Возвращение

Время было около часа ночи, но ни Штирлиц, ни Шелленберг не спали в столь поздний час. Не спала и Ильзе, согласно приказу своего начальника. Он попросил ее в случае приезда Исаева открыть ему дверь и привести в кабинет. Максим остановился за три дома от особняка шефа. С каждым шагом, пока он шел к нему, его все больше трясло от злости. Эта яростная ненависть уже не только к фанатично-преданным фюреру людям, а ко всем немцам, убивала его изнутри. Он неоднократно повторял себе о том, что «Гитлеры» приходят и уходят, но народ никуда не денется. Однако все его старания согласиться с этим высказыванием и подавить в себе нелюбовь к горожанам были тщетны. Ему было невыносимо смотреть на всех, кто попадался ему на глаза. Конечно, этому суждено скоро закончится, и Штирлиц понимал это. Только как смириться, когда сейчас ты держишь путь к самому ненавистному человеку, который тебя изрядно вымотал, а затем предстоит работа с другим человеком, который с большой вероятностью убьет тебя? У ворот, Максима встретил охранник, который пропустил штандартенфюрера без лишних вопросов. Затем он встретил Ильзе, которая, как и должна была, открыла ему дверь. — Проходите, герр Штирлиц. Бригадефюрер ждет вас в своем кабинете. Пойдемте, я провожу. — Здравствуй. Это вовсе необязательно, я и сам дойду, не заблужусь. Но если это приказ, то тогда не смею сопротивляться. «Бедная девушка», — подумал Исаев. — «Все время она чем-то занята. Никакого отдыха. И убирать, и за детьми следить, и еду готовить, и выполнять всякие поручения как, например, сейчас. А там гляди что еще шефу в голову взбредет». Штирлиц уже знал все в доме Вальтера, но в кабинете ему еще не доводилось побывать. Его сразу смутило это. Согласно слухам, Шелленберг никому не позволял входить в его рабочее пространство. Даже секретаршам это было строго запрещено. Чем же он — Исаев, лучше всех остальных? Ответ неясен. «Либо он понаставил прослушки, либо сейчас меня там скрутят и примут те меры, которые посчитают необходимыми. Скорей всего второе. Зачем ему прослушка в том месте, куда он никого не пускает? Значит первый вариант отпадает. Тогда другой вопрос, точно ли он один в кабинете? Он ведь не справится со мной в одиночку, силенок не хватит», — рассуждал Штирлиц пока шел вверх по лестнице. — Не волнуйтесь, все будет хорошо. Герр Шелленберг может немного уставший, но он в хорошем расположении духа. Удачи вам, — сказала Ильзе и ушла, оставив Максима одного, стоящего напротив двери, ведущей прямиком к шефу. Поколебавшись, Исаев положил ладонь на дверную ручку, повернул ее и открыл дверь. Первым делом, он увидел своего начальника, сидящего за столом и изучающего какие-то бумаги. Затем разведчик стал разглядывать кабинет. Комната была выполнена в темных тонах с преобладанием бордового цвета. В помещении было полностью отключено верхнее освещение, а плотные шторы были опущены. Единственным источником света была настольная лампа, что делало кабинет еще более мрачным. Помимо большого стола и массивного стула, за которыми сидел немец, в комнате располагались: камин, высокая книжная полка, пара небольших диванчиков, которые скорее походили на скамейки, только мягкие, журнальный столик и два стула, которые были поменьше чем тот, что был предназначен для работы за столом. Что касается деталей не таких явных, то Штирлиц отметил для себя следующее: в кабинете не висел портрет фюрера, узоры в дизайне интерьера были относительно скромными, а также ему бросилась в глаза статуэтка лошади, которая будто бы была не для этого места и попала сюда абсолютно случайно. Как известно, это животное символизирует успешную карьеру и удачу, а это как раз то, чего хотел шеф. Неужели он способен верить в подобное? Странно, по нему так и не скажешь. — Добрый вечер, хотя он уже давно прошел. Не потревожил, бригадефюрер? Ответа не последовало. Шелленберг, не поднимая головы, пальцем подозвал к себе Штирлица и им же показал на стул, стоящий рядом со столом. «Этот гад еще и в молчанку со мной играть вздумал. Чего же он добивается?! Приказал явиться к нему, как только так сразу, а сейчас сидит и молчит, словно рыба. Так еще и в кабинет пустил, еще и очки эти нацепил. Решил удивить меня напоследок? Ну спасибо, порадовал», — мысленно глумился Отто, пытаясь настроить себя на нужный лад, чтобы Вальтер не распознал всю ту злость, которая вот-вот выйдет наружу. Пока генерал не начал разговор, Исаев продолжил рассматривать кабинет. Теперь его непосредственно интересовал стол и все то, что было на нем. Телефон, настольная лампа, письменные принадлежности — все как обычно. Но что за бумаги изучает начальник, так еще и с такой внимательностью? Вот тут самое интересное — это были досье некоторых людей, находившихся под руководством Мюллера. Зачем гестаповцы понадобились шпиону — можно только предположить. Очевидно, что Вальтер собирается перевербовать их на свою сторону, но с какой целью? Насолить Мюллеру или приглядывать за Исаевым? Вряд ли что-то еще могло понадобится этому фашисту. Тем более люди Генриха не подойдут для более серьезных миссий. — Ну-с, вы так и будете молчать? Выкладывайте, — генерал резко поднял голову и бросил взгляд на Макса. Действительно, Шелленберг был в очках. Это Штирлиц сразу заметил. Шеф до этого никогда не надевал их. — Что ж вы так смотрите на меня? Очки мои смущают? Скажу честно, я и сам стесняюсь надевать их, уж больно я на дядю Хайни похож, — он заставил себя улыбнуться и все-таки снял линзы с глаз. — Не буду смущать вас. И все же, выкладывайте! — последнее слово он сказал немного громче, сделав акцент. Вальтер терпеть не мог, когда люди не соответствуют его ожиданиям и не выполняют приказов. Ему надо, чтобы все было как хочет он и никак иначе. — Во-первых, спасибо за оказанную помощь. Кэт и ее сын в безопасности. Честно говоря, не ожидал, что вы поспособствуете ее спасению. Быть может и про мое не врали? В любом случае, во-вторых, я хотел бы предложить вам одно дельце. Видите ли, Мюллер уже успел втиснуться в наше дело и прервать наши переговоры. Если бы вы позволили мне работать на него, то он бы переключил внимание и занялся мной, забыв на время о вас. Со своей стороны я мог бы информировать вас о его планах. Таким образом, я смогу продолжать свою работу, помогать вам и останавливать давление гестапо. По-моему это единственный оптимальный вариант. Если вы действительно заинтересованы мной, то другого выбора у вас попросту нет. «Все в точности как я и предполагал. Завуалированно, но заявляет мне о своем уходе. Глупец, он ведь идет на верную смерть. И зачем? Нет, Максим, сейчас я тебя понять не могу. Ну умрешь ты от нескончаемых пыток, а дальше? Семья твоя поплачет и забудет, как и родина. А останься ты в живых, мог бы и пользу приносить. Родных конечно не будет, Центр станет искать тебя, но ничего, я спрячу. Твоя польза ведь в моих интересах», — тут его мысли оборвались. Он вдруг понял, что они пошли не в то русло и стали звучать уж больно зловеще, будто Макс его собственность. В какой-то степени это даже пошло. — Жаль… — пробурчал он себе под нос. — Что Вы сказали, бригадефюрер? — Жаль. Всегда жаль терять любимую вещь. Вы ведь своими словами хотели сказать, что покидаете меня, просто преподнесли все это в «красивой обертке». — Простите, но вы только что назвали меня «вещью»? — Исаев был в недоумении от этого высказывания. Как это так? Спустя столь долгое время совместной работы, он за одну ночь поменял отношение к нему. Не зря Максим считал своего шефа человеком импульса. И вообще, Шелленберг должен был согласиться, он ведь должен был заинтересоваться таким предложением. — Что-то не так? Кто вы теперь для меня? Никто, разве что вещь. Самая настоящая вещь, которая пригодна лишь для использования кем-то. «Давайте, воспользуйтесь мной, я весь ваш, берите меня, вытирайте об меня ноги, я все стерплю!» — Вальтер стал передразнивать Отто. — Да поймите вы наконец, вас все играют и под всеми я подразумеваю не только нас, немцев, но и СССР. Штирлиц, даже вашему руководству плевать на вас. Им нужен только результат вашей работы. Вы им абсолютно безразличны… — Довольно! — Исаев ударил ладонями по столу и вскочил со стула. Он перебил Шелленберга, что тот не только перестал говорить, он даже дернулся от неожиданности. — Довольно, — повторил полковник уже спокойным тоном. — Я вас услышал. Приму к сведению. Теперь я вынужден идти. Мне бы хотелось хоть немного выкроить времени на сон. Прощайте, бригадефюрер. Если вы не хотите сотрудничать со мной таким образом, то я сам разберусь как мне действовать. Я отчитался перед вами как и обещал. Больше я вам ничем не обязан, — быстрым шагом Штирлиц покинул кабинет, а вскоре и дом. Вот такое неприятное первое и последнее впечатление о себе оставила скрытая комната. «Психопат! Сукин сын! Чтоб его пристрелили где-нибудь по дороге. Разве я вещь?! Пусть на себя посмотрит со стороны, самовлюбленный мальчишка. Это его как на привязи все держат, это им все пользуются. Да его бы давно повесили, если бы он не приносил столько „пользы“, — ворчал себе под нос штандартенфюрер, пока шел до машины. Где-то через час Штирлиц уже спал. Волей-неволей ему пришлось отпустить ситуацию и лечь в кровать, дабы потом были силы продолжать работать. Отдых нужен всем, даже самым лучшим разведчикам. Шелленберг его больше не должен был волновать, теперь он не имеет право распоряжаться Исаевым. Теперь они никто друг для друга. И если эта мысль успокаивала Максима, то Вальтера она наоборот волновала. «Товарищ Мюллер и товарищ Штирлиц вновь решили потягаться со мной, думая, что я не смогу переиграть их? Зря, ой как зря. Вещь обидно терять, но очень приятно, когда она возвращается к владельцу. Все же мне не в первый раз вытаскивать кого-то из сложной ситуации. Тем более у меня будет помощник», — Шелленберг остановился на одном досье. — «И имя этого помощника будет Ганс, Ганс Кизингер», — так генерал и начал свою секретную миссию по спасению своего разведчика. Этот офицер был выбран не просто так. Он хорошо подходил под два основных критерия: во-первых, он был близок к Мюллеру, во-вторых, он уже имел дело с Вальтером и показал себя с хорошей стороны. Шпион конечно мог выбрать любого любимчика Генриха, но какова гарантия, что избранный не выложит все своему начальнику. Поэтому пришлось выбирать пусть не самого приближенного, но зато уже знакомого человека. Обдумав еще пару нюансов своего плана, Шелленберг решил, что и ему сон все же не помешает и не стоит им пренебрегать. Он запрятал все документы в ящик с кодовым замком, погасил свет и, уходя, закрыл свой кабинет на ключ. «Что ж, не только гестапо будет перевербовывать моих людей. Это будет небольшая месть, скажем так», — подумал Вальтер, наполненный гордостью, вызванной столь хорошим планом своей операции. Будучи в своей комнате, немец стал думать иначе. Вдруг ему вспомнился последний разговор с Максом. Ему стало стыдно. Сколько гадостей он был способен наговорить, а все для того, чтобы самоутвердиться. Как бы начальник разведки не старался убить в себе все человеческие качества, ничего не выходило. Он понимал грань между добром и злом, у него были такие понятия как совесть и стыд, он был способен дружить и любить искренне, но как же все притупилось, ведь все эти черты были не нужны ему за все годы, проведенные в разведке. Все видели в Вальтере холодного манипулятора, лицемера, расчетливого аналитика. Да, в какой-то степени это правда и тому есть доказательства. Взять, например, его первый брак, где он развелся с женой лишь потому, что она была недостаточно хороша для его статуса и частенько действовала на нервы. И радует, что просто развелся, а не избавился от нее другим способом. А что насчет той ситуации, когда во время нахождения Ирэн в больнице, Шелленберг поехал не к ней, а к Кальтенбруннеру? Даже собственных детей он повесил на свою секретаршу, а сам всего себя отдавал работе. И это лишь его отношение к семье. Что он проворачивал с коллегами и друзьями, объяснять не имеет смысла, коль он так относился к близким. Шелленберг в глазах других старался поддерживать свой образ как человека доброго и дружелюбного, но, когда вопрос касался карьеры, он не задумываясь бросал все ради нее. Без задней мысли мужчина был готов избавляться от тех, кто был ему неугоден. Однако с тем же рвением он спасал тех, кто был ему нужен. «Нет-нет, все это смешно до абсурда. Ну какая „вещь“? Я ему что — хозяин? Он наверняка думает, что я затеваю какое-нибудь коварство против него, но ведь и я того же мнения на его счет. Я боюсь его не меньше, чем он меня. Зачем я вообще сунулся в это? Ушел к Мюллеру и ушел, мне же проблем меньше. Нет, надо ведь создать их, чтобы жизнь медом не казалась. Сколько раз я говорил ему, что мы связаны. То я его тяну вниз, то он меня, а ведь порой мы делаем это неосознанно. Да, безусловно, его спасение — это задача не из легких, но не могу я без него. Он мне слишком дорог как человек, и я хочу, чтобы если он даже и не оставался на моей стороне, то хотя бы чтобы у него в жизни все было хорошо. Я уже потерял близких мне людей, довольно…» — его мысли становились все тише и тише пока совсем не умолкли. Как все-таки было бы хорошо, если бы Штирлиц тогда переступил через себя, через долг, и выбрал остаться на стороне Шелленберга. Так было бы лучше всем. Однако, Максим не тот человек, который будет думать лишь о собственном спасении. Все ради родины, все ради победы. Ради советского народа он был готов поставить на кон все, что у него есть. Вальтеру такой ход мыслей было тяжело понять, он привык действовать аккуратно и не рисковать. И все же сейчас, он решился во что бы то ни стало проследить за русским коллегой и в случае чего вытащить его от Мюллера на свободу. Этой ночью немецкий разведчик вновь плохо спал: просыпался через каждые полчаса. Что ж, первитин дает о себе знать. Как и следовало ожидать, «препарат» расшатал и без того неустойчивую психику и повысил нервную возбудимость Вальтера до предела. Всю ночь ему в голову лезли всякие дурные мысли. Ему казалось, что Штирлиц сдаст его кому-нибудь, а если не он сдаст, так Шелленберг сам справится с этим. Мужчине было страшно даже появляться на работе, так как своим озабоченным видом он может выдать себя. И если оба события не произойдут, то есть еще и третий исход — ненадежность Ганса. При всех попытках перестать думать о плохом и уснуть, шпион все равно через какое-то время судорожно вскакивал с новыми опасениями. «Вальтер, успокойся», — твердил он самому себе. — «Штирлиц не сдал тебя до этого, не сдаст и сейчас. Да, он срывал мои попытки мирных переговоров, но меня же он не трогал. Мюллеру сейчас до меня нет никакого дела, он занят Максом. А что касается Ганса, то у него нет выбора. Ему придется сотрудничать со мной. Он ведь не сумасшедший пойти против того, у кого есть компромат». Компромат действительно был, это не какая-нибудь выдумка или план на будущее. Однажды, Шелленберг обнаружил Кизингера в плохом расположении духа. Он явно из-за чего-то переживал и был чем-то озабочен. Тогда генерал, проходящий мимо, решил поинтересоваться происходящим. Разумеется, не спроста. Уже тогда бригадефюрер предполагал различные исходы событий и понимал, что ему необходимо заручиться поддержкой всевозможных людей. Что делать с ними — он разберется позднее. Для обсуждения его проблемы было решено встретиться где-нибудь за городом, а не в государственном здании, полном прослушивающих аппаратов. Однако, по своей неопытности, Ганс не подумал, что Вальтер захочет записать их разговор или подумал, но не рассчитывал, что это будет возможно где-нибудь использовать. А ведь его шеф не одобрит измену, в виде перехода на сторону неприятеля из шестого управления, и разбалтывание секретной информации. — …Дружище, что ж Вы такой измученный? Небось Мюллер совсем покоя не дает? Видно не только пленников пытает. — Что вы, бригадефюрер… хотя, впрочем, я, честно, и хотел поговорить об этом. Вы же не станете записывать это? — Нет, я гарантирую вам безопасность и отсутствие прослушки. Вы небось сами знаете о том, что и я не лучшего мнения о вашем шефе, так что меня вам бояться не имеет смысла. — Спасибо, герр Шелленберг. Конечно, людям моей должности не стоит никому доверять, но я так больше не могу. Я устал. С этим дьяволом во плоти невозможно работать. Он вряд ли отдает себе отчет, что мы, люди — не ресурс. Нам нужен хоть какой-нибудь отдых, а не вечная работа по его первой прихоти. Еще и способы пыток, к которым он прибегает и заставляет нас делать то же самое. Отвратительно. Конечно, это эффективно. Любой заговорит под таким давлением, но это абсолютно не гуманно. Мне порой хочется, чтобы группенфюрер испытал все это на себе. Я имею в виду и пытки, и условия нашей работы. Сам дрыхнет часов по шесть – восемь, а нам удается поспать часа три от силы. Ненавижу его, вот и все. Мне просто страшно продолжать свою деятельность под его руководством. Кажется, что в случае поражения Германии, Мюллер сделает все возможное, чтобы самому выйти сухим из воды, а нас подставить под автоматную очередь. Скажите пожалуйста, бригадефюрер, вы можете что-нибудь сделать с этим? — А что вы хотели, Кизингер? Думали придете на службу и сразу вам слава и почет? Нет уж, работу никто не отменял. Все добивается упорным трудом. Если есть цель, то ее надо достигать всеми способами. Конечно, я ожидал от вас что-то более серьезное. У вас точно ничего больше нет на уме, чем бы вы хотели поделиться? У меня просто не так много времени на то, чтобы послушать ваше нытье, — Вальтер старался спровоцировать парня, чтобы вывести его на дискуссию и вытащить из него как можно больше информации. — Хорошо, я понял вас. Кстати, я еще не все сказал. У меня действительно есть для вас одно предложение: я могу работать «на два фронта». Вы понимаете к чему я веду? — Понимаю, однако, с чего вы взяли, Кизингер, что я заинтересован в этом? С чего мне вообще доверять вам, а? У меня своих людей в разведке полно, и они проверены временем. Вы, конечно, славный малый, но вы меня должны понять. Группенфюрер мне голову открутит если я начну уводить его подчиненных. — И все же выслушайте меня. Вы же знаете, Мюллер ставит работу превыше всего. Да, он ищет себе выгоду, но при этом отдает себя делу. А вот для дела ему нужны люди… — Мг, это ясно. Продолжайте. — Так вот эти люди из вашего управления. Точнее этот человек. — Что ж вы хотите сказать, Мюллер собирается перевербовать моих людей к себе, поэтому вы решили восполнить собой пробелы в рядах разведки? — Шелленберг усмехнулся. Он, конечно, понимал, к чему клонит гестаповец, но хотел, чтобы тот все сказал сам. — Да послушайте вы меня. Я говорю не про тех ваших адъютантов, которых и так завтра может не быть, я говорю про фон Штирлица. Он ведь не пустое место для вас. — Не пустое, но что мне делать с вашим доносом на дела Мюллера. Вдруг он вас специально послал провоцировать меня? Знаете, делайте что хотите, но если вы продолжите вот так всех переманивать к себе, то кто ж в нашей стране разведкой заниматься будет? А, впрочем, подождите… Дальнейшая часть разговора не записалась. Вальтер решил остановить запись, дабы не собрать компромат на двух человек сразу. Именно в этом моменте диалога, Шелленберг предложил Кизингеру передавать информацию, если появится что-то интересное. Поначалу, он относился ко всему скептически и даже жалел, что так легкомысленно согласился на сотрудничество, но позже стало проясняться, что Ганс помогает ему от чистого сердца и его источникам можно доверять. К слову, их совместная деятельность и помогла генералу опередить Генриха в раскрытии Штирлица. Точнее, Кизингер лишь натолкнул его на эту гипотезу, выдвинутую Мюллером, остальное генерал доделывал сам. Только вопрос о мотивации Ганса оставался до сих пор открытым. И вот после мучительной ночи наступило утро. Яркие лучи солнца светили бригадефюреру прямо в глаза. Он недовольно потер лицо руками, встал и закрыл шторы. «Эта ночь, точнее ее малая часть, оказалась слишком выматывающей. Мне надо еще поспать, иначе свою последнюю командировку я не то что провалю, я не доберусь до пункта назначения». Стоило только ему закрыть глаза, как в спальню влетело двое детишек. Позади них стояла обеспокоенная Элизабет. — Инго, Илька, ваш отец отдыхает, не будите. Пойдемте отсюда, пожалуйста. — Ну как сказать, нет, не отдыхаю. Но вы не переживайте, оставьте их мне, я ведь родитель в конце концов, — Вальтер, несмотря на свое сонное состояние, улыбался. — И да, Ильзе, если мы не появимся в гостиной через часа два, то загляните к нам, будьте добры, — он подмигнул ей, на что получил то же самое в ответ. Секретарша оставила их втроем. — Доброе утро. Что, не спится вам? Сколько же у вас сил? Вас бы в разведку, там ценятся те, у кого сил много. — Да, давай в разведку! — радостно соглашался Инго. — А ты не боишься? — А чего бояться? — Как чего? Рано значит тебе еще в разведку. Идите ко мне, я вам расскажу, что есть страшного в нашей работе. Шелленберг похлопал ладонью по кровати, подозвав детей к себе. Они заползли к нему, легли под одеяло и принялись слушать историю.    Вообще, стоит отметить, что у Вальтера был, своего рода, талант к повествованию, который, к сожалению, не приветствовался на его работе, где ценилась краткость. Но сейчас ему это пригодилось. Детям нравилось слушать его рассказы, которые он иногда приукрашивал, дабы уберечь их от лишней жестокости. Вот, например, сейчас он рассказывал им о своей первой миссии, как он переживал о том, что его раскроют и как его чуть не рассекретили. Конечно, он не говорил им как мучался от нервозности, как перерезал себе бедро бритвой, чтобы спрятать фотопленку. Нет, ничего такого не было. Вся история звучала как приключенческий рассказ о шпионах. Окончив свое повествование, он почувствовал, как дочка вцепилась в него, уткнулась ему в плечо. Вовсе не такой реакции ожидал бригадефюрер. — Папочка, я тебя люблю. Сильно-сильно люблю. И Инго тебя любит, и Ильзе. Почему ты не бережешь себя? Я боюсь за тебя, — Илька еще сильней прижалась к отцу и начала плакать, пропитывая ткань халата своими слезами. — Почему дядя Штирлиц не может за тебя работать? — Пап, я согласен с ней. Береги себя, мы волнуемся. И Шелленберг загрустил вместе с ними. Только он вовремя взял себя в руки, потрепал детей по голове, улыбнулся и сказал: — Ваш папа — самый лучший. Великий генерал Шелленберг никогда не проигрывает. А вот фон Штирлиц не сможет так хорошо работать как я, поэтому я должен стараться изо всех сил, — ему было больно вспоминать Максима, особенно после ночного разговора, но дети должны понять сейчас, что все хорошо, что все под контролем. По крайней мере, надо создать такое впечатление. — Может, мои юные разведчики, поспим часик? Потом вы пойдете играть с тетей Ильзе, а я продолжу работать. Дети согласились, пристроились поближе к папе и вскоре заснули. Вальтер тоже не отставал от них, и вот уже минут через десять все трое видели сны.