Цитрусовое лето

Всю ночь Паша не спал. Он думал, паниковал, периодически вставал и выглядывал за дверь, дабы проверить, не идёт ли Стас. Но он так и не пришёл. Ни в час ночи, ни в два, ни в три, ни ближе к утру. Его не было, а Паша догадывался, что это недобрый знак. Ещё больше напрягало то, что в сеть в телеграме Стас не заходил с часа ночи. Добивало Пашу собственное отвратительное состояние и очень плохое предчувствие. Если вдруг вы думали, что наш герой ещё не успел пожалеть о содеянном, — вы глубоко заблуждались. Да, он по-прежнему был недоволен сложившейся ситуацией, да, даже немного злился. Но прекрасно понимал, что перегнул. И, наверно, даже слишком. Он ведь прекрасно знал Стаса и знал, как он отнёсся к его словам, не то что к пощёчине и к этой драгоценной машинке — сей момент вообще был Пашиной отдельной римской империей. Он понятия не имел, что в этой машинке такого ценного, но отлично знал, насколько она была важна для Стаса. Наверно, это было то же самое, что если бы Стас выкинул Пашин любимый Нинтендо Свитч или Плейстейшн. И дай Бог не хуже… Паша искренне и очень сильно надеялся, что эта машинка Стасу просто нравилась, а не было памятью о чём-то… или о ком-то. Но Бог с ней, в общем-то, с той машинкой, Паша купил бы Стасу ещё тысячу таких, только бы он нашёлся. Уснул Паша в итоге только под утро, когда уже встал Арс — в семь, и проспал аж до двух часов дня. Конечно, буквально в следующее мгновение после пробуждения судорожно оглянулся по сторонам… но Стас так и не вернулся. Зато за столом уже сидели все остальные. Арс с Антоном опять о чём-то спорили, Дима с усталым видом листал, вероятно, тик ток, а Серёжа что-то зарисовывал в своём скетчбуке с не самым довольным выражением лица. — Какие люди. — без особого энтузиазма оценил Дима, краем глаза заметив Пашу. — Очухался. — хмыкнул Арс. — Стас не приходил? — сразу спросил Паша. — Нет. — ответили все разом. — Мы как раз хотели спросить, что ты, блять, сделал и куда он делся? — не особо доброжелательно осведомился Антон. — Чай будешь? — подал голос Серёжа, не отрываясь от работы. — Нет, спасибо. — вздохнул Паша, усевшись на свободное место за столом. — Мы с ним поссорились вчера. Ляйсан мне про него кое-что сказала, я очень резко отреагировал, и он… куда-то делся, я не знаю. Я надеялся, что он просто в корпусе у вас в комнате спал. — Мы уже весь лагерь проверили, нет его. — оповестил Дима. — Что ж такого сказала Ляйсан? — Что он нарик, перетрахал пол Москвы, находится в депрессии, и что кинет меня при первой возможности. Это оказалось правдой… ну, может, кроме последнего. — И чё? — совершенно искренне не понял Серёжа, пока остальные явно пребывали в некотором шоке. — Так он же бросил наркотики. — недоумевающе выдал Антон. — Ты знал? — опешили все разом. — Знал. — совершенно просто пожал плечами тот. — И чё? Я говорю, он не употребляет давно. — Бывших наркоманов не бывает. — заметил Арс. — Да похуй, подожди. И чё ты сделал? — продолжил допрос Дима. — Ну я говорю, поругались мы. Дал ему пощёчину, за каким-то хуем ещё машинку эту его в речку выкинул, ну и всё. — рассказал Паша, и если бы вы только видели выражения лиц товарищей. Там даже Серёжа от рисования оторвался. — Ну ты ебанулся? — вполне тактично догадался Антон. — Я был… очень зол. Мягко говоря. — Класс. А в следующий раз ты разозлишься и случайно ему череп проломишь? — уточнил Дима. — Не надо драматизировать, он сам виноват. — вклинился Арс. — Такие вещи нельзя скрывать. — Какая разница — можно или нельзя? Он его пизданул, ещё и машинку выкинул! — возмутился Антон. — Ничего страшного, пообижается и вернётся. — А если не вернётся? Вот он трубки не берёт, в сеть в тг не заходит, и где он? — развёл руками Дима. — Видимо, в притоне. — пожал плечами Арс. — Очень смешно. — в один голос с абсолютно каменными лицами оценили все разом. — Если что, машины его нет. — выдал Дима, а Паша на мгновение аж застыл. — Поэтому предлагаю, если до пяти не вернётся, ехать к нему домой. В общем-то, до пяти товарищи чем только ни занимались — не особо много общались, в приставку играли, тик токи листали, читали, кто-то даже фильм посмотреть успел, но Стаса так и не дождались. Пашу к тому времени паника охватила уже окончательно. Он не просто чувствовал, он знал, что что-то случилось. Потому, когда садился в такси в компании товарищей, уже трясся, как не в себя. Голова раскалывалась, сердце колотилось, дышать было отвратительно тяжело, в горле встал ком, его ужасно тошнило, и все эти чувства только усиливались по мере приближения к Москве. И самое страшное, что примерно то же самое творилось с Антоном. У Димы с Серёжей всё было не столь плохо, но как минимум голова болела. Одному Арсу было, в общем-то, всё равно — спал человек всю дорогу в два с половиной часа. От машины до дома Стаса товарищи чуть ли ни бежали, так сказать, просто на всякий случай, и уже, в целом, очень вскоре оказались напротив входной двери. Звонить сразу принялся Серёжа, пока Паша с Антоном, облокотившись о стенку, грубо говоря, молча откисали и пытались не умереть, Дима крайне напряжённо дышал, глядя в пол, а Арс без особого интереса осматривался по сторонам. — Ну и чё он не открывает? — недоумевающе произнёс Серёжа плюс-минус пару минут спустя и в очередной раз позвонил в дверь. — Может, спит? — с ощутимой надеждой предположил Дима. — Спит-то он крепко, но мне чё-то всё это не нравится… — рвано выдохнул Антон, активно растирая руками лицо. Дверь соседней квартиры тем временем открылась и из-за неё выглянул мужчина лет пятидесяти. Уже чуть седоватый, с орлиным носом и в прямоугольных очках. — Привет, ребят. Вы к кому? — Да вот к соседу вашему, он дома вообще? — поинтересовался Дима. — Стас? — аккуратно переспросил мужчина, а товарищи почти синхронно кивнули. — Так… а вы ему кто? — Мы ему друзья. — ответил Серёжа. — А что? — М… ребятки, не хочу вас… в общем-то, даже не знаю, как сказать… — несколько растерянно произнёс тот. — Но Стаса, к сожалению, вчера не стало. На мгновение товарищи аж застыли. Арс, Дима и Серёжа просто растерялись, а вот Паша с Антоном прочувствовали на себе фразу: «Мир рухнул». Надо же, насколько быстро, буквально мгновенно это может произойти… — Простите? — полушёпотом от шока переспросил Арс. — Как не стало?.. — подрагивающим голосом уточнил Серёжа. — Он прыгнул с крыши. Ну здесь вот тридцать этажей, сами видели, выжить он не мог. Мне жаль, ребят, соболезную. — Он сам прыгнул? — спросил Дима, почему-то заинтересовавшийся именно этим. — Или… кто-то толкнул, может быть? — Нет, он сам. Он и завещание оставил, и записку мне. Пришёл вечером, сказал, что уезжает, и вот эту записку надо отдать какому-то Паше, который рано или поздно сюда придёт скорее всего. По крайней мере, он так сказал. — А можете отдать, пожалуйста? Паша — это он. — аккуратно произнёс Серёжа и указал на Пашу, который и слова выдавить не мог. — Паша Воля? — уточнил сосед, а Паша заставил себя кивнуть. — Секунду, сейчас принесу. Между собой друзья не разговаривали. У всех были абсолютно пустые взгляды, кого-то уже начало трясти, но до конца осознать произошедшее пока не мог никто. Состояние Паши, конечно, ухудшилось быстрее и сильнее, чем у всех остальных, — у него вдруг закружилась голова, ноги стали ватными, в голове роились тысячи мыслей, а он сам думал о том, что это просто сон. Ведь не может всё закончиться так… Записку сосед отдал Паше, тот её безмерно дрожащей рукой принял и аккуратно убрал в карман джинсов. А дальше всё было как в тумане. В какой момент ушёл сосед, как вышли из дома, куда пошли потом, как оказались дома у Антона, — не помнил никто. Между собой никто не разговаривал, даже Серёжа с момента выхода из дома Стаса не вымолвил ни слова, об остальных и речи идти не может. Никто не плакал, поскольку случившееся в головах у друзей буквально не укладывалось, но как минимум Паша, Антон и Дима в любом случае бились в немой истерике. Страшное зрелище — человека трясёт, человек смотрит вокруг максимально неосознанным и затуманенным взглядом, человек ходит и шатается, как последний пропитой, человек белый, как мел, в глазах у человека животный ужас и ничего более. Но самое страшное случилось уже дома у Антона. Оксаны, мамы Антона, дома не было. Все они собрались в гостиной и, столкнувшись взглядами… вдруг стали смеяться. Но никакого веселья здесь не было. Это был истерический смех, граничащий с нервным срывом у каждого из друзей. К слову, буквально через минуту истерика всё-таки накрыла Антона — он смеялся и рыдал одновременно, и это зрелище было настолько жутким, что на мурашки пробрало абсолютно всех. А разрыдался он настолько резко, что никто даже морально подготовиться не успел, именно поэтому цепной реакцией его состояние окутало и Пашу с Димой. Арс прослезился, стараясь как можно глубже дышать, дабы не впасть в истерику, а Серёжа держался, держался… но в итоге завыл чуть ли не наравне с Пашей и Антоном. Даже не сговариваясь, товарищи как-то интуитивно решили разойтись по помещениям, поскольку истерику в их мировоззрении проще было переживать в одиночестве. Дима ушёл на балкон и буквально беспрерывно курил; Арс остался в гостиной и отвлекался на телевизор; Серёжа был в комнате Оксаны и дрожащими руками судорожно рисовал, дабы хоть как-то унять истерику; Антон сидел у себя и бился в страшной истерике, с каждой минутой только ухудшающейся; а Паша, закрывшийся в ванной, пребывал в точно таком же состоянии. Потрясающая шумоизоляция в квартире создавала настолько гробовую тишину, что от неё Пашино состояние только ухудшилось, хотя, казалось бы, куда уж там? Он прекрасно помнил о записке, которую ещё не читал и на самом деле не знал, решится ли вообще на это… Он боялся представить, что мог написать в ней Стас. А ещё тот факт, что записка ещё не прочитана, будто бы оставлял ему какой-то маленький, тусклый лучик надежды. Пока он не видел, что там написано, мог предполагать и надписи: «ХАХАХА, повелись, долбоёбы?!», «Это пранк, вернусь завтра!», да хоть «Ваш друг похищен, выкуп 1000000 долларов». И как бы приятна ни была неизвестность в данной ситуации, более тянуть Паша не мог. Он должен был это прочитать, чтобы окончательно убедиться в том, что всё это просто глупая шутка, и он её Стасу даже простит, обязательно простит, и больше никогда в жизни не сделает ему больно. Донельзя дрожащими руками Паша вынул листок из кармана и развернул, в паре мест совершенно случайно немножко порвав. Несколько капель слёз сразу упали на бумагу и шустро впитались. И сразу в нём погасла последняя надежда на лучшее. Паша до последнего верил, что всё это подстроено кем-то, но весь текст на листе был написан почерком Стаса. «Привет. Если ты это читаешь, значит, уже знаешь, что меня больше нет. Во-первых, всё это я пишу не для того, чтобы в чём-то обвинить тебя. Ты не виноват, ты сказал и сделал то, что хотел и имел на это право, я просто не смог с этим справиться. А во-вторых, здесь я хочу просто всё тебе объяснить. Ты не выслушал меня тогда, значит, может быть, тебе это и не нужно, но я бы не хотел, чтобы ты сам пытался догадаться, что значило всё то, что сказала тебе Ляйсан, ведь сам я тебе на все твои вопросы уже не смогу ответить. Поэтому я просто расскажу тебе свою историю и как вообще получилось, что я стал нариком, шлюханом, алкоголиком, психически нездоровым и неудавшимся суицидником, хотя, полагаю, последний статус с меня уже снят. Ха-ха. В общем, здесь переплетается несколько важных пунктов, я постараюсь изложить всё это более-менее структурированно. Где-то в тринадцать лет я уже начал понимать, что женщины меня не привлекают. А я в то время был жёстким гомофобом, потому что условия такие были, быть кем-то другим у меня не было шансов вообще. И вот когда я начал понимать, что скорее всего гей, я стал ещё более ярым гомофобом. Я самого себя ненавидел и как мог отрицал свою ориентацию. Я был уверен, ну или по крайней мере убедил себя в том, что это мне просто ещё нужная женщина не встретилась. И вот в восемнадцать лет, когда я вышел на свободу, я начал искать. Я буквально жил в клубах и барах, я каждый божий день с кем-то трахался, это были совершенно разные женщины, имён половины из которых я даже не знал. Но мне это всё приносило скорее очень сильный дискомфорт, чем какое-либо удовольствие. И для сравнения я конечно периодически вступал в связь с мужчинами, и там всё было, в общем, намного лучше. Но так получалось, что и это мне никаких положительных эмоций не приносило, потому что после очередного секса с мужчиной я начинал себя ненавидеть ещё больше, ещё больше загонялся, ну и подобные прелести. В итоге года в двадцать два я понял, что дальше так продолжаться не может, я перестал трахать всё, что движется, и решил, что мне не нужны никакие отношения, и вообще побуду один. Вот так и был один года полтора, а потом познакомился с одной Аней. Она начала проявлять ко мне очень очевидные знаки внимания, а я заставил самого себя поверить в то, что она мне тоже симпатична. Мы начали встречаться, и эти отношения мою и без того нахуй убитую психику добили окончательно, потому что я каждый день убеждал себя в том, что она мне правда нравится, при этом ненавидел себя, понимая, что это не так. И слава Богу, что там спустя полгода просто вскрылось то, что она была со мной только из-за денег и у меня появилась объективная причина её бросить, иначе хуй его знает, где бы я был. Вот тогда я и начал смиряться со своей ориентацией. Это был первый пункт, второй — в начале 22-го года начал рушиться мой бизнес. Всё, что я так долго и упорно строил, начало ломаться у меня на глазах, и я никак не мог на это повлиять. А в третий и последний пункт я мог бы запихнуть всё, что угодно, но скажу о главном — я был глубоко одинок и никому не нужен всю жизнь, детдом очень сильно повлиял на мою психику, в восемнадцать лет у меня погиб лучший друг, с которым мы дружили одиннадцать лет. И многое, многое другое, не хочу обо всём этом рассказывать подробно. В общем, всё это в определённый момент просто навалилось в одну кучу и я начал подозревать, что у меня скорее всего депрессия. Ситуация с Аней стала финальной точкой, видимо, потому что мне просто стало настолько хуёво в определённый момент, что я неделю просто лежал на кровати и практически не вставал. Но в итоге пошёл к психиатру, мне поставили тяжёлую депрессию, ну и как бы сказали пить таблеточки. Это был конец прошлого лета, мне таблеточки не помогали, становилось только хуже, и вообще я и до этого был алкоголиком, а тут начал уходить уже действительно в запои. И вот в один прекрасный день, в начале сентября, я гулял ночью. Я очень давно думал о том, что хочу покончить с собой, потому что на самом деле меня ничего особо и не держало, всё надоело, у меня никого не было, ещё и геем оказался. Я смутно помню этот момент, я просто шёл по мосту и подумал, что сейчас, наверно, подходящий момент. Ну и прыгнул. Я там как-то удачно упал, меня сразу вырубило, но в итоге я очнулся. Я был в больнице, оказалось, что меня вытащил случайный прохожий. Вот в тот момент стало ещё хуже, потому что у меня даже умереть не получилось. Чтобы меня не упекли в дурку, я сказал, что мне просто стало плохо и я не прыгнул, а упал с того моста. Мне поверили и отпустили с миром. Я продолжил жёстко бухать, а в начале октября пришёл к наркотикам. Почему-то мне показалось, что это поможет, что это единственный возможный выход и так далее. Я начал пробовать всё, я по-жёсткому подсел на крэк, и первый месяц мне казалось, что всё как будто бы действительно налаживается, но это потому, что я из наркотического опьянения практически не выходил. Работать я перестал ещё в сентябре, всё начало сыпаться, крах был близок, но мне было похуй, потому что к началу зимы всё-таки стало ещё хуже, чем было. А я начал употреблять ещё больше, потому что уже был и зависим, и хотел каких-то положительных эмоций. Нихера не получалось, становилось всё хуже и хуже, поэтому одним вечером я наебнул антидепрессантов, залил это всё дорогим коньяком, а потом занюхал дорожку. Конечно у меня случился передоз, на что я и рассчитывал, и на этот раз меня спас Дима Журавлёв, который внезапно решил заехать в гости. Ну в больничке меня откачали и отпустили. Следующие два месяца я продолжал очень активно употреблять, друзья к тому времени уже перестали пытаться меня вытащить, потому что это было бесполезно, со мной остался только Дима, но и он сильно не давил, потому что понимал, что я конченный. А потом до меня начало доходить, что так продолжаться больше не может. Это принятие и осознание у меня около месяца происходило, а потом в один прекрасный день я просто резко бросил употреблять. Следующая неделя была жёсткой, понятия не имею, почему я не вышел в окно, потому что ломка была просто ебанутой, при этом у меня депрессия была ещё тяжелее, чем прежде, но в итоге я это всё с трудом, с поддержкой Димы и Олега, но пережил. Я опять пошёл к психиатру, мне подобрали подходящие на этот раз антидепрессанты, ну и я начал восстанавливаться. Параллельно ходил к психологу, как гея к тому времени я себя уже принял наконец, я вернулся на работу и за месяц восстановил всё, что успело рухнуть в моё отсутствие. Ближе к лету депрессия перешла в умеренную, а к середине и в лёгкую. Тогда психолог для закрепления материала и посоветовал мне сменить обстановку, и вот что на самом деле миллионер забыл в лагере. Вот как-то так. Паша, я правда искренне тебя любил и люблю сейчас, когда это пишу. Так, как тебя, я не любил ещё никого и никогда, я даже на некоторое время поверил, что у нас всё будет хорошо. И несмотря на то, что ты сказал, я уверен, что ты меня тоже любил. Хотя бы чуть-чуть. По крайней мере, мне нравится так думать. Я всю жизнь прожил вопреки, но я устал бороться. Ты был прав, когда сказал, что я такой никому не нужен. У меня есть всё — деньги, машины, классная квартира, но я тот самый богатый дядя, которому всегда нужна была только любовь. Я правда искренне хотел, чтобы меня просто любили, чтобы я был кому-то нужен, чтобы обо мне заботились, думали. Ты первый, кто дал мне всё это, и пусть только на пару недель, но в любом случае, спасибо тебе за это. Ты хороший человек, я в этом уверен, поэтому хочу, чтобы ты был счастлив, если не со мной, то с кем-нибудь другим. Я уже ушёл, а ты как можно дольше оставайся здесь и живи, Паш, ты прекрасен, ты имеешь все шансы найти достойного тебя человека. Я тебя знаю и знаю, что в моей смерти ты будешь винить себя, но нет, ты просто озвучил всё то, о чём я и сам прекрасно знал. Я всю жизнь не был никому нужен и не буду никогда, я просто устал с этим жить, что бы я ни делал, у меня ничего не получается. И да, я слабак, да, просто сдался, да, пошёл я нахуй. В общем, наверно, это всё, что я хотел тебе сказать. Я обещал свозить тебя во Францию и в целом мир показать, но, к сожалению, не сложилось. В любом случае, спасибо тебе за всё, это были одни из лучших недель в моей жизни. Пока-пока, Пашенька, теперь я точно люблю тебя навсегда.» Пашу ещё более глобальная истерика, чем прежде, накрыла ещё на середине этого письма, он с трудом дочитал до конца сквозь слёзы, и после последнего предложения всё-таки взвыл от отчаяния. Пожалуй, так сильно, как этой ночью, он не рыдал ещё никогда. До Паши вдруг резко дошло, что Стаса больше нет и не будет никогда. Он никогда не сможет перед ним извиниться, никогда больше не услышит его голос, никогда не обнимет, не почувствует запах его парфюма. И ещё одного такого же не найдёт никогда. Паша ведь прекрасно понимал, что несмотря на всё любил его больше всех на свете, безумно и так, как не любил и не полюбит уже никого. Конечно, то, что Стас больше не появится никогда, то, что его уже никак не вернуть, — принять за день и даже за два не получится полностью, но уже сейчас Паша мелко, но этот момент осознавал. А ведь всё могло быть по-другому. Если бы Паша просто выслушал его тогда, если бы отреагировал мягче, если бы не отпустил его, — Стас был бы жив. Сейчас он был бы рядом, они бы уже абсолютно точно помирились и спокойно жили бы дальше… Но в настоящем Паша сидел один на холодном полу ванной, рыдал, истерил, выл, периодически кричал и бил кулаками о пол, прекрасно понимая, что всё это ничем не поможет. Уже ничего не поможет.