Шторм, изменивший все

Мысли о сокровищах вмиг испарились, и весь мир сузился до поющего моря и его корабля, который начал крениться, захваченный водоворотом. Легенды, которые старые моряки пересказывали у костра, вдруг ожили, и оказалось, что в них не было ни капли преувеличения. Создавалось ощущение, что песня, плывущая над водой, была не просто звуком, а физической силой, впивающейся в мозг. Сначала был один голос – высокий, чистый и пронзительно-красивый, к нему почти сразу присоединился второй, низкий и бархатистый, потом третий, четвертый… Они, казалось, возникали со всех сторон, переплетаясь в сложную, завораживающую и смертоносную симфонию. Пение было не таким, как у Мидории, не тихим, не успокаивающим, оно было пронзительным, сплетенным из десятков голосов. В нем были высокие, леденящие душу колоратуры, которые звучали прямо в головах. Оно не сулило покой, оно обещало забвение в темных, холодных глубинах.   Из-за их спин вдруг раздались шаги и хриплый, пропитанный ненавистью крик. Это был боцман, добравшийся до них с другой частью команды.    — Он! Это его рук дело! — просипел старик, тыча пальцем в сторону моря, его лицо побелело от ужаса и ярости. — Этот русал привел свою стаю! Это ловушка, я же говорил! Недолго ждать беды, если на корабле нечисть водится!   Кацуки обернулся к нему, ярость, привычная и ясная, на мгновение вытеснила тревогу в его глазах. Он резко развернулся и встал перед боцманом лицом к лицу. Его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой злобы.    — Заткнись, старый хрыч! — прорычал он так, что тот отшатнулся. — Если бы он хотел нас убить, у него было миллион возможностей!   — Но капитан!..   — Я сказал, заткнись! Сейчас не время для этого! — рявкнул он, но его голос уже был лишен прежней абсолютной уверенности. Его разум лихорадочно работал. Изуку… где он? Что вообще происходит?   Он окинул взглядом свою дрогнувшую команду. Страх и пение сирен делали свое дело, и паника, как пожар, охватила их всех. Каминари был бледен как смерть, его глаза были полны ужаса и нарастающего желания идти на зов. Он не слышал капитана, не видел ничего, кроме мерцающей водной глади.   — Ка-капитан… там так красиво… — сдавленно сказал он и с тихим всхлипом вцепился в плечо Кацуки, почти повисая на нем и дрожа всем телом. Бакуго, обычно не терпевший таких вольностей отшвырнул бы его с руганью, но сейчас он лишь с силой схватился за его запястье, удерживая на месте, становясь живым якорем и не давая сделать шаг к погибели.   — Не смей слушать, — прохрипел он сквозь зубы, сам едва сопротивляясь наваждению. — И держись за меня.   Взгляд Ашидо, полный страха, устремился к кораблю, который стоял на якоре в лагуне, кишащей бесчисленными силуэтами. Десятки, если не сотни, русалок кружили вокруг судна, как стая акул. Ноги понесли ее было к воде, но в последний момент она развернулась и, спотыкаясь, отступила на шаг, потом на другой, и, ища хоть какой-то опоры, инстинктивно прижалась к капитану с другой стороны. Она не вцепилась в него, как Дэнки, а просто прижалась спиной к его боку, ее глаза были устремлены на корабль, где остался Киришима.    — Эйджиро… он… — прошептала она, представляя уже самое худшее.    — Он не дурак! — перебил ее Бакуго. — Он знает, что делать, а если и сглупит, значит, был слабее, чем я думал! И ты сейчас ему ничем не поможешь, только помрешь зазря, если полезешь туда! — в этой грубой прямоте был странный отрезвляющий эффект. Кацуки, не думая и не отпуская Каминари, шагнул вперед, заслонив Мину собой от моря. Потом его свободная рука схватила ее под локоть, прижимая к себе, чтобы и она не сорвалась.   Ашидо, всхлипывая, уставилась на него, и в ее глазах читалась борьба между страхом за друга и верой в него же и своего капитана. Кацуки продолжал держать ее, сжимая локоть почти до боли и своим телом загораживая ей вид на «Взрыв», заставляя смотреть на себя, на его яростное, не знающее сомнений лицо.   — Смотри на меня, — приказал он сквозь зубы. — Только на меня. Он справится, и мы тоже.    И она, глотая слезы, кивнула. Его грубость, его уверенность были единственной твердой землей под ногами в этом внезапно сошедшем с ума раю.   Тодороки стоял неподвижно, но его глаза метались, анализируя ситуацию с холодной, отчаянной скоростью. Сирены, обычно, встречаются по одиночке, но почему сейчас их так много? Они были пиратами, а не героями мифов, и с таким количеством опасных врагов они никогда не сталкивались.    Но несмотря на это, капитан Бакуго не позволит никому тронуть своего русала и не позволит этой морской нечисти потопить его корабль. Даже если его собственный страх, холодный и липкий, поднимался по горлу. Он видел вцепившегося в него Каминари, чувствовал дрожь Ашидо, видел растерянность в глазах даже своих самых стойких бойцов и понимал, что он не имеет права сейчас подвести их.    — Все ко мне, сукины дети, держимся вместе! Кто шагнет к воде, тому я сам ноги переломаю! — рявкнул Кацуки, его голос был как удар кнута, отрезвляя остальных. — Сбиться в круг! Смотрим друг на друга, в глаза! Кто отводит взгляд к воде, тот получает по морде от соседа! — он был груб, он был яростен, он угрожал калечить. Но в тот миг, зажатые в его железной хватке, чувствуя его как щит, Каминари и Ашидо ощутили не страх перед капитаном, а почти истерическую радость.   Команда, дрожащая и растерянная, послушно поползла к нему, образуя неровное, но плотное кольцо. Они стояли, упираясь плечами друг в друга, стараясь смотреть в залитые потом, испуганные лица товарищей, а не на манящую, поющую бездну.   Мысли в голове капитана метались, как ураган. Как спасти корабль и команду? Как спасти его? Как заглушить этот голос? Пушки были бесполезны. Врага не видно, а стрелять наобум – только порох впустую тратить. Кацуки не знал, что делать, если из воды покажутся десятки враждебных русалок, но он знал одно: пока он стоит на ногах и отдает приказы, у его команды есть шанс. И он будет стоять, даже если его собственные колени подкашиваются от леденящего душу хора и неизвестности о судьбе того, чье отсутствие сейчас разрывало ему сердце на части.   Изуку.   «Где он? На корабле? В воде? Значит ли это, что он… Нет.» — Кацуки яростно тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Представление о том, что Мидория мог уже быть в опасности, что эти сирены могли навредить ему первым, заставила сердце Бакуго сжаться. Он должен был сперва добраться до корабля. А после…   — Капитан! — крикнул Сэро, возвращая его в реальность. — Что прикажешь?   — Всем заткнуть уши! — скомандовал он, стараясь перекричать нарастающий хор русалок, но его собственный голос казался чужим и далеким. — Отступаем в лес и ищем остальных!   Его план был прост: убраться подальше от зовущей воды, собрать всех выживших и придумать, как черт возьми, отбиться и выбраться. Казалось, это был единственный выход – уйти подальше от берега, где пение, может, будет не таким сильным. И его люди, держась друг за друга, уже начали пятиться к темной стене деревьев, когда раздался звук, от которого все застыли на месте. Не песня, а резкий, громкий всплеск с пляжа. И затем короткий, обрывающийся крик.   — Держать круг! — заорал капитан, и прежде чем кто-то успел понять, он грубо стряхнул с себя Каминари, который все еще виснул на нем, и оттолкнул от себя Ашидо, буквально швырнув их в сторону Тодороки и Сэро. — Вы двое за главных!   Шото схватил за шиворот все еще хнычущего Дэнки, а Ханта подхватил под локоть Мину, словно принимая эстафету.    — Не двигаться с места! — это был его последний приказ, брошенный через плечо, прежде чем он развернулся и ринулся на звук.    Каминари и Ашидо, отброшенные, едва успели понять происходящее. Они видели лишь спину Кацуки, несущуюся к воде с яростным ревом, в котором смешались злость, отчаяние и почти безрассудное желание спасти своего человека.   Выбежав на пляж, Бакуго увидел жуткую картину: по колено в воде стоял молодой пират, его лицо было безмятежным и пустым, глаза смотрели сквозь реальность. Он сделал еще шаги, и вода хлынула ему по пояс. Всего пара секунд, и его утянет течением или подхватят ждущие когтистые руки.   Мысль не успела оформиться, и тело среагировало раньше. Он рванулся вперед, сбросив с плеч тяжелый плащ, влетел в холодную воду. Песня здесь была в тысячу раз громче, вибрируя в самой воде, проникала в кости, обещала покой, если он просто остановится. Из глубины мелькнула темная тень, руки с длинными пальцами попытались ухватиться за ноги парня, но Кацуки успел схватить его за ворот рубахи и с силой, до хруста в собственных суставах, рванул на себя от цепких когтей. Он выволок одурманенного матроса за шиворот на берег и, споткнувшись в спешке, спиной ударился о песок.    Приподнявшись на локте, Бакуго увидел, как из воды на них смотрят десятки пар холодных, враждебных глаз. Но они не выходили на сушу, они просто смотрели и заманивали. Юнга, тяжело дыша, медленно поднял голову, его губы дрожали, словно он хотел что-то сказать, но вместо этого издал лишь хриплый звук.   Бакуго отвел взгляд от воды и оглядел своих людей позади – своих испуганных, лишающихся разума ребят – и понял, что теряет их. Прямо здесь, на этом проклятом райском берегу, он терял все, что у него было. Он видел, как у пиратов стекленеют глаза, как их руки бессильно разжимаются, выпуская оружие. Они смотрели в пустоту, и на их лицах появлялись блаженные, пугающие улыбки.   Капитан резко вскочил на ноги, помогая трясущемуся парню подняться следом, а тот, словно очнувшись, схватил его за запястье и встал, хотя ноги его все еще подкашивались.   — Двигай! Быстрее! — Кацуки потянул его за собой к темной линии джунглей, где скрылась его команда.    Несколько человек вышли на пляж, замерев в странном оцепенении, а двое уже медленно, как лунатики, шли с глупыми улыбками на лицах навстречу группе русалок, сидевших на прибрежных скалах. Их чешуя переливалась ядовито-бирюзовым и серебристым, а в улыбках был только хищный голод.   Тодороки и Сэро вместе с парой еще трезвых матросов пытались их остановить, но стеклянный взгляд моряков смотрел сквозь них, а ноги неуклонно обходили препятствие.   — Капитан! — крикнул Ханта, увидев Бакуго. Его обычно спокойный голос звучал редкостно напряженно. — Они не слышат!    Сирены были непохожи на Изуку – не просто полулюди-полурыбы, а нечто более древнее и жуткое. Их тела, бледные и скользкие, больше напоминали трупы, долго пролежавшие в воде. Их кожа была мертвенно-бледной, почти полупрозрачной, сквозь нее проступали синеватые прожилки. Длинные, спутанные волосы, словно тина, облепляли плечи и лица, скрывая черты. Но когда они поворачивали головы, в прорехах между прядями можно было разглядеть впалые щеки, слишком широкие рты с тонкими, бледными губами, из которых лилась гибельная песня, и глаза, огромные и черные, как у глубоководных рыб, без единого проблеска души или мысли. Их длинные, костлявые пальцы с когтями-стилетами нетерпеливо барабанили по базальту.    Род Мидории лечил и помогал, эти же были хищниками, приманивающими добычу сладкими грезами.   — Стоять! — заревел Бакуго, выхватывая пистолет.   Одна из сирен потянулась к ближайшему матросу, и в следующее мгновение ее когтистые руки с молниеносной скоростью впились ему в плечи, а рот разинулся, обнажая несколько рядов игольчатых зубов.   Ярость затопила Кацуки. Выстрел грохнул, разрывая морок, пуля ударила в склизкую кожу сирены, и та взревела, не песней, а визгливым, полным ярости звуком, и отшвырнула окровавленного человека. Бакуго уже бежал по песку, не думая ни о чем, кроме как вырвать своих людей из этой жуткой пасти.   — Очнись! — закричал он, хватая моряка за локоть, но его слова не доходили. И Кацуки, не раздумывая, врезал ему в челюсть. Парень покачнулся, глаза его на мгновение прояснились от боли.   Шок от увиденного был настолько сильным, что на миг смог заглушить даже гипнотическую тягу песни. Каминари, которого резко отшвырнули, и Ашидо, все еще чувствующая боль в локте от железной хватки капитана, застыли, глядя на его фигуру. Бакуго стоял там, один, спиной к ним, лицом к целой стае этих существ, и вытаскивал их товарищей из ледяных объятий смерти.    И что-то в них щелкнуло.   Страх не исчез, он был все так же огромен и всепоглощающ. Но его теперь затмило нечто другое – яростное, жгучее чувство стыда и долга. Их капитан борется за них. А они что? Прячутся?   — Эй… — хрипло сказал Дэнки, вытаскивая из-за пояса пару тяжелых пистолетов. — Я… я не могу просто смотреть.   Мина, вытирая с лица слезы и песок, кивнула. Ее страх за Киришиму и за своих товарищей сменился холодной решимостью. Она достала свои изящные, но смертоносные лезвия, спрятанные в складках одежды.   Тодороки, притащив двоих потерявших сознание юнг к лесу, не проронил ни слова. Но он снял с плеча тяжелый мушкет, проверил затвор и сделал шаг вперед, встав чуть впереди них, прикрывая собой. Его молчаливое «я с вами» было красноречивее любых криков.   Они не бросились бездумно в воду. Они сделали то, чему их учили – заняли позицию. Каминари и Тодороки прицелились, выискивая ближайшие угрозы на берегу.   — Капитан! — крикнул Каминари, его голос дрожал, но был громким. — Мы прикроем!   Бакуго, тащивший за собой двоих вырубленных парней, услышал этот крик. Он обернулся на мгновение, и его взгляд, полный ярости и концентрации, скользнул по их выстроившимся фигурам. Он не ответил, просто кивнул.    Их маленький, дрожащий от страха кружок превращался в боевой порядок. Они были все еще смертельно напуганы, но теперь они стояли плечом к плечу, стволы и лезвия направлены на врага. Их капитан сражался за них. И они были готовы сражаться за него и друг за друга.    Сэро, обнажив саблю, врезался в другую сирену, пытавшуюся утащить в воду еще одного очарованного. Мина, сосредоточившись, метала свои ножи, отсекая цепкие пальцы. Шото и Дэнки, прикрывали, отстреливались, стараясь не задеть своих.    Жуткие головы на отмели повернулись в сторону пляжа, в сторону этих взбешенных людей, посмевших отбирать у них добычу. Их пасти щелкали, когти рвали воздух, а их тела извивались с нечеловеческой скоростью, они выли, недовольно шипели и плевались слизью, начиная петь громче.    И ярость, пенившаяся в жилах Кацуки, понемногу начала отступать перед настойчивым напевом. Сначала он просто стиснул зубы, выругался и вогнал заряд свинца в бледное тело сирены. Но песня не умолкала. Она лилась сквозь крики боя, сквозь звон стали, словно ядовитый мед, просачиваясь прямо в мозг. Сначала это было просто отвлечение, назойливый шум на фоне адреналина. Но потом… потом он на мгновение отвел взгляд от твари с когтями, и его взгляд упал на спокойную, темную гладь воды за линией прибоя. И ему вдруг показалось, что там… хорошо. Там тихо. Там нет этой резни, нет ответственности, нет вечного груза забот о корабле и экипаже. Там только прохлада и покой.   «Спи…» — шептал какой-то уголок его сознания, и голос этот был до боли знакомым, родным. «Всего несколько шагов, и все закончится…»   — Дерьмо! — прохрипел он, яростно тряхнув головой, но его собственная рука с пистолем опустилась. Он смотрел на воду, и она манила его, словно лицо любимого человека. Мысли путались. Он пытался вспомнить, зачем он здесь, почему он дерется, но единственным ясным образом в этом тумане было… беспокойство. Острая, режущая заноза тревоги за того, кого нет рядом.   Сердце Кацуки заколотилось в груди, и в этот момент он понял одну простую, ужасную вещь: ему было плевать на сокровища, плевать даже на корабль, если этот идиот-русал сейчас бросится в воду и попытается остановить этих тварей в одиночку.   Новый прилив злости, на этот раз рожденный страхом, заставил его снова выстрелить, почти не целясь. Но песня продолжала обволакивать его разум мягкой ватой, гася огонь его воли. Он видел, как Сэро, обычно несокрушимый, замедлился, его удары саблей потеряли былую мощь. Тодорoки стоял, ошеломленно глядя перед собой, а по щеке у него текла слеза, явно слыша в этом пении что-то свое, личное.   Они проигрывали. Не силе, не когтям, а этому проклятому мороку, и на берег продолжали выползать все новые и новые бледные фигуры. Он видел, как один из его людей, с прокушенной глоткой, беззвучно захлебнулся собственной кровью. Еще двое были затянуты в воду, и темная гладь сомкнулась над ними.   Еще немного, и они все пойдут под воду, навстречу острым зубам и холодным объятиям волн.   — Надо отступать! — закричал он, пятясь под натиском трех сирен. И сквозь грохот выстрелов, лязг стали и предсмертные хрипы, мысли плыли, как тина, цепляясь за обрывки воспоминаний. Ярость, которая горела в нем топливом, внезапно угасла, оставив после себя пустоту и странную усталость. Команда, лес, песок – все это поплыло, стало неважным.   Вдруг он услышал знакомый голос. Тихий, мелодичный, полный тепла и тоски.    И, обернувшись, он увидел его.   На одном из мокрых камней у самой кромки прибоя, где только что сидела омерзительная тварь, теперь был он. Не чужая русалка с холодными глазами, а его Изуку. Его зеленые волосы были влажными и блестели, а изумрудный хвост медленно покачивался в воде. Он улыбался, той самой робкой, светлой улыбкой, которая заставляла Бакуго злиться и смущаться одновременно. Он протягивал руку, его губы шептали: «Сюда, Каччан. Здесь безопасно».   И Кацуки, сердце которого сжалось от внезапной боли и тоски, сделал шаг вперед. Вся тревога, все напряжение, которое он подавлял с момента исчезновения Мидории, вдруг прорвалось наружу, смешавшись с обманчивой негой песни. Он жив. Он здесь. Он зовет. Логика, осторожность, инстинкт самосохранения, все растворилось в этом миге сладкого облегчения.   — Капитан! — чья-то железная хватка впилась ему в плечо и резко отдернула назад. Видение расплылось, как чернильное пятно в воде, и на его месте снова оказалась сирена – бледная, с распахнутым в немом рыке ртом.   Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый старый боцман. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот, а в глазах плескалась та же дурманящая муть.    — Очнитесь, капитан, — прохрипел тот, сжимая плечо Кацуки так, что тому стало больно. — Это иллюзия.    Боль прочистила сознание, и жгучий стыд залил Бакуго с головой. Он, Бакуго Кацуки, чуть не купился на дешевый обман! Грязная, подлая иллюзия, сыгравашая на его самых слабых, самых спрятанных чувствах. И это зрелище – Изуку, зовущий его на смерть – навсегда останется в его памяти жутким, отвратительным кошмаром.   Он с силой встряхнул головой, сбрасывая остатки чар. И тут, сквозь позор и ярость, прорвалось воспоминание.    Двое на необитаемом острове, после шторма. Изуку сидит у костра и мямлит, глядя на пламя.   — Магические песни… они ведь не все одинаковые, они бывают разными. Песня сирен – это как паутина. Она плетется из твоих же желаний… самых сокровенных. Противостоять ей почти невозможно.    — Почти? — хрипло спросил тогда Кацуки, пытаясь изобразить равнодушие.   — Нужно нарушить гармонию резким звуком. Громом. Криком. Скрипом… Любым диссонансом. Или… если ситуация совсем безнадежна, то нужно не слышать ее вовсе. Остаться глухим, но выжить – крайний выход.    — Глухота… или шум… — прошептал Бакуго, и глаза его загорелись новым, старым огнем. Его взгляд, встретившийся со взглядом боцмана, был уже ясным. — Все слушайте меня! Надо перебить их песню, поэтому орите как сумасшедшие, бейте саблями о сабли! Создавайте любой шум!   И он сам, сорвавшись на хриплый, немелодичный крик, начал рубить саблей по ближайшей пальме, создавая оглушительный грохот. Его пример стал сигналом для тех, кто еще оставался в сознании. Сэро, тут же подхватив, начал колотить эфесом сабли о камень с оглушительным лязгом. Ашидо и Каминари, кажется, только и ждали этого приказа – они принялись орать, стучать, греметь всем, что попадалось под руку.    Кацуки смотрел на своих орущих матросов, и в его груди, рядом с паникой, зажглась знакомая, дикая радость боя. Они еще повоюют.   Их дикий, нестройный рев, лязг и выстрелы обрушились на хрустальную мелодию сирен, ломая ее, коверкая, превращая в какофонию. Сирены зашевелились на камнях, их песня стала срываться, в ней появились тревожные, злые ноты. Магия таяла на глазах, а их позы выражали уже не уверенность, а раздражение и недоумение. Они столкнулись не с парализованным страхом обедом, а с яростным, оглушительным отпором.   И под этот какофонию, пираты начали отступать в лес, волоча за собой связанных и оглушенных товарищей, уходя из-под власти завораживающих голосов.   Натиск ослаб. Водоворот вокруг «Взрыва» замедлился, песня стала тише, отступив от берега. Это была лишь передышка, они это понимали, но это было хоть что-то.  

---

  На палубе царило сначала спокойное ожидание. Сундуки, наполняемые сокровищами из рук Изуку, гремели, а пираты заливались счастливым смехом, пересчитывая добычу. Киришима, оставшийся за главного, с удовлетворением наблюдал за работой, изредка бросая взгляд на воду в ожидании следующего всплеска зеленого хвоста.   Но с каждой минутой, что Мидория не появлялся, его опасения усиливались. Сначала он списал это на то, что русал уплыл глубже за особо ценными трофеями. Потом на то, что тот просто устал. Но когда прошло уже слишком много времени, а поверхность воды оставалась неподвижной, в его душе зашевелилась тревога.   — Эй, Киришима, — позвал его матрос, что пересчитывал серебро, уже без прежнего энтузиазма. — А где… где наш русал?   Прежде чем Эйджиро успел ответить, воздух изменился.   Вода вокруг корабля забурлила, будто ожив. Не от ветра, а от десятков скользких, бледных тел, внезапно появившихся из темной глубины. Сирены. Они не пели, по крайней мере, их не было слышно на палубе, но они были повсюду. Их длинные пальцы начали царапать обшивку когтями, издавая противный скрежет, пытаясь проломить доски и найти слабое место, чтобы затопить судно и заманить уцелевших в воду. Они толкались, создавая вокруг судна неестественное волнение – вода начала закручиваться в медленный, но зловещий водоворот.   А потом донесся шепот, тихий, едва уловимый, проникающий прямо в голову. Они не пели о прекрасном, они нашептывали о страхах, о зависти и о предательстве, словно пытаясь посеять раздор между разделившейся командой. Одному матросу шептали, что его товарищи на берегу нашли более ценные сокровища и уже делят их без него. Другому – что капитан намеренно бросил их здесь, чтобы спастись с избранными. В ушах третьего звучали голоса, насмехающиеся над его трусостью.   — Ты слышишь? — вдруг закричал один из юнг, хватая соседа за грудки. — Они нашли золото! Они хохочут там! А мы тут сидим!   «Он бросил тебя… Капитан бросил тебя здесь, чтобы спасти себя… Ты всегда будешь только вторым… Запасным…»   Киришима тряхнул головой, прогоняя наваждение, ощущая, как по спине бегут мурашки. Он не поддавался песне, его воля была закалена в боях и преданности капитану. Но он видел, что происходит вокруг. И его сердце, всегда такое крепкое, сжалось от нового, острого страха.   — Это обман! Не слушайте! — крикнул Эйджиро, его голос, обычно добродушный, прозвучал как удар гонга. — Пушки к правому борту! Заряжать картечью! Гарпуны – к леерам!    Пираты, которые еще могли трезво оценить ситуацию, видя его непоколебимость, начали действовать. Одни, стиснув зубы, бросились к орудиям, другие схватили тяжелые гарпунные ружья. Грохот зарядки пушек, лязг металла, крики команд – все это создавало свой, человеческий хаос, пытаясь противостоять магическому напеву.   Его команда, вымуштрованная Бакуго, сработала быстро, даже через нарастающий морок. Пушка грохнула, ненадолго прерывая песню, и несколько сирен у правого борта разорвало в клочья, но на их место приплывали новые. Они яростно били хвостами по воде, раскачивая корабль, а их когти продолжали методично царапать дерево.   — Сбить их с бортов! Не давать им кромсать корабль! — он координировал защиту, отдавая приказы сквозь нарастающий гул в собственной голове, но Эйджиро гнал эти мысли прочь, цепляясь за одно – за долг. Капитан доверил ему корабль. И он его не подведет. — Всех, кто поддается, связывать!   — Этот русал! Привел их прямо к нам! — пронзительный крик одного из пиратов прозвучал особенно громко в краткие моменты затишья между залпами пушек и леденящим душу магическим шепотом.   Киришима обернулся, его взгляд, обычно добродушный, был твердым. — Заряжай пушку! Сейчас не время для догадок! — его приказ прозвучал уверенно, но в глубине души что-то сжалось. Он отгонял эти мысли, как назойливых мух. Мидория? Предать? Тот самый Мидория, который дрожащими руками отдавал им сокровища, чьи глаза светились радостью, когда он видел, как команда ликует? Тот, кто спас его и капитана, рискуя собой?   «Нет, не может быть» — яростно твердил он себе, но тень сомнения, коварная и ядовитая, уже проникла в его сознание. А что, если это была хитрая уловка? Сначала завоевать доверие, вылечить, спасти, а потом… заманить в идеальную ловушку. Остров-кладбище, окруженный рифами. Идеальное место для засады.   — Киришима! Они лезут на левый борт! — крик вырвал его из раздумий.   Сердце Эйджиро бешено колотилось. Он сражался на автомате, отдавая команды, подбадривая людей, но его мысли были разорваны надвое. Одна часть, та, что верила в честь и дружбу, кричала: «Он не виноват! Он где-то там, в этой пучине, возможно, раненый или…». Другая, более прагматичная и напуганная, шептала: «А если виноват?»   И сквозь весь этот внутренний хаос пробивалась еще одна, более острая тревога. Остров. Капитан. Ашидо, Тодороки, Сэро… большая часть команды, все они там, на берегу. Что с ними? Они слышали песню? Поддались ли? Его товарищи, его капитан… были ли они сейчас такими же остекленевшими, как те матросы, которых ему пришлось силой оттаскивать от борта? Он представлял Мину, такую жизнерадостную и храбрую, поддавшейся этому гипнотическому пению, идущую в воду навстречу смерти… или, что хуже, смотрящую на своих товарищей с ненавистью, посеянной песней. Ему оставалось надеяться и верить, что капитан не допустит этого. Но мысль о том, что сам Кацуки мог попасть под чары этих тварей, была невыносимой. Капитан, сильный, несгибаемый… но даже у него есть уязвимости.   Грохот выстрела на мгновение оглушил всех, включая его собственные страхи.   Он вцепился в леер, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Неважно, что он там думал о Мидории. Неважно, какие сомнения грызли его изнутри. Сейчас его долг удержать корабль и защитить тех, кто на борту, а потом найти способ добраться до берега и помочь своим.    Пронзительные крики сирен, смешанные с выстрелами пушек, внезапно оборвались. В один миг звучала адская какофония, в следующий – оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь бьющейся водой о борт и тяжелым дыханием изможденных пиратов.   Русалки, еще секунду назад яростно штурмовавшие и затягивавшие корабль в водоворот, просто… исчезли. Слились с темной водой, ушли в глубину. Кольцо водоворота ослабло и распалось, оставив «Взрыв» медленно раскачиваться на внезапно утихших волнах.   — Что… что это было? — прошептал кто-то, и его  голос прозвучал невыносимо громко в этой тишине.   Киришима стоял неподвижно, его взгляд метался по поверхности воды. Ни всплесков, ни теней, ни мерцания чешуи. Ничего. Это была явно не победа, это было затишье, которое было в тысячу раз страшнее открытой атаки.   «Почему они отступили?» — его мозг лихорадочно искал ответы. — «Достигли цели? Готовят новый план? Или… это ловушка?»   Он обвел взглядом палубу. Его люди были измотаны и испуганы, некоторые ранены осколками или сбиты с ног во время крена, один гарпунер лежал без сознания – его разум не выдержал песни. Кое-где на дереве остались глубокие царапины от когтей, но корабль держался на плаву.   — Раненым помочь! Остальным – на места! Не расслабляться! — его команда прозвучала хрипло, но властно. Команда зашевелилась, подчиняясь привычному порядку.   Теперь перед Эйджиро встал выбор, хуже любого боя. Его внутренние часы отстукивали каждую потерянную секунду.   Вариант первый: оставаться здесь, удерживать корабль, ждать, пока капитан и другие вернутся на шлюпках. Но что, если они не вернутся? Что, если сирены отступили, потому что пошли добивать тех, кто на берегу? Кацуки был силен, но против магии песни… И как они вообще доберутся до корабля, если сирены все еще где-то рядом? Лодка станет легкой добычей.   Вариант второй: идти на помощь самому. Подвести корабль ближе к берегу, насколько позволит глубина. Рисковать судном, вновь подставляя его под возможную атаку. Но зато дать огневую поддержку, возможность быстро эвакуировать товарищей… если они еще живы. Но вдруг эти твари этого и ждут?   Он сжал голову руками. Ему полагалось быть надежной опорой, держать линию, не отступать. Ждать приказа капитана. Но капитан был там, а не здесь.   Киришима выпрямился, приняв решение.    — Готовить корабль к маневру, — его голос прокатился по палубе, заставляя всех замереть. — Мы не можем их оставить. Мы подойдем на максимально возможное расстояние к берегу.    Он знал, что это безумие – была высока вероятность напороться на рифы или сесть на мель, и тогда они точно лишатся пути назад. Что капитан, возможно, отругал бы его за такой риск. Но он также знал Кацуки Бакуго, который никогда не оставил бы своего человека в беде.   

---

  Путь к шлюпкам был еще полон опасностей, но самое страшное – гипнотическая мощь песни – было побеждено. И Бакуго знал, кому он обязан этим спасением. Русалки, поняв, что добыча ускользала, с негодующими криками скрылись в глубине, и на берегу воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием пиратов. Спасенные матросы сидели на песке, трясясь от ужаса.   Кацуки, тяжело дыша, опустил оружие. Его взгляд метнулся к кораблю. Добираться к нему на лодках сейчас было чистым самоубийством, они бы не проплыли и десяти метров, ведь вода вокруг пляжа все еще кишела ими. Сирены отступили, но не уплыли насовсем.   Матросы, пришедшие в себя, в ужасе сгрудились вокруг капитана, глядя на черную воду, в которой затаились враги. Слышно было, как по ней шлепаются чьи-то скользкие тела.   — Черт, и как теперь к кораблю пробиться? — прохрипел Каминари.    — Капитан… что делать? — один из молодых юнг, весь дрожа, ухватился за рукав Бакуго. Его страх был заразителен, в глазах даже бывалых моряков читалось отчаяние. Они отбились от морока, но теперь физическая угроза была очевидна и неумолима.   Он стоял, сжав кулаки, его мозг работал на пределе. Оставаться здесь означало медленную смерть на этом проклятом клочке суши. Они были в ловушке. Корабль в ловушке. Изуку… он был где-то там, скорее всего, в эпицентре этого ада.   Сирены отползли на более дальние камни, но их бледные силуэты все еще виднелись в наступающих сумерках. Их рты беззвучно шевелились, а глазницы, полные тьмы, были прикованы к группе на берегу.   — Отступаем.    Солнце, словно испугавшись разыгравшейся драмы, быстро сползало к кромке воды, окрашивая небо в грозовые багрово-лиловые тона. Сумерки сгущались, а вместе с ними росло и напряжение. С каждой минутой тени становились длиннее, а опасность – ощутимее. Леденящее душу пение все еще звенело в ушах, оставляя послевкусие страха и головную боль. Команда поползла в тень густых джунглей, подальше от коварного берега.    — Раненых осмотреть, — скомандовал Бакуго, его голос был хриплым от крика. — Оружие и припасы проверить. И эти проклятые шлюпки.   Среди пальм и лиан они нашли укрытие в виде небольшой пещеры и рухнули там, как подкошенные. Раненых перевязали кое-как подручными средствами, но больше всех досталось старому боцману. Когда он рванул Бакуго назад, одна из русалок, видимо, раздраженная срывом добычи, метнула из воды острую раковину, которая прочертила ему ногу от колена до щиколотки. Он сидел, прислонившись к стене, лицо побелело от боли и злости, но не издавая ни звука, в то время как Ашидо пыталась промыть рану водой из фляги, но кровь продолжала сочиться.    Кацуки, закончив отдавать распоряжения, подошел к ним. Его лицо было мрачным, но теперь в нем читалась не злость, а тяжелая сосредоточенность. Он молча отстранил Мину легким движением руки.   — Дай-ка мне, — буркнул он и опустился на корточки перед раненым. Он не был лекарем. Его методы были грубыми и практичными, вынесенными из боевых схваток. Он осмотрел рану, оценил глубину, затем вытащил из-за пояса свой нож и коротким, резким движением опалил лезвие над зажигалкой. — Держись, старик. Будет больно.   Не дожидаясь ответа, он быстрым и точным движением прижег края раны. Тот вздрогнул всем телом, из его сжатых губ вырвалось сдавленное хрипение, но он не закричал. Кацуки действовал быстро, без лишней жестокости, но и без сантиментов. В его прищуренных глазах, пока он работал, читалось не раздражение, а сосредоточенная озабоченность. Затем он взял из рук Ашидо чистую – насколько это было возможно – тряпицу и туго перевязал ногу, его пальцы, привыкшие к сложным морским узлам, затягивали повязку крепко и надежно. Закончив, он откинулся назад, оценивая свою работу.   — Кость цела, жить будешь. Но лучше лишний раз не дергаться.    Глядя на склонившегося над ним капитана, боцман поймал себя на странной мысли. Он подметил то, чего раньше никогда бы не заметил или предпочел бы не замечать – капитан изменился. Тот огонь всепоглощающей, слепой ярости, что горел в нем раньше, будто притупился. Не исчез, нет, он все еще был там, под поверхностью. Но поверх… появилось что-то еще. Раньше он бы, может, и кинул тебе тряпку да велел не ныть. А сейчас… сам возится. Крамольная мысль, что капитан стал мягче после встречи с русалом, была мимолетной, почти кощунственной. Старый морской волк тут же отогнал ее прочь. Вздор. Капитан просто устал. Он был все тем же грозным, беспощадным пиратом. Просто… у него появилась слабость. Опасная слабость в облике того русала. И эта слабость делала его уязвимым, а их всех – под угрозой.   — Благодарю, капитан, — прохрипел он.    — Не нужно, — Бакуго фыркнул, отводя взгляд на свою потрепанную, но живую команду. Среди них были и те, кого пришлось тащить силой, они сидели на земле, трясясь и с трудом соображая, что произошло. Другие уже хрипло обсуждали случившееся, проверяли оружие, перевязывали ссадины, полученные в суматохе. Кацуки поднялся, чтобы проверить остальных, оставив боцмана наедине со своими тревожными, новыми мыслями и свежей, жгущей повязкой – немым свидетельством того, что их капитан, возможно, больше не тот безжалостный охотник, каким был раньше.   Картина оставалась безрадостной. Из трех шлюпок, что они вытащили на песок, две были серьезно повреждены: днища пробиты чем-то острым, весла сломаны или унесены волной. Третья, самая маленькая, единственная уцелела. Ремонт в темноте, без должных инструментов и с постоянной угрозой новой атаки, казался почти невозможным.   — Они знали, что делали, — мрачно констатировал Тодороки, осматривая пробоину. — Целились не только в нас, но и в наши пути к отступлению.   — Проклятые твари умнее, чем в сказках, — проворчал Сэро. — Заманили, спели колыбельную, а выход отрезали. Чистая тактика.   — Капитан, — тихо подошла Ашидо, закончив помогать с перевязкой остальным. — Что будем делать? Ночью здесь оставаться небезопасно, они могут вернуться. Или на острове может быть что-то еще.   Кацуки обернулся к своим людям. Усталые, измотанные, некоторые с пустыми глазами, но не сломленные. Он чувствовал их взгляды, полные ожидания. Он должен был принять решение, которое не могло быть импульсивным. Рискованным – да. Но не безрассудным.   План рождался в муках. Бакуго, скрежеща зубами, каждый его замысел разбивался о жестокую реальность: они были прикованы к берегу, а их враг был в своей стихии. Даже он, никогда не знавший страха, чувствовал сомнения, скользящие по спине. Они никогда не сталкивались с таким. Ни с такой магией, ни с таким числом.   Кацуки, скрестив руки, смотрел в сторону корабля, силуэт которого едва угадывался в сгущающихся сумерках. Его мозг работал, перебирая всевозможные варианты.   — Плыть сейчас – не вариант. Они под водой, они сразу перевернут нас, — начал он рассуждать вслух.    — Может, его русал нам новый путь подскажет? — кто-то перешептывался между собой в толпе. — Или уже уплыл к своим, пока мы тут ломаем голову? Привел в ловушку и смылся, гаденыш…   Но Кацуки услышал и резко повернулся к говорящему, пытаясь найти его среди других. В его взгляде была холодная угроза, тише и страшнее крика. Старый моряк сглотнул и умолк, отводя глаза.   — Следующее слово о нем, и тебя оставим тут на медленную смерть, — произнес Бакуго так, что слышали все. Он вернулся к обсуждению, но его кулаки были сжаты. — Корабль. Если мы не можем плыть к нему, он должен подойти к нам. Насколько близко он может встать к нам?   Ашидо, изучавшая карту при свете тлеющей головешки, покачала головой. — Даже зная проход, там слишком мелко для «Взрыва». Он сядет на мель.   — Мы не поплывем на этих корытах в темноте, — заявил он. — Мы остаемся здесь до рассвета. Укрепляем позиции. Разводим несколько костров – большой здесь и несколько маленьких по периметру. Подадим сигнал Киришиме и отпугнем сирен. Шум и огонь их раздражают, помните? Ашидо, есть ли у тебя что-то, что может гореть ярко и вонюче? Или дымовые шашки, что-то такое?   Девушка задумчиво кивнула. — Могу смешать кое-что из запасов. Но немного.   — Хватит. Сэро, Тодороки, возьмите людей и разведите костры, выставите дозорных. Раненые сидят на месте и набираются сил.    — А как же корабль? — спросил боцман, не скрывая беспокойства.   — Корабль… — он выдохнул. — Киришима не станет сидеть сложа руки. Он либо удержит позицию, либо… попробует нам помочь, и нам нужно дать ему сигнал. Сейчас по возможности чиним лодки и отдыхаем, а на рассвете… если сирены не вернутся, мы попробуем выйти на разведку. Мне нужны добровольцы, чтобы попытаться добраться до корабля или хотя бы понять, что творится на воде. А пока, кто может, те работают. Никакой темноты мы не боимся. Всем все понятно?   После наспех сделанного ремонта лодок, в джунглях воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь дыханием пиратов, треска костров и ночными звуками тропического леса, которые постепенно возвращались на остров. Люди перевязывали последние раны, передавали по кругу фляги с водой, украдкой поглядывая в сторону побережья, откуда еще недавно лился гибельный хор.   Пока Кацуки молча точил свой нож у костра, в его памяти вновь всплыл тихий, настойчивый голос Мидории. Он вдруг заговорил, прервав долгое молчание:   — Изуку рассказывал про них, сирены не просто ненавидят шум. Они охотники-одиночки, которые редко объединяются ради песни. У них нет стайного инстинкта, и если добыча начинает активно сопротивляться, если она может нанести реальный вред, то они теряют интерес. Им проще найти более слабую жертву. И еще их привлекает запах крови и страха, а чистая, яростная агрессия… она для них как яд. Они не понимают ее и боятся, — пересказал его слова Кацуки остальным, продолжая методично точить нож, не поднимая взгляда.    Чистая, яростная агрессия.   Уголки губ Бакуго поползли вверх в знакомой оскаленной ухмылке. Это он умел. Это было его родной стихией.    Мина, все еще бледная, но собравшаяся с духом, подхватила: — Значит… нам нужно плыть так, будто мы… не боимся?   — Будто мы не добыча, — уточнил он, зловещая ухмылка тронула его губы. — Будто мы сами – угроза.    Идея медленно начала обретать форму, давая надежду.    — Мы устроим такой адский грохот, что наши собственные мысли будет не слышно. Мы будем кричать, но не от страха. Мы будем петь… но не их песню. Мы будем орать нашу самую похабную морскую песнь и бить веслами по воде, как сумасшедшие. Мы проложим себе дорогу через это кишащее отребье!   Идея была безумной и отчаянной, но в глазах команды снова загорелся огонь. Это был шанс. Не молить о пощаде, а бросить вызов. И под командованием своего бесстрашного капитана они были готовы на все.