Шторм, изменивший все

Ночь поглотила остров, будто само море втянуло весь свет в свои чернильные глубины, оставив только кромешную тьму. Воздух был густым, влажным и наполненным шелестом листьев, отдаленным плеском воды, скрипом старых балок. И за каждым звуком мерещилось пение, заставляя нервы пиратов натягиваться до предела. Костер пылал, отбрасывая пляшущие тени, в его тепле они нашли немного спокойствия, но за его световым кольцом царила непроглядная темень. Команда затаилась у самой кромки леса, готовые осуществить рискованный план на рассвете. Бакуго не мог усидеть на месте. Он метался по периметру их небольшого лагеря, как хищник в клетке, его алые глаза горели в темноте, сканируя окружение. Он проверял посты, где расставили часовых, снова и снова осматривал жалкие остатки шлюпок, прикидывал в уме один запасной план за другим. Отступление сирен было слишком внезапным, слишком… тактичным. Как будто они перегруппировывались и ждали, пока людской страх и безрассудство сделают свою работу. Он с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эмоции были роскошью, которую он не мог сейчас себе позволить. Его план был безумным, почти самоубийственным. Но он был действием, а действие было лучше, чем эта пытка ожидания под взглядом невидимых глаз из темной воды. Они были пиратами, и они предпочли бы гибель в яростном бою тихой голодной смерти в этой зеленой ловушке. Каминари, сидя у костра, тихонько насвистывал какую-то песенку, пытаясь заставить свои пальцы перестать дрожать. Он шутил, обращаясь к молчаливому Сэро, но шутки повисали в воздухе и разбивались о тишину. Он видел, как Ашидо, закончив помогать раненым, сидела, обхватив колени, и тупо смотрела на пламя. Ее глаза были покрасневшими, и Дэнки знал – она не плакала за себя. Она думала о Киришиме, который остался на корабле с таящейся в воде угрозой. Она боялась за него, и этот страх был таким сильным, что его нельзя было развеять дурацкой шуткой. Он смотрел на капитана, в позе которого не было ни тени сомнения или растерянности, но эта непоколебимость не успокаивала, а лишь подчеркивала серьезность положения. Даже Тодороки, вечно невозмутимый, стоял на страже у края лагеря, и его осанка была неестественно прямой, а взгляд слишком часто скользил по темным деревьям. И Каминари почувствовал, как его собственное натянутое, как струна, веселье лопается, сменяясь на холодное отчаяние. Они были в ловушке, их товарищи в опасности, а он тут сидит и не может даже подбодрить друзей. В этот момент на его плечо легла тяжелая, твердая рука. Он вздрогнул и поднял голову. Над ним стоял Бакуго, в его глазах, отражавших огонь, не было ни насмешки, ни раздражения. — Хватит трещать, Молния, — голос капитана прозвучал грубо, но без злобы. — Энергию попусту тратишь. — Но, капитан, я… — Я сказал – отдыхай, — перебил Кацуки, и в его тоне зазвучала привычная сталь. — Завтра нам всем понадобятся силы, незачем их сейчас тратить на ненужные тревоги. Он не стал ждать ответа, слегка сжал его плечо и отошел обратно к своему месту, снова уставившись во тьму. Но для Каминари этого было достаточно, он кивнул сам себе, сглотнул комок в горле и, завернувшись в свой плащ, устроился поудобнее у огня. Отчаяние притупилось, уступив место усталости и хрупкой надежде. Бакуго велел отдыхать, значит, так надо. А утром… утром они что-нибудь придумают. Они всегда придумывали. Часы тянулись мучительно долго. Люди в лагере дремали урывками, просыпаясь от кошмаров или от внезапных звуков из леса. Усталость и стресс делали их лица серыми и постаревшими, страх не исчез, но к нему начала подмешиваться отчаянная решимость и жгучее чувство оскорбленной гордости. Только Каминари, повинуясь приказу капитана, наконец начал погружаться в беспокойный полусон, когда раздался звук. Не пение, не шепот, а звук куда более приземленный и от этого еще более жуткий: громкий всплеск у самой кромки воды, будто выброшенного чего-то большого и тяжелого на мелководье или выпрыгнувшего из воды. И за которым последовало шуршащее, волочащее движение по песку. Кто-то вылезал из воды. Вся группа вздрогнула, как один. Дэнки вскочил на ноги так резко, что у него закружилась голова. Все в лагере мгновенно пришли в боевую готовность, а взгляды, полные нового свежего страха, устремились сквозь щели в листве на лунную полосу пляжа. Что теперь? Новая атака? Ловушка? — Они выходят! — чей-то сдавленный крик прозвучал как выстрел. Мгновенно команда приготовилась к бою: лязгнули сабли, щелкнули курки. Даже самые бывалые моряки, видавшие виды, не были готовы к тому, чтобы сирены сейчас вышли за ними на сушу. — Не стрелять! — рявкнул Бакуго, его голос был низким и хриплым от напряжения. — Всем оставаться на местах! — Капитан… — юнга, совсем еще мальчишка лет пятнадцати, с писком шмыгнул за широкую спину Кацуки и схватился за его одежду, его лицо побелело как мел. — Тихо, — тот отстранил его, но жестом приказал остаться сзади. Его глаза сузились, высматривая движение в темноте, и он медленно, крадучись, двинулся к берегу сквозь деревья. Его заряженные пистолеты были в руках, лицо искажено яростной решимостью. Если эти твари полезли на берег, то он встретит их первым и разнесет в клочья. Сэро и Тодороки мгновенно переглянулись, и без слов, без приказа, они ринулись следом, растворяясь в ночи за спиной своего командира, готовые прикрыть. Бакуго бросил на них быстрый взгляд, но не стал возражать. Втроем они бесшумно подобрались к самому краю зарослей. Кацуки, по мере приближения, все четче слышал хриплое, прерывистое дыхание где-то впереди и этот мерзкий шорох по песку. Он выскочил из последней полосы кустов на открытый пляж, и в лунном свете, пробивавшемся сквозь разорванные облака, он увидел фигуру. Фигура была неясной, но в ее движениях была странная, неуклюжая тяжесть. И еще… от нее исходило слабое, знакомое бирюзовое свечение, такое же, какое вело их сквозь туман. Сердце капитана учащенно забилось, смешивая надежду с предостережением. Это обман? Ловушка? — Изуку? — имя сорвалось с губ Бакуго громче, чем он планировал. Он тут же сорвался с места, подбегая к нему, присев на корточки так быстро, что песок взлетел. Его руки схватили растерянного Мидорию за плечи, поворачивая его, скользя взглядом по телу, ища раны, кровь, следы борьбы. — Где ты пропадал, дурак?! Ты ранен? — голос был хриплым, в нем смешались ярость, страх и облегчение. — Нет, я не ранен, Каччан, все в порядке… — русал запинался, его собственные руки дрожали, но дело было не в физических травмах. Кацуки, не спрашивая, схватил Изуку за подбородок, заставив того поднять лицо выше. В свете луны он искал следы гипноза, травмы, чего угодно, но кожа была чистой, лишь слегка холодной от воды. Ни синяков, ни царапин. Он был цел, но выглядел… разбитым. Его глаза, обычно такие яркие и любопытные, были ясными, но полны такой глубокой тревоги. Он смотрел на Кацуки не с радостью спасения, а с опаской, будто ждал удара. Он боялся не сирен. Он боялся его реакции. Сэро вдруг выдвинулся вперед, его рука поднялась в боевой стойке. — Капитан, осторожно. Он… он не в себе. Кацуки отмахнулся от него, не отрывая взгляда от русала. Да, тот был не в себе, но это не было враждебностью. Это был… шок. Глубокий, всепоглощающий ужас. — Что случилось? Где ты был? Мидория опустил голову, и его мокрые волосы скрыли выражение лица. — Эта атака… это только начало. Стая хочет утопить корабль, — он рискнул поднять взгляд на капитана, и в его зеленых глазах читался немой вопрос: «А ты? Ты еще доверяешь мне?» Бакуго замер. Весь его гнев, все его страхи на секунду схлопнулись в одну точку – в испуганное лицо русала, который боялся его больше, чем своей разъяренной стаи. Этот дурачок, который только что, вероятно, столкнулся с яростью собственного народа и чудом вырвался целым, первым делом боялся не за свою жизнь, а за то, что о нем подумают они. Что о нем подумает он. Кацуки нежно, почти неуклюже, стряхнул с его волос кусочек водоросли. — Идиот, — устало выдохнул он. — Если бы ты был предателем, ты бы не вернулся. И этих простых слов было достаточно. Напряжение спало с плеч Изуку, и он чуть было не расплакался от облегчения. — Но если ты не с ними, — продолжил Бакуго, и его голос снова стал жестким, деловитым, — то ты знаешь, как они думают. Где они теперь? Почему отступили? Мидория глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Он посмотрел на воду, и в его глазах мелькнул страх. — Они не ушли. Они ждут, пока вы ослабеете и безрассудно полезете в воду, — он перевел взгляд на капитана, и теперь в его глазах была не паника, а решимость, пусть и хрупкая. — Каччан… мы должны уходить. Сейчас. Пока они не начали снова. Кацуки не мог отделаться от чувства, что что-то упускает. Эта отрешенность, этот странный взгляд… Это было не похоже на обычную панику, это было похоже на что-то иное. Он с тревогой подумал, что Изуку как будто подменили, ведь от прежней его робости не осталось и следа – его движения стали резкими, глаза забегали по берегу, цепляясь за каждую деталь. Он то и дело вздрагивал, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась зловещей. — Уйти куда, Изуку? К кораблю? — резко спросил Бакуго, впиваясь взглядом в его лицо. Его мозг работал на пределе, анализируя каждое чужое слово и мимику. — Киришима ждет там? — Они вернутся… их будет больше… Нет времени, — торопливо проговорил он. — Каччан, нужно сейчас. Корабль… корабль должен подойти ближе. Нужно дать сигнал огнем! — русал говорил быстро, почти не переводя дух, и в его панике сквозила странная, механическая уверенность. Будто он заучил эти слова наспех и теперь боялся что-то забыть. — Погоди, — Кацуки схватил его за запястье, и Мидория вздрогнул, как от ожога. — Ты сам только что сказал, они ждут, пока мы ослабеем. А мы собираемся тащиться к ним в темноте? — Нет, не ждут! То есть… ждут, но… если мы быстро… — он попытался вырвать руку, его взгляд избегал глаз капитана. Это было неестественно. Слишком неестественно. Тодороки, внимательно слушавший, вмешался: — Это не план. Это паника. В голове у Бакуго сложился странный пазл: сирены не тронули его. Но почему? Он сказал «стая», но атаковали сирены – не русалки, как он. И сейчас он ведет себя… как загнанный зверь, который хочет лишь одного – чтобы они пошли именно туда и именно сейчас. Подозрение, черное и тягучее, поднялось в его груди. Но он посмотрел на Изуку, на его бледное, испуганное лицо, на следы на коже, на ту самую хрупкую решимость, что мелькнула минуту назад. Он вспомнил остров, их разговоры у костра, его искренний ужас при мысли о предательстве. — Капитан, это ловушка! — не выдержал Сэро. — Он ведет нас прямиком в пасть! Сирены его не тронули, а теперь он суетится, как… как приманка! Его тоже могли заколдовать! — Он прав, Бакуго, — твердо сказал Шото. — Его поведение иррационально. Слишком много нестыковок. Кацуки закусил губу до крови, чувствуя тяжесть взглядов своих товарищей. Довериться инстинкту или логике? Приказу разума или тому тихому, упрямому чувству, что кричало внутри: «Нет, не он. Не может быть»? Мысль о предательстве, о том, что этот дрожащий, сломленный вид – лишь спектакль, жгла его изнутри. Это было бы слишком жестоко. «Но что, если не по его воле?» – другая мысль вонзилась в сознание. Что, если это магия? Что, если его разум не под его контролем, и он, как марионетка, ведет нас в ловушку, даже не понимая этого? Или это кто-то, кто принял его облик? — Всем заткнуться, — рявкнул он, не отводя от него взгляда. — Изуку, — голос стал низким, почти опасным, но в нем пробивалась какая-то отчаянная надежда. — Смотри на меня. Говори прямо. Это ловушка? Ты ведешь нас к ним? Зеленые глаза на мгновение, казалось, прояснились, встретившись с красными. В них мелькнула тоска. — Нет… Я не вру, Каччан, пожалуйста, просто уходите! Информации было ноль, только панические, бессвязные призывы бежать без цели. План Бакуго – дождаться рассвета и отправить разведгруппу – был рискованным, но продуманным. А это… это была авантюра, основанная на шепоте полубезумного русала, который мог быть и жертвой, и орудием врага. Его взгляд метался между бледным лицом Мидории, темной гладью воды и огнями лагеря вдалеке. Внутри него бушевала война: холодный расчет капитана, отвечающего за жизни своих людей, и яростное, иррациональное желание довериться тому, кто спас его однажды. — Его план – наш план. Готовим сигнальные костры. Сэро и Тодороки, обменявшись красноречивым взглядами, растворились в темноте, направляясь к лагерю. Они больше не спрашивали, не пытались переубедить. Приказ был отдан, и капитан, судя по тону, не собирался его менять. Оставалось только выполнять, даже если они не одобряли это. Бакуго же не двинулся с места. Он все так же сидел перед Мидорией, который снова съежился на песке, продолжая что-то беззвучно бормотать. Тень сомнения не отпускала. А если это не он? Легенды говорили, что сирены – мастера обмана. Могли принять любой облик. Могли проникнуть в мысли и выудить обрывки памяти. — А ты, — прошипел он так, чтобы слышал только он. — Будешь рядом. И объяснишь все. Подробно. Изуку кивнул, но в его глазах, полных благодарности и чего-то еще, возможно, страха, не было облегчения. Была лишь та же лихорадочная спешка, как будто он боялся не сирен, а того, что они не успеют. Или того, что Бакуго все-таки задаст правильный вопрос. — Я задам тебе вопросы, — Кацуки снова поднял его голову за подбородок, привлекая внимание, — если ты настоящий… если ты тот, за кого себя выдаешь, то ответишь. Если нет… — он не договорил, но смысл был ясен. Мидория кивнул, взгляд немного прояснился под давлением чужих пальцев. — Скажи… Почему я стал охотником на твоих сородичей? Почему я пират? Русал сглотнул, и в его глазах появилась тень той самой боли, которую Кацуки видел, когда рассказывал эту историю у их общего костра, в порыве откровенности, которого сам потом стыдился. — Месть… — он замолчал, будто перебирая обрывки в памяти. — Твой отец был торговцем, его корабль потопили русалки. А деньги нужны твоей матери на лечение. Все было именно так. Не просто «деньги», а конкретная, личная цель, о которой тот узнал в одну из тех редких бесед на необитаемом острове, когда грань между капитаном и пленником стерлась. — А ты? — Бакуго придвинулся ближе. — Почему твои изгнали тебя? — Я слишком сильно интересовался людьми, ставил под угрозу их тайны. Я собирал вещи с кораблей. Слушал, как они поют на палубах о доме, о море… Старейшины сказали, что это болезнь. Что я предаю нашу суть и опасен для стаи. Я просто хотел понять… — и тут его прорвало. Как будто щелкнул какой-то тумблер, и поток сбивчивых слов, полных деталей, даже не связанных с вопросом, хлынул наружу. Кацуки уже не мог разобрать, что тот бормотал, но это был он. Настоящий. Никакой не самозванец, никакая иллюзия не смогла бы воспроизвести этот водопад ненужных, трогательных, искренних деталей. Этот идиотский и гипертрофированный интерес к мелочам, которые запомнил только он. Несостыковок в словах не было. Детали, эмоции, стыд, боль – все совпадало. Облегчение, которое хлынуло на него, было таким сильным, что на мгновение перекрыло даже ярость и тревогу. Теперь у него не было сомнений в его личности, но это не отменяло главного вопроса: можно ли верить его паническому предупреждению? — Ладно, хватит, я верю тебе, — прошептал он, больше себе, чем ему, но русал тут же замолчал. — Но я все еще хочу объяснений. Мидория, не дослушав слова капитана, вдруг потянулся к нему. Его движение было медленным, почти неловким, как у слепого, ищущего опору, но цель его была понятна. Он ухватился за края его мокрой от морских брызг рубахи, притянул к себе и прижался губами к его губам. Губы русала были холодными, солеными от моря. В этом поцелуе была жажда – не страсть, а голод души, стремящейся насытиться тем, что давало ей тепло и смысл. Бакуго застыл, ошеломленный, сердце его гулко и тревожно стукнуло в груди. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. Он был прекрасным, но горьким и обреченным исчезнуть. Капитан хотел оттолкнуть его, схватить за плечи и вытрясти из него эту чертову правду всего происходящего. Но времени не было. Сзади, из темноты, уже доносились сдержанные шаги, шепот, лязг оружия. Команда была готова к отплытию. Кацуки оторвался, вскакивая на ноги, его дыхание сбилось. Он в последний раз посмотрел в широкие, все еще не до конца осознающие глаза Изуку, и в его душе что-то окончательно и бесповоротно перевернулось. — Команда и сигнальные костры готовы, капитан, — отчеканил Сэро. — Лодки… то, что от них осталось, готовы к спуску. Что дальше? Бакуго повернулся к своим людям, его осанка вновь излучала непоколебимую уверенность капитана, следы ужаса и отчаяния были спрятаны глубоко внутри. Все складывалось слишком гладко, как по писаному. Пираты не стали спорить насчет русала, насчет правдивости его слов, а просто повиновались приказу. Никто не ворчал, никто не бросал косых взглядов на Мидорию. Они просто работали, напряженно, но без паники. Это была не обычная для них яростная готовность к бою, а какое-то мрачное, безропотное принятие. Это немного пугало капитана. Сигнальные костры, разложенные треугольником на возвышении, вспыхнули в ночи яркими маяками, и что самое поразительное – с темного силуэта «Взрыва» почти сразу пришел ответ в виде трех коротких вспышек фонаря – сигнал «вижу вас». Киришима понял. — Они увидели сигнал. Корабль на плаву, — доложил Тодороки. Его тон был ровным, но в глазах читалось то же самое недоверие к этой внезапной удаче. — И вода спокойная. Слишком спокойная. Лагуна лежала, как черное зеркало, отражающее звезды и их собственные сигнальные огни. Ни ряби, ни тени. Та самая вода, что часами ранее кипела от ярости сирен, теперь дышала мертвым, зловещим штилем. И сквозь эту тишину, как наждак по нервам, скребся голос Изуку. Кацуки уже посадил его у одного из костров, пытаясь согреть, но тот не унимался. Он, заведенный до предела, подгонял их каждую секунду: — Двигайтесь быстрее, они сейчас в глубокой воде! Это единственный шанс! — его шепот был резким, почти истеричным. Его слова не несли новой информации, только нагнетали парализующее ощущение надвигающейся, невидимой беды. И это не давало покоя Бакуго больше, чем открытая атака. Логика капитана кричала: это западня. Их выманивают на воду, на открытое пространство. Спокойствие – приманка. Быстрая и четкая реакция Киришимы… а вдруг это не он? Вдруг корабль уже захвачен, а сигналы подают те, кто хочет заманить их? Но «Взрыв» уже начал медленное, осторожное движение от своей якорной стоянки, направляясь ближе к острову, огибая рифы. И Кацуки решил довериться, откинув свою паранойю. — Сократим дистанцию по суше и быстро двинемся к борту. Вперед! Команда двинулась вдоль кромки прибоя, туша за собой огни лагеря. Они шли быстро, почти бежали, подгоняемые ощущением, что за ними наблюдают из темной воды. Бакуго, шедший во главе своей измотанной группы, тащившей раненых, шлюпки и остатки припасов, наблюдал, как вода вокруг была неестественно спокойной и черной, словно чернила, как Изуку плыл рядом, у самого берега, и его изумрудный хвост лишь изредка шлепал по поверхности, создавая брызги. Вдруг он подплыл ближе, его веснушчатое лицо, освещенное отражением звезд, было напряжено до предела. — Каччан, слушай, — зашептал он, едва шевеля губами, но капитан слышал каждый звук. — Корабль… он не может здесь останавливаться надолго. Ближе к утру их тут будет слишком много. — Тогда куда? — так же прошептал Кацуки, замедляя шаг. — Есть место. Недалеко. Бухта за южным мысом. Там… есть устье реки, а сирены ненавидят пресную воду, она для них… как кислота. Корабль сможет простоять там день, два. Починиться. Перегруппироваться. Идеальное убежище. Слишком идеальное. Бакуго почувствовал, как новая волна подозрения вонзается ему под ребра. Мидория рассказывал про сирен и их слабости, но про это он слышит впервые. — Почему ты ведешь нас туда? Почему нам бы просто не убраться от этого чертового острова подальше? — спросил он прямо, пытаясь прочесть правду в его широко раскрытых глазах. Тот на мгновение замер, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое – паника? Вина? – но тут же погасло. — Потому что на рассвете они нападут снова. Они будут преследовать. И это будет не атака, Каччан. Это будет бойня. У вас не будет ни единого шанса на открытой воде. В этой бухте – будет. — Значит, нам придется перебить их всех, чтобы выжить? — невесело подметил он. — Достаточно будет дать понять, что вы опасны и не сдадитесь. Сирены осторожны, они отступят и лучше найдут жертву по-слабее. Надо… просто выстоять их натиск, — он говорил убедительно, с отчаянной искренностью, но каждое его слово лишь сильнее затягивало петлю подозрений. Бакуго мысленно протестовал. Это была западня. Должна была быть. Вести корабль в неизвестную бухту по указанию того, кто сам вел себя как загнанная лань? Это противоречило всем его пиратским инстинктам. Он посмотрел на своих людей – измученных, раненых, но все еще идущих за ним. На корабль, медленно приближающийся, на палубе которого он уже различал фигуру Киришимы. А что было альтернативой? Остаться здесь и к утру стать мишенью? Попытаться уплыть на поврежденном корабле, уходя от сирен в открытое море, где они были королями? — Я знаю, как это выглядит, но это единственный выход. Поверь мне, Каччан. Все напряглись в ожидании. Капитан посмотрел на Изуку, на его умоляющие глаза, потом на свой корабль, на своих людей. Риск против почти верной гибели. Доверие против логики. — Лодки на воду! Плывем быстро и без паники! — скомандовал Бакуго, его сердце учащенно заколотилось. Но все прошло успешнее, чем он предполагал. Они проплыли до судна, не увидев ни единой опасности. Около борта руки Киришимы и других уже хватали их, помогавшие быстро подняться на палубу. Взгляд Эйджиро метался по прибывшим, он увидел Сэро, отряхивающего воду с рук, молчаливого, но целого Каминари, Тодороки, помогавшего раненому матросу, и… Ашидо. Она выпрыгнула из лодки почти последней, ловко перемахнув через леер, ее розовые волосы были мокрыми и растрепанными, а по лицу и рукам стекала смесь морской воды и чужой крови. Но она была здорова. Живая. И она тут же, не теряя ни секунды, бросилась к ближайшему раненому, которого только что втащили на палубу, начиная рыться в своей сумке с флаконами. Взгляд Киришимы встретился с ее, и она на мгновение отвлеклась, чтобы кивнуть ему – коротко, деловито, но в ее глазах светилось то же самое освобождение от давившего страха. Его лицо озарила такая искренняя улыбка облегчения, что, казалось, она могла разогнать ночную тьму. Эйджиро хотел было подойти к ней, но, увидев Бакуго, перебирающегося через ограждение с ношей на руках, замер на мгновение, понимая, что сейчас не время для этого. — Капитан! — он бросился вперед, помогая поднять Изуку, взгляд скользнул по бледному лицу русала, но вопросы отложил на потом. Главное, что большинство его людей вернулись. Бакуго кивнул ему, но его лицо не отражало ни капли радости. Каждое его движение было резким, взгляд лихорадочно блуждал по палубе, по воде. — Отчет. Коротко. — Корабль держится, в некоторых местах повреждена обшивка, но некритично. Раненых восемь, погибших нет, — Киришима выдал информацию четко, но в его тоне читалось беспокойство. — Они отступили так же внезапно, как и… напали, — он запнулся на последнем слове, потому что за капитаном поднимали на борт не только живых – двое матросов были завернуты в окровавленные плащи, которых удалость унести с острова. Бакуго лишь хмыкнул, кивая. Он ожидал худшего. — Погибло пятеро, троих утащили на дно, тел не нашли. Не будет даже морского погребения, — голос на мгновение дрогнул, но тут же стал жестким. — Похороны и скорбь – потом. Раненых к корабельному лекарю. Остальным – на позиции. Корабль готовим к отходу, — его взгляд скользнул по палубе, оценивая ущерб: царапины, сломанное ограждение, следы борьбы; отмечая забинтованные головы, пустые взгляды некоторых матросов и молчаливые фигуры, которых укрыли брезентом. Потери пусть и невелики, но они были. От этого не становилось легче. — Капитан? — Эйджиро смотрел то на него, то на Изуку. — А он? Что с ним? — русал сидел у штурвала, сгорбившись, его взгляд был прикован к горизонту, и он тихо, безостановочно что-то шептал себе под нос. — Немного не в себе, — коротко ответил Кацуки. — Что-то произошло с ним в воде. Он не рассказывает, но он настоящий. Держи его под наблюдением, но не трогай. Киришима вздохнул, чувствуя странное облегчение. Даже если русал был причиной бед – а он все еще не был в этом уверен, – мысль о том, что Мидория мог быть убит или превращен в орудие против воли, была невыносимой. Хуже предательства. — Что прикажешь делать дальше, капитан? — спросил он. Тот обернулся к своей команде, громко и четко отдавая команды: — Отдыхать по очереди, оружие держим под рукой. Услышите песню – создаете шум. Мы уплываем. Сейчас же, — решительно сказал он, не в состоянии больше игнорировать животный ужас в глазах Мидории. — Куда? Ночь, рифы, а они… — Он поведет, — Кацуки указал подбородком на Изуку. — Он знает. Капитан отдал приказ, поставив на кон все. И все, что он мог теперь сделать, это смотреть в полные благодарности и одновременно неподдельного ужаса глаза русала и надеяться, что эта благодарность – не часть спектакля, а этот ужас – за них, а не за успех замысла против них.