиц, не желая говорить лишнего. Мюллер наверняка все прослушает, так что сейчас не время болтать. Особую опасность представлял Ганс, за которым группенфюрер мог следить не меньше, чем за Отто. С ним лучше контактировать как можно меньше. По крайней мере в закрытых помещениях, где можно расположить диктофоны. «И как-то странно, что только Кизингеру не понравилась музыка. Не мог же я так сильно показать своим видом, что и мне она доставляет дискомфорт? Вряд ли бы он вообще смог „прочесть“ мои эмоции. Даже Вальтеру это было не всегда под силу, а он мог как никто другой видеть людей насквозь… Вальтер!» — он резко пришел к одной интересной теории, которая может существенно повлиять на ход действий. — «Мюллер говорил, что Ганс „подозрительно трется около Шелленберга“. Теперь этот молодой офицер один возникает против своих коллег из-за такой, казалось бы, мелочи, но эта мелочь не устраивала еще и меня. Только меня. Если предположить, что ему хватило мозгов обратить внимание на небольшие изменения в моем лице, то он мог устроить все это ради меня», — он посмотрел в зеркало, висящее в салоне. — «Да, я действительно выгляжу уставшим и замученным. Нехорошо. Надо впредь быть более терпеливым к окружающим условиям… Вернемся к Вальтеру и Гансу. Что если у Кизингера двойная миссия? С одной стороны, Мюллер как действующий начальник, а с другой — Шелленберг. И что интересно — оба наверняка просят следить за мной. Интересы гестапо поймать меня и вымогать нужную информацию, возможно как-то эксплуатировать в личных целях. Интересы разведки, что ж, я думаю более лояльные. Вальтер хочет только собственного спасения, вряд ли он захочет как-то „насиловать“ меня. Так вот если моя мысль верна, то выходит, что Кизингер, как и Шелленберг, не станет обходиться со мной жестоко. Тогда есть резон наладить отношения с Гансом и использовать его в своих целях, а не наоборот. Он, я думаю, будет потакать моим прихотям, да и скорей всего расположить меня к себе — это его первоочередная задача. Тут можно провернуть что-нибудь, еще можно обыграть все это. Однако здесь есть и свои подводные камни. Во-первых, Кизингер может оставаться верным Мюллеру, а не Шелленбергу. Во-вторых, молодой гестаповец может сдать меня шефу разведки, а что он будет делать со мной далее — одному Богу известно. Было бы неплохо уйти, не задействовав двух начальников, но это невозможно. Черт, в такой обстановке невозможно работать. Всем нужен, все гоняются за мной. А там гляди не одни немцы бдят…» В конечном счете разведчик пришел к тому, что лучший из вариантов — это сблизиться с Гансом и искать свое спасение через него. Сыграть можно на его чрезмерной наивности. Если суметь запудрить ему мозги, то представится возможность с легкостью манипулировать. Штирлиц не отрицал возможность быть преданным им, но другого выхода нет. Компания прибыла в Австрию уже к вечеру. Все были уставшими и хотели идти поскорее отдыхать. Этот день, а точнее его уходящие часы, не требовали срочного выполнения задания. Можно подождать до завтра. Это верно, дело Мюллера можно оттянуть, а вот собственные дела Максим откладывать не хотел. — Господа, неужели вы действительно собираетесь ложиться спать так рано? Не то чтобы я возражаю, я понимаю, что в наших организациях постоянно не до отдыха, но разве у вас нет никаких дел перед сном? Что-то вроде привычек или ритуалов. Лично я предпочитаю прогуливаться, но я так понимаю, что вы не позволите мне выйти одному даже во двор этого замечательного особняка. — сказал Штирлиц, встав посреди спальни, где сидела его «охрана». Гестаповцы действительно расположились в особняке, при котором был огромный сад, скорее походивший на парк из-за своих размеров. Измученные дорогой все ждали момента, когда можно наконец-то лечь по кроватям. Какое им дело до прогулок. Они были ошарашены такой идеей у штандартенфюрера, но согласно приказу, кто-то должен его сопровождать и заодно вытягивать информацию. А кто это будет? Правильно — Кизингер. Все трое мужчин единогласно решили отправить именно его, уж больно он надоедлив, по их мнению, поэтому надо не упустить шанс отдохнуть от него. А молодому офицеру это только на руку. — Штандартенфюрер, если позволите я пойду с вами. Мне тоже нравится свежий воздух перед сном. Так быстрее засыпаешь. «И опять он со мной согласен», — думал Отто, вспоминая случай в машине. — «Как бы никто из остальных не просек паренька». — Буду несомненно признателен. В компании даже приятнее. Они вышли вдвоем и направились вдоль дорожки по аллее. Штирлиц достал флягу с коньяком из своего плаща и сделал пару глотков. — Будете, не брезгуете? Или не пьете? — Пью, не брезгую, — улыбаясь ответил гестаповец и взял у него напиток. «Третье попадание. Не хотелось бы мне вести открытый разговор на первой прогулке, но похоже, у меня не остается выбора. Да и время поджимает». — Слушайте, унтерштурмфюрер, если наш разговор записывается, то советую вам остановить запись сейчас же, ибо сделаете этим и себе хуже, — полушепотом произнес Макс. Ганс удивился и неохотно отключил записывающее устройство — жаль пленку, но собственная жизнь была дороже. — А что собственно случилось? — Уже четвертый раз вы потакаете мне. У меня закрадываются подозрения, что вы двойной агент, — усмехнулся Исаев. — Как четвертый? Какой двойной агент? О чем Вы?! — Кизингер понял, что провалился и его рассекретили. Обидно, что так быстро Штирлиц успел его считать. Только советский разведчик не все учел. Ганс стал вспоминать наставления Шелленберга о том, что вся игра строится на безответственном, доверчивом образе унтерштрумфюрера. Это приманка. Главное не ошибиться с основными действиями. Вот уже и в доверие потихоньку входит. — Музыка в машине, прогулка, коньяк и отключение диктофона. Вот и считайте. — Действительно четыре… — он растерянно посмотрел на Максима, держа четыре пальца на руке согнутыми, но тут же собрался, так как выдавать себя окончательно было нельзя, уж хотя бы ради приличия. — Вы выглядите испуганным, не так ли? — Так, просто у меня есть причины испытывать такие чувства. Мне действительно сделалось страшно. Простите за эту оплошность, штандартенфюрер. Больше такого не повторится. — Вы думаете я тот, кого стоит опасаться? Сейчас я в крайне уязвимом положении, и вы со своей группой имеете огромное преимущество. Я бы поспорил кто кого бояться должен. Однако мы можем быть вместе, если это конечно интересует вас, — он сделал паузу. Штирлиц понимал, что ужасно сильно поторопился с действиями, даже в условиях ограниченного времени еще можно было потянуть. — Вы предлагаете мне побег? — Не совсем. А вы бы и на побег согласились? — Я уже на все согласен, честно говоря, — эти слова были совсем неуместны, такими вещами разбрасываться нельзя. Ганс сказал это с чувством полной безысходности, что также не стоило демонстрировать. Его единственной надеждой было то, что раз Отто не их человек, то ему можно спокойно говорить все подряд. Его не тронут слова о предательстве режима или начальства, чего не скажешь о Кизингере. Всем этим он только рыл себе яму, не предполагая, что с диктофоном будет не только он. Теперь у Исаева был небольшой компромат о том, что унтерштурмфюрер может себе позволить рассмотреть мысль о побеге. — Я запомню ваши слова. Надо будет все обдумать. — Как скажете. Я не возражаю если что. — Вот и славно. Приятно работать с такими. Не зря «товарищ» Мюллер хорошо отзывался о вас. Будете курить? — он протянул ему пачку. — Хотите поймать меня в пятый раз? Не удастся, я не курю, — лукаво ответил Ганс. — Удивительный вы человек, Кизингер. Редкий экземпляр. В наше время таких не встретишь. Добрый, доверчивый, еще и не курит. У вас какие-то проблемы со здоровьем, если не секрет? Мне казалось, сейчас не осталось ни одного, кто бы не любил дымить. — Вы знаете, у меня есть одна нелепая история. Прежде чем возобновить запись, позвольте я расскажу вам это. Дело было так: еще до войны, я и мои приятели собрались большой компанией. Все люди взрослые, все со своими привычками. И вот в какой-то момент нашей встречи один из моих бывших друзей предложил мне попробовать… — он выдержал паузу, стесняясь сказать продолжение, которое он обязан был произнести, — …наркотик. Уж не знаю, что конкретно это была за дрянь, но ощущение не из приятных. Точнее сначала да, сначала хорошо, но только тогда. Дальше становится хуже. Поэтому теперь я даже курить опасаюсь. Вы не сталкивались с веществами ранее? Нам, разведчикам, вообще лучше к ним ни под каким предлогом не притрагиваться. Мало ли что сказать можно. А ведь некоторые в пытках принимают такие методы. — Выдумали или правда? — пытался подловить его Штирлиц, чтобы окончательно сломать и без того волнующегося парня. А про себя понимал, что только что процитировал одну фразу Шелленберга, которая так хорошо осела в его памяти, как и многие другие. — Бросьте. Заняться мне больше нечем байки выдумывать. Однако если что вдруг, то держите мой совет: действия наркотика можно избежать полным самоконтролем. Да, не все так плохо, если сможешь обуздать себя. Говоришь себе медленно, обдумывая каждое слово, затягиваешь с ответами. И в общем-то все. Жаль я не сразу понял это и натворил глупостей. Эх, молодость, — рассмеялся Кизингер, пытаясь маскировать за улыбкой свою растерянность. Тем не менее он был рад тому, что сделал половину той работы, которую поручил ему бригадефюрер. Теперь можно чуть-чуть выдохнуть. — Надеюсь ваш совет мне не придется применять на практике, но спасибо. И все же мне кажется, что не просто так вы это начали. Уж не Шелленберг вас послал спасать меня? — он выдвинул это предложение как шутку, но Ганс юмора не понял. Он всерьез перепугался и уже не выглядел таким веселым и беззаботным. — А если и Шелленберг, то что? — пытался отвечать унтерштурмфюрер, не подавая вида. Он знал, что можно сделать еще один интересный ход и продвинуть дело. — Послушайте, пока еще запись не началась, я ведь действительно не шутил про спасение. Вы же наверняка в не меньшей опасности чем я? Если вам это интересно, то обсудим все послезавтра на том же месте, в тот же час. Я как раз успею обдумать детали. А сейчас включайте диктофон, у нас совсем немного времени, — Макс посмотрел на часы — действительно, он совсем вымотал бедного офицера. Будь его воля он бы с удовольствием отпустил его спать, но ведь потребуют запись, так что надо помочь парню, тем более, когда он старается сделать то же самое. Оставшуюся часть прогулки они просидели на скамейке, общаясь на разные темы. Кизингер, согласно поручению Мюллера, должен был провоцировать Исаева, но Отто умело уворачивался от напористых вопросов. Гестапо останется ни с чем. Следующие два дня у Максима прошли достаточно продуктивно. Он успешно продвигался в деле, связанном с австрийским радистом, и не выдавал никакой информации своей «охране». Как и обещал, разведчик подготовил детальный план побега, а также написал шифровку с точными данными с кем он и где он может быть. Если все пойдет по плану, то можно не переживать, скоро все закончится и все будут живы-здоровы. Осталось все исполнить. «Сашенька, милая моя, родная, только дождись меня», — все время думал Штирлиц. Ему каждый раз делалось противно с самого себя, когда он ловил себя на том, что порой приравнивает себя к режиму, организациям и руководителям. Да, он работает на Советы, но чаще видит Шелленберга и Мюллера, почти все время находясь в их обществе. Что еще хуже, так это осознание своей связи с одним из них — с Вальтером. Генрих, конечно, тоже начальник, тоже работает с Максом, но у них не было тех самых взаимоотношений, где тебя понимают с полуслова, а то и без слов. Не было чего-то близкого. Омерзительно так думать про идеологического врага, а ведь за последние три дня все мысли были если не про Александру, так про то, что лучше бы он был с начальником шестого управления, чем с гестапо. Что ж, наверное, это нормальное человеческое желание быть там, где безопаснее. И вот сейчас, ожидая, когда соберется Кизингер, Максим стоял и думал, что будь бы он на стороне внешней разведки, так Шелленберг бы за некоторые услуги вернул его домой. Как ярко в его голове всплыли образы жены, сына, родных пейзажей, семьи. Как он скучал по родине. Только все это размылось пониманием, что в действительности не все так красочно. Останься он хоть с кем-нибудь из фашистов, так его сразу заподозрят в предательстве и без всяких разбирательств примут меры. Именно поэтому Штирлиц сейчас шел по единственному возможному пути. — Мы, немцы, славимся своей пунктуальностью. Почему вы тогда опаздываете на целых три минуты? — Подумаешь. Идемте, штандартенфюрер, — поднялся Ганс, закончив завязывать шнурки. — В нашем деле каждая секунда имеет вес, а вы так пренебрегаете целыми минутами. Я бы вам выговор сделал. — Извините, но в нынешнем положении выговор могу сделать только я и наши люди из гестапо, — уверенно ответил Кизингер. Они вновь пошли по тому же маршруту, что и в первый день. Скоро придется вернуться в Берлин. Передышка была недолгой. Теперь главное оставаться в живых, а там придет помощь. А как быстро она придет — зависит по большей части от Ганса. Штирлиц не хотел играть в открытую с ним, не хотел спешить, но пришлось сделать все наоборот. Впрочем, если он действительно работает на Шелленберга, то все будет хорошо. Вальтер сделает все для своего любимого подчиненного, лишь бы тот был с ним. Вот и Кэт спас, вот и Кизингера послал за ним. Только стоит ли так полагаться на них? — Ну что, есть идеи? — Ганс начал диалог. — Значит согласны? А прослушка? Не записываете ли вы наши разговоры? Хочу отметить, что не я сейчас предлагаю побег. Вы можете сами себя подставить. — Сейчас у меня ничего с собой нет. Я даже не брал с собой диктофон, — все это было, конечно, неправдой. — Мюллер предложил отставить записи если они мешают вам говорить. Я, конечно, не должен был рассказывать об этом, сами понимаете. — Понимаю, унтерштурмфюрер, понимаю. Так вот, о побеге. Делать все придется быстро. Мы уезжаем послезавтра ранним утром, значит бежим ночью перед отъездом. Все как раз будут спать перед долгой дорогой, а мы потом выспимся где-нибудь на свободе. Завтра днем я буду занят арестом радиста, а вам я приказываю найти человека с машиной или просто машину. Все надо сделать так, чтобы об этом знали только вы, я и хозяин автомобиля. Отогнать транспорт надо будет вон туда, — Исаев указал место пальцем. — Видите, в конце сада есть второй выход? Вот около него. Мы пойдем погулять, скажем так, на прощание. Все остальные вряд ли станут ждать нас и пойдут по койкам. В это время мы покинем территорию и помчим как можно дальше. А если что-то пойдет не по плану, то вот вам эта шифровка. Передайте ее нужным людям и все будет в порядке, — он протянул ему конверт, на котором был указан адрес, куда следует отправить письмо. — Я прошу вас, Кизингер, сделайте все аккуратно. Вы хороший человек, я вижу это. Будьте добры, помогите мне первый и последний раз. От ваших действий многое зависит, и я не только про собственную жизнь. Не подведите. Офицер кивнул ему, но про себя он думал лишь о том, какой подлый поступок ему придется совершить сегодня ночью. От этих речей штандартенфюрера захотелось поверить ему и всерьез задуматься о побеге, но он не мог. Ганс должен был подчиняться другим людям. Тем более он был глубоко убежден, что Шелленберг не зря распорядился так обойтись с полковником. Кизингер надеялся, что своими действиями он поможет делу. «А если этот парень доложит кому-то о моем побеге? Если у него все же было записывающее устройство? Может его наивность лишь уловка и он хитрее, чем я думаю? Да вряд ли. К тому же, что мне терять? Ну скажет он об этом Шелленбергу, так я раньше спасусь. Скажет Мюллеру — что ж, придется несладко. Только вот победа за нами. Недолго он насладится моими пытками. Будь что будет, я все стерплю. Лишь бы поскорее увидеться с Сашенькой и Сашей», — думал Штирлиц, возвращаясь в дом. Когда они вошли в здание, все уже спали. Везде был выключен свет, а наверху слышался чей-то храп. Счастливые. Они не работают на два фронта, не находятся вдали от дома, да и вообще могут позволить себе спокойно спать. Тихонько пройдя наверх, Макс разделся и тоже устроился на спальном месте. Наверное, и он может немого отдохнуть. Вскоре он провалился в сон, не заметив, что Кизингер только и дождался, когда Отто уснет. Завидев это, он тут же ускользнул вниз на первый этаж. «Лишь бы Мюллер не спал», — думал Ганс, набирая номер своего начальника. — Хайль Гитлер, группенфюрер. Извините за поздний звонок, но есть что сообщить. Господин Штирлиц планирует побег. Что прикажете делать? — Отлично, Кизингер, превосходно. Вы же записали это? Надеюсь на положительный ответ. А сейчас идите спать. Завтра с утра везите его обратно. Насчет радиста не беспокойтесь. Бог с ним. Отставьте, пусть живет. И Ганс поплелся наверх, молясь, чтобы Исаев ничего не услышал из их разговора. Он и не услышал, он спал глубоким сном, усталость дала знать о себе. Максим, как и планировалось, узнает о предательстве только утром.