Шторм, изменивший все

«Взрыв» начал медленное и осторожное движение вдоль берега, под указаниями сидящего у борта Мидории, чьи губы беззвучно шептали что-то себе под нос, а глаза метались по водной глади, читая невидимые другим знаки. Дорога была подозрительно спокойной: ветер ровно наполнял паруса, не было и намека на слежку. Никаких сирен, никаких угроз. Как будто море само расчищало им путь к этому спасительному устью. На палубе царила лихорадочная деятельность, но в непривычном молчании. Каждый из членов экипажа, словно завороженный, погрузился в свои мысли, обдумывая видение, посланное сиренами. В их сознании всплывали образы, полные загадок и сладких обещаний, и каждый из них искал ответы на вопросы, которые терзали душу. Время словно замерло, и только легкий шум волн нарушал тишину, создавая атмосферу ожидания и неопределенности. Бакуго не отрывал глаз от спины русала и, отдав самые необходимые приказы, подошел к нему. Он сел напротив, его алый взгляд словно смотрел в самую душу, желая знать больше. — Говори. Что там было? Что они с тобой сделали? — он без церемоний задал вопрос, который давно мучил его. Зеленый взгляд напротив стал чуть более осмысленным, хотя в глубине глаз все еще плескался страх и сосредоточенность. Изуку, словно собирая мысли в единое целое, медленно и тихо произнес: — Они решили не убивать сразу, — он сделал паузу. — Они хотели знать, что я вам рассказал. Про нашу стаю, про пути миграции… они боялись, что я выдал вам наши секреты. Пытались узнать о вас, о ваших слабых местах. Я им соврал, чтобы сбежать от них. Капитан, хмурясь и внимательно следя за его мимикой, продолжил: — Откуда здесь столько сирен? Это твоя стая? И почему ты так уверен, что они вернутся? — Нет! — Мидория тут же встрепенулся. — Моя стая – целители. Я не знаю, что здесь делают сирены. Возможно, это просто их территория. И они очищают воды от всех, кто, по их мнению, оскверняет их владения. А возвращаются… потому что так делают всегда. — Так почему они отступили? — спросил подошедший ближе Киришима, что стоял неподалеку и невольно подслушал. — И почему не атакуют сейчас, когда мы все вместе, как спелые фрукты на ветке? — Бакуго продолжал заваливать вопросами. Изуку замер на мгновение, обдумывая ответ. — Они боятся вас, ведь вы оказали им сопротивление. Они не ожидали такого. И… — он сделал паузу, подбирая слова с такой осторожностью, что это было заметно невооруженным глазом, — им нужно время. Чтобы собрать больше сородичей. Они осторожны и не любят рисковать. Его ответы были логичными, но в них зияли дыры. Почему сородичи так легко его отпустили, если он был таким ценным инструментом против пиратов? И самое главное: как он мог так четко знать их планы? Кацуки видел эти недоговорки. Он видел, как русал избегает прямого взгляда, как его ответы слишком… подготовлены. Этот болтун, который обычно сыпал ненужными подробностями, сейчас говорил скупо. Это было явное умолчание чего-то важного. Бакуго чувствовал это кожей, что вся эта история – и его появление, и атака, и эта внезапная одержимость рекой – была словно пазл с недостающими, самыми важными кусками. — Ты что-то скрываешь, — прямо констатировал он, не повышая голоса. — Ты никогда об этом не говорил, — тише продолжил он. — На острове. Ты рассказывал про их песню, про то, что они питаются страхом, но про пресную воду… ни слова. Изуку едва заметно вздрогнул и опустил взгляд. — Я… я мог просто забыть упомянуть про это. Эйджиро, обдумав сказанное, перевел взгляд на капитана. — На картах там обозначены мели, и течение создает наносы песка. Подойти будет сложно. — Но возможно, — тут же парировал Мидория. Его тон был настойчивым. — Я проведу вас. Глубины хватит. Он снова вел их. К спасению или в самую сердцевину ловушки, такой изощренной, что она маскировалась под единственный выход? Довериться ли ему? Или этот новый, странно осведомленный и настойчивый русал был все еще под влиянием сирен, невольным проводником в пасть к врагу? С каждым мирным метром, который они проплывали, недоверие в душе росло, превращаясь в ледяной ком в груди. Изуку сидел у штурвала рядом с Кацуки, но казалось, он смотрит сквозь туман и ночь, руководствуясь не зрением, а чем-то иным. В воде время от времени в темной глубине мелькали длинные, плавные тени, слишком быстрые и большие для рыб. Они не атаковали, лишь сопровождали. И только Мидория замечал это в темноте, но молчал, отводя от них взгляд. — Поворот на десять часов, — его голос был монотонным, лишенным эмоций. — Теперь держим прямо, здесь течение поднимает песок. Опасно. Бакуго лишь кивал, слушая команды. Каждая клетка его тела кричала об опасности, исходящей не только от воды за бортом, но и от этого существа рядом. Он видел, как по мокрой коже русала пробегает мелкая дрожь, явно не от холода. Видел, как тот замирает на секунду, зажмуривается, будто прислушиваясь к чему-то, что слышно только ему. Тодороки, стоявший на носу с подзорной трубой, нарушил гнетущее молчание: — Впереди что-то белеет. Пена? Рифы? — Это наша цель, — отозвался Изуку. — Пресная вода встречается с соленой. Мы почти на месте. Судно, будто чувствуя облегчение, плавно вошло в широкий эстуарий. Воздух медленно менялся, пропадал соленый запах моря, сменяясь запахом влажной земли, гниющих листьев и свежести. Вода вокруг потемнела, потеряв прозрачную синеву, став цвета чернил. Это место выглядело негостеприимным и мрачным: деревья с длинными, похожими на щупальца ветвями склонялись к воде, будто желая утащить что-нибудь в свои тенистые объятия. — Они не пойдут сюда? — неуверенно спросил Киришима. — Не сразу. Им будет больно. Но… — Но что? — тихий голос Кацуки прозвучал опаснее любого крика. — Они все равно нападут, — в глазах Изуку, когда он на мгновение обернулся, не было облегчения. Он кинул последний взгляд на открытое море, и там, вдали, на гребне волны, показалась одинокая, бледная фигура с пустыми глазами. Она не пела, просто смотрела и затем медленно скрылась под водой. Атмосфера на борту не стала легче, она сменилась с тревожного ожидания на дурное предчувствие. Хуже был давящий на барабанные перепонки гул – низкий, исходящий не извне, а будто из самой черепной коробки. Он нарастал и стихал, синхронно с пульсацией крови в жилах. Именно в эту леденящую, полную незримой угрозы тишину врезался голос русала. Он прозвучал нарочито спокойно, неестественно ровно: — Вам всем нужно отдохнуть, — сказал он, не оборачиваясь с поста у борта, глядя в темную воду реки. — А я посторожу, я услышу их первым, — его слова должны были нести облегчение, но несли лишь новый виток странной тревоги. Бакуго, стоявший у штурвала с бешено колотившимся сердцем, почувствовал желание взорвать эту непробиваемую стену неизвестности, что выстроил Мидория. Но он был лидером, а измученная, на грани срыва команда была его ответственностью. — Кто еще в состоянии стоять на ногах – со мной, осмотрим повреждения и залатаем. Остальным вырубиться хоть на пару часов. Люди начали двигаться, автоматически, повинуясь знакомой дисциплине. В углу палубы, прислонившись к ящику с припасами, Ашидо сидела, обхватив себя за плечи. Ее обычно розоватая кожа казалась серой, а глаза были прикованы к воде. К ней подошел Киришима, присаживаясь рядом, его массивная фигура блокировала ей вид на мрачную реку. — Вся эта музыка… не очень подходит для пира, да? — она медленно перевела на него взгляд, слабо улыбнулась уголками губ, но улыбка не добралась до глаз. Он хотел ответить шуткой, подбодрить ее, но комок в горле не дал. Вместо этого он просто кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на темных кругах под глазами. — Ты держалась молодцом, но тебе нужно поспать. Не думая, он осторожно положил свою шершавую руку поверх ее холодной ладони. Мина посмотрела на их соединенные руки, потом снова в его глаза, и часть паники в ее взгляде развеялась, уступая место усталой признательности. Она переплела свои пальцы с его, на миг позволив себе это слабое утешение. — Ты тоже должен отдыхать, — слабо протестовала она. — Позже. Сначала латать дыры, — он встал, но не отпустил ее руку сразу, помогая подняться. — А твоя смена окончена. Можешь спать спокойно, пока я на палубе – никто тебя не потревожит, — он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, будто мог лично сразиться со всем легионом сирен голыми руками, лишь бы сдержать слово. Это звучало так по-дурацки героично и наивно в своей простоте, что в ее глазах вспыхнула искорка прежнего озорства. — Ох уж этот мой нерушимый рыцарь, — прошептала она, и голос ее наконец обрел какие-то краски. Прежде чем Эйджиро успел смутиться или что-то ответить, Ашидо стремительно поднялась на цыпочки и легонько, почти невесомо, коснулась губами его щеки. — Тогда я доверяю свою безопасность тебе, — сказала она уже почти игриво, и, прежде чем он полностью осознал произошедшее, ловко вывернулась из-под его замершей руки и скользнула к люку, ведущему в каюту. Киришима смотрел ей вслед, пока она не скрылась, он так и остался стоять на месте, касаясь щеки там, где осталось призрачное тепло. Он так глубоко ушел в себя, что не сразу услышал шаги. — Вы закончили? Эйджиро дернулся так, будто его ударили током, и резко обернулся. — Капитан! Я просто… патрулирую! — бодро отсалютовал он, стараясь вернуть лицу суровое выражение. Бакуго стоял, скрестив руки, на его лице играла усмешка, больше похожая на оскал. Он выглядел как кот, загнавший мышь в угол и не знающий еще сожрать ее сразу или поиграть. — Ага, а лучше бы уже предложил ей встречаться. Киршима открыл рот. Закрыл. Его лицо, обычно невозмутимое под градом любых ударов, медленно наливалось красным цветом, опасным конкурентом его шевелюры. — Капитан! — его голос сорвался на отчаянный хрип. — Это не… Мы просто друзья! — Продолжишь тормозить, и тогда какой-нибудь умник подкатит к ней с нормальным предложением, а ты будешь «просто дружить», — Кацуки фыркнул, и его взгляд, скользнув по растерянному лицу Киришимы, отправился через всю палубу к знакомой фигуре. Легкая усмешка мгновенно испарилась с лица, и он повернулся обратно, но теперь в его глазах горел не сарказм, а что-то усталое. — Оставь патруль на Изуку. Нам еще нужно сверить карты, — он коротко, почти незаметно мотнул головой в сторону двери капитанской каюты и пошел, не оглядываясь. Его плечи, обычно такие уверенные, сейчас были чуть ссутулены под грузом невидимой, но неподъемной тяжести. Тот, поняв знак, лишь кивнул, коротко и четко, и, бросив последний оценивающий взгляд на палубу, последовал за капитаном. Войдя в каюту, он закрыл дверь, отсекая назойливый гул и атмосферу страха на палубе. Здесь было тихо, если не считать собственного громкого дыхания Кацуки, который стоял у стола, упираясь в него костяшками пальцев. Карты и навигационные приборы лежали в беспорядке, сметенные в кучу бесполезных сейчас знаний. — Не слушать его, — выдохнул Кацуки в тишину, не оборачиваясь. Голос был хриплым, надорванным. — Не слушать, развернуться и уходить. Пока не поздно. Вот что диктует мне логика. Он резко повернулся, его глаза горели, но это был не огонь решимости, а жар мучительной внутренней борьбы. Капитан не справлялся. Слишком много переменных, слишком много лжи, и все это на его команде, на его корабле. — Вся его история – сплошная дыра! Изгнанный целитель? Какие нахрен целители поднимают стаи сирен?! Что он знает про древних тварей, которые «всегда возвращаются»? Он ведет нас сюда не просто так, Киришима! Он будто ведет нас, как скот на бойню, и я… я его слушаю! Почему я его слушаю?! — Кацуки замер, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в пустоту. — И самый пиздец в чем? Я до сих пор… верю ему. Верю этому немощному, дрожащему русалу, который смотрит на нас, как на обреченных. — Капитан… — начал Эйджиро, но тот резко перебил его, заговорив быстрее, срываясь, будто слова жгли ему губы. — Он знает их слишком хорошо. Знает, как они думают, как атакуют, куда не пойдут. Знает про эту реку. Знает, что они вернутся. И этот взгляд, Киришима… Но я помню, как он в том шторме, не о своей шкуре думал, а помог тебе, помог мне и всем остальным. Для чего ему отсрочивать нашу смерть? — Капитан, — Эйджиро медленно подошел ближе. — Может, он что-то и скрывает, но явно не желает нам зла. В доверии нет ничего плохого. — Доверие? — Бакуго горько усмехнулся, проводя рукой по лицу. — Это уже не доверие. Это слабость. Я ставлю на кон не только свою жизнь, а всю команду. Из-за… из-за чертовых чувств, — последние слова он выдавил сквозь зубы, с таким стыдом и горечью, будто признавался в смертельном грехе. Эйджиро видел это прекрасно. Видел, как капитан, всегда такой прямолинейный и взрывной, запутался в собственных, невысказанных эмоциях к существу, которое было настолько же загадочным, насколько и притягательным. Как он метался между долгом защитить своих людей и диким, иррациональным желанием защитить Изуку. — Ты ведешь нас к единственному известному укрытию, потому что альтернатива – смерть в открытом море. Ты слушаешь единственного, у кого есть знания об этом месте, кто однажды помог нам. Это не слабость, Кацуки. Мы пираты, и мы вынуждены временами рисковать, — он положил свою тяжелую руку на чужое плечо. — Так что будем делать, капитан? — спросил Киришима просто, без паники. Он не стал оспаривать страхи или утешать его, готовый принять любое его решение. — Держать ухо востро. За ним, за водой, за каждым шорохом. Я не знаю, что он задумал, но когда он сделает ход… мы должны быть готовы. Ты должен быть моей второй парой глаз. И кулаков, если что. — Как и всегда, капитан! — широко улыбнулся он, обнажив острые зубы. Бакуго закрыл глаза и, сделав глубокий, дрожащий вдох, сбросил чужую руку, но не оттолкнул, а просто выпрямился. Уязвимость спряталась за привычную, более грубую маску, но в глазах осталась тень благодарности. — Ладно. Хватит этого нытья, — проворчал он, отходя к столу и беспорядочно собирая карты. — Иди и помоги остальным. И проследи, чтобы эти идиоты хоть немного отдохнули. — Так точно!

---

Рассвет принес хрупкое умиротворение. Солнце пробилось сквозь листву плакучей ивы и заиграло бликами на мутной зеленоватой воде реки, утренний туман над рекой поредел, открывая бледное, словно выцветшее небо. Влага осела на снастях и перилах, делая дерево скользким и темным. Гул, терзавший уши всю ночь, стих, растворившись в утренней тишине, нарушаемой лишь пересвистом птиц с острова и мирным плеском воды о борт. Это оглушительное затишье казалось опаснее любой бури, оно обволакивало, усыпляло бдительность. Ашидо, проспавшая пару часов, выглядела менее бледной и даже попыталась улыбнуться на глупые шутки Сэро. Тодороки, который облокотился на перила, молча смотрел в неподвижную воду. Каминари, которого сморило у штурманского стола, тихо посапывал, уткнувшись носом в карту. Матросы возились с такелажем, перебирая снасти. Их голоса, тихие и обыденные, мешались с утренним воздухом, создавая странную иллюзию нормальности. Будто они не прятались в проклятом устье от древних тварей, а просто встали около очередного острова в поисках сокровищ. Даже Бакуго, стоявший на мостике, позволил себе сделать глубокий вдох. Ночной разговор с Киришимой, признание собственной уязвимости, как ни странно, дало свои плоды. Доверие. Слабость. Чувства. Он пережевывал эти слова снова и снова, и они постепенно теряли свою горечь. Он невольно перевел взгляд на русала. Изуку сидел у самого борта, его пальцы лениво чертили круги на влажном дереве, взгляд был устремлен куда-то вдаль. Он выглядел почти безмятежным. Почти. За ночь он не сдвинулся с места ни на дюйм, его волосы, обычно мягкие и яркие, сейчас тускло свисали вдоль лица, кожа казалась бледнее обычного, почти прозрачной на локтях, где чешуя переходила в человеческую плоть. Бакуго поймал себя на том, что смотрит на него слишком долго. Он поморщился, но не от отвращения, а от какого-то смутного, раздражающего чувства вины, которое он отказывался признавать. Он резко развернулся и решительным шагом направился к ведру с соленой водой. Потом, поколебавшись секунду, взял с камбуза пару вяленых рыбин и, стараясь не встречаться взглядом с понимающей ухмылкой Киришимы, двинулся к корме. Мидория медленно повернул голову, заслышав шаги в свою сторону. Его глаза, обычно полные робкого любопытства или тихой благодарности, сейчас были мутными, отсутствующими, будто он смотрел сквозь Бакуго куда-то далеко. — Совсем уже отощал, страшно смотреть, — проворчал Кацуки, поставил ведро рядом с ним и, не глядя, сунул еду прямо в руки. Русал уставился на рыбу в своих руках, потом на ведро, потом снова на капитана. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слова, но тот уже разворачивался, чтобы уйти, вскидывая подбородок и натягивая на лицо привычную маску раздражения, когда услышал позади тихий, хрипловатый от долгого молчания голос: — Спасибо, Каччан. Бакуго споткнулся на ровном месте и чуть не врезался в Тодороки, который даже бровью не повел. Его уши предательски вспыхнули алым. — Заткнись и ешь давай! — рявкнул он, не поворачиваясь и не реагируя на взгляды своей команды. В устье реки, под сенью плакучих ив, на палубе старого пиратского корабля, наконец-то воцарился хрупкий, ложный, но такой необходимый покой. И никто – ни команда, ни капитан, ни сам русал – не решались нарушить его. Зная, что за этим затишьем неизбежно грянет буря. Впервые за много часов Кацуки позволил себе выдохнуть. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть это подобие мира. Команда цела, корабль на плаву, враг отступил. Может быть, они действительно справятся со всем. Но мысль резко оборвалась, когда он услышал это. Не пение, нет. Это был звук, который вышиб все мысли из головы – низкий, вибрирующий, разрушающий, словно тысячи глоток разверзлись в унисон, выплевывая древнюю, голодную ненависть. Сирены не пришли, они ворвались, прорвали мнимую защиту пресной воды с такой легкостью, будто ее вовсе не существовало. А когда первая бледная рука вцепилась в борт, стало ясно: пресная вода их не остановила, не замедлила. Мидория обманул, не предупредил об опасности. — К бою! — заорал Бакуго, но его голос потонул в какофонии криков и плеска. Обманул. Слово взорвалось в голове горячей кислотой, выжигая все остальное. Боль и ярость вспыхнули мгновенно, белым, ослепляющим пламенем. Это было предательство того хрупкого доверия, того невысказанного чувства, что капитан, стиснув зубы, берег где-то глубоко внутри. Оно сгорело дотла в одно мгновение, оставив после себя пепелище лютой, всепоглощающей обиды. Он, Кацуки Бакуго, поверил. Против логики, против инстинктов. И его за это выставили дураком, поставив под удар всех, кто ему дорог. Пресная вода для них как яд. Капитан смотрел на сирен, раздирающих его корабль, на своих людей, отбивающихся от тварей, которые должны были корчиться в агонии от одного касания этой воды. Смотрел, и внутри него что-то с оглушительным треском оборвалось. Он обманул. Он использовал нас. Он использовал меня. Кацуки не помнил, как двинулся с места. Не слышал криков Киришимы за спиной, не помнил, как отпустил штурвал, как оттолкнул чью-то руку, тянущуюся к нему, как пробирался сквозь хаос, сквозь крики, сквозь чужую боль. Его мир сузился до одной точки, до одного имени, одного лица, одной предательской, лживой надежды, которую он позволил себе иметь. — Изуку! — его рев перекрыл даже нарастающий шепот сирен. Он метнулся через палубу, расталкивая своих, его взгляд, полный огня и боли, выискивал зеленые глаза, которые теперь казались ему воплощением самой гнусной лжи. Все, что он строил в голове за ночь, все оправдания, даже эта дурацкая, слабая надежда, что у него есть план, что он ведет их к спасению, рассыпается в пыль. Нет плана. Есть просто побег. Русал сидел у того же борта и просто смотрел на приближающегося капитана, на его лице не было ни страха перед гневом, ни торжества обманщика. Там было лишь прощание, которое Кацуки, ослепленный яростью, прочитать не смог. Прежде чем ладони Бакуго успели схватить его, Мидория отшатнулся. Его глаза на миг задержались на чужом лице, словно пытаясь запечатлеть его в последний раз, а потом он развернулся и бросился за борт. Бесшумно, как тень, он скользнул в мутную воду и исчез, оставив после себя лишь расходящиеся круги. Капитан рванулся вперед, перегибаясь через перила, его пальцы судорожно сжали воздух там, где только что была рука русала. — ИЗУКУ! Но ответом ему была лишь бурлящая, равнодушная вода. И в этот момент доверие достигло нуля. Кацуки застыл на краю, сжимая поручни так, что дерево затрещало. Что он хотел сделать? Схватить? Ударить? Заставить говорить, вырвать правду? Он не знал. В груди бушевал хаос из обманутой надежды, острой обиды и животной злости, что его провели. Он не успел разглядеть чужих глаз. И слава всем чертям. Если бы увидел в них страх, может, сдержался бы. Если бы увидел злорадство – убил бы на месте. — Вернись, чтобы я сам тебя разорвал, сукин ты сын! Предатель! — рявкнул он в пустую воду. А потом ярость нашла выход там, где и должна была – в битве. — Не пускать на борт ни одну тварь! — заорал он, и его голос встряхнул команду. Он бился с особым, слепым упорством, выстрелы рвали воду, отшвыривая сирен прочь, не давая им уцепиться. Каждый выстрел, каждый взрыв был криком: «Как ты посмел!». Его движения были резче, грубее обычного. Ярость выжигала тактику, оставляя лишь чистую, разрушительную мощь. А вокруг, в перерывах между криками сирен и грохотом битвы, звучали голоса старых моряков, тех, кто с самого начала ворчал и косился на «рыбью тварь». — Видали?! Я же говорил! — кричал седой, изможденный боцман, отбиваясь от сирен. — Вел нас в ловушку, как на убой! — вторил ему другой, с шрамом через глаз, выстреливая из ружья. — Мы, дураки, пригрели змею на шее! Теперь все ко дну пойдем! Их слова, полные злорадства и страха, впились в Кацуки, раня больнее, чем когти сирен. Потому что они были правы, потому что он, капитан, позволил этому случиться. — Заткнитесь и боритесь! — рявкнул он в их сторону, выстрелом отправив за борт двух сирен, пытавшихся взобраться на корму, но в его крике, сквозь ярость, пробивалась та самая горечь, которую он так тщательно пытался прятать. Сирены, совсем не боясь пресной воды, лезли с ожесточением, их пение стало пронзительным, выворачивающим душу наизнанку, а Мидория сбежал и оставил их умирать в этой западне, которую сам же и подготовил. И Кацуки, разрываясь между гневом, обидой и отчаянным желанием просто выжить, клялся себе: если они выкарабкаются, он найдет этого русала. И на этот раз разговор будет коротким и очень, очень болезненным. Для них обоих.