Шторм, изменивший все

Вечер был таким же спокойным, как и море, что раскинулось вокруг. После дневных трудов команда разбрелась по палубе, наслаждаясь коротким затишьем перед ночной вахтой. Последние лучи заходящего солнца заливали капитанскую каюту теплым золотом, пылинки танцевали в столпах света, падающих из окон-иллюминаторов. Воздух был наполнен запахом готовящейся на камбузе похлебки и приглушенными звуками: скрипом снастей, смехом матросов, играющих в кости. В своей просторной бочке в углу каюты нежился Мидория, подставив лицо последнему солнцу. Он напевал что-то очень тихое, почти неслышное, лениво водил пальцами по поверхности, создавая мелкие круги, а его хвост изредка шевелился, поднимая легкую рябь. Кацуки сидел за своим массивным столом, разбирая стопки пергамента и делая пометки гусиным пером, полностью погруженный в работу. Он уже скинул пропитанный солью и потом камзол, оставаясь в простой белой рубахе с закатанными по локоть рукавами. На его запястье, рядом с зажившими царапинами, тускло поблескивал тот самый браслет из ракушек. И Изуку наблюдал за ним, за тем, как тот хмурится, читая отчет о пополнении запасов провизии, как ворчит что-то себе под нос, зацепившись взглядом за какую-то цифру. Бакуго украдкой посмотрел на него, на его мокрые ресницы, подсвеченные закатом, на безмятежную улыбку. И на миг его собственное лицо, обычно искаженное гримасой раздражения, смягчилось. Скоро они поужинают, наступит ночь, а с ней – привычные заботы и бдительность, но этот короткий час принадлежал только им. Изуку громко вздохнул. Вечер был таким спокойным, таким уединенным, а Кацуки казался таким далеким. Он потянулся и легонько щелкнул пальцами по воде, отправив несколько капель в сторону стола. Капля с тихим плюхом упала рядом с аккуратными записями, отчего Бакуго вздрогнул, его перо дернулось, оставив кляксу. Он медленно поднял взгляд, и его рубиновые глаза сузились. — Ты что, обалдел? — его голос прозвучал низко и предостерегающе. — Скучно, — просто сказал Мидория, не отводя взгляда. Он подплыл ближе к краю бочки, положив подбородок на сложенные на бортике руки. — Ты весь день на палубе, а вечером тут, в этих бумагах. Ты мог бы хоть немного… побыть здесь. — У меня есть работа, — Кацуки буркнул, снова наклоняясь к журналу, но его пальцы уже не так уверенно сжимали перо. Спустя еще несколько минут солнце уже скрылось за горизонтом, и каюту озарил лишь мягкий свет масляной лампы. — Каччан, — тихо позвал Мидория. — М-м? — тот не отрывался от бумаг. — Ты знаешь, почему некоторые медузы светятся? Кацуки нахмурился, все еще глядя на отчет о расходе пороха. — Что? Нет. Какая разница? — Это они так общаются, — продолжил Изуку. — Или отпугивают врагов. А еще, говорят, в безлунную ночь целые стаи светящихся медуз выглядят как второе звездное небо в воде. Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Капитан на секунду оторвался от бумаг, его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он попытался представить эту картину. — Глупости, — наконец буркнул он, но без резкости, и снова уткнулся в отчет, хотя уголок его рта дрогнул. Снова наступило недолгое молчание, которое русал нарушил первым: — Каччан, — его голос прозвучал тихо и немного жалобно. — Смотри, какая ракушка интересная сегодня попала в сеть. — Вижу, ракушка, — Кацуки не отрывал взгляда от карты. — Смотри, как она переливается на свету! — настаивал Мидория, вертя в пальцах раковину. — Угу. Переливается. — А Каминари рассказывал, как ты его однажды привязал к рее за то, что он перепутал якорные канаты. Это правда? — не унимался он. — Изуку! — Бакуго швырнул перо на стол. — Я работаю, а ты мелешь всякую чушь! Он глубоко вздохнул, и его плечи поднялись и опустились в явном раздражении. Капитан закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами, и резко повернулся на стуле, чтобы обрушить на русала всю мощь своего гнева, но увидел не испуганное, а немного скучающее и такое открытое лицо. Изуку смотрел на него своими огромными зелеными глазами, и в них читалось простое желание: «обрати на меня внимание». И гнев Кацуки куда-то испарился, сменившись знакомым, раздражающим и одновременно согревающим чувством. Он тяжело вздохнул, отодвинул от себя кипу бумаг. — Ладно, черт с тобой, — он выдохнул, и усталость в его голосе теперь была спокойной, а не раздраженной. — Что там у нас на ужин, кроме твоих крабов? Мидория счастливо улыбнулся, его глаза блеснули в полумраке. — Сэро говорил, что будет похлебка с говядиной и картошкой. И для меня – приготовленная на пару рыба. — На пару? — Бакуго поднял бровь. — Совсем изнежился. Скоро и вилку с ножом потребуешь. — Может, и потребую, — с наигранной важностью ответил Изуку, заставляя Кацуки снова фыркнуть. — Это ведь ты меня избаловал, а я теперь сырую рыбу не могу есть. Потом Изуку медленно протянул руку через край бочки, ладонью вверх, как будто предлагая что-то невидимое. Его взгляд был одновременно робким и настойчивым. Кацуки, замерев, смотрел на эту протянутую руку, на браслет из ракушек, ярко белеющий на его запястье. Он колебался всего мгновение, потом, с тихим, почти не слышным вздохом, он наклонился вперед, сдвигая стул. Его загорелые, шершавые пальцы легли на прохладные и мягкие пальцы русала. Мидория, заполучив все внимание капитана, просиял, как будто ему подарили сундук с сокровищами, и он тут же принялся оживленно рассказывать, что видел сегодня в воде, какие рыбы проплывали, как играл с дельфином, как помогал Ашидо разбирать запутавшиеся сети, и она научила его завязывать какой-то особый узел. Бакуго слушал, закрыв глаза, лишь изредка ворча что-то, но он слушал. Работа могла подождать, чертежи и отчеты никуда не денутся. А вот эти тихие, глупые вечера, когда единственное, что требовалось от грозного капитана пиратов, это просто быть рядом, стали самой большой ценностью в его жизни, полной бурь и опасностей.

---

В трюме царило непринужденное, хоть и немного уставшее оживление. Длинные деревянные столы ломились от еды, воздух заполонил запах вареного мяса, ржаного хлеба и крепкого рома. Гул десятков голосов, смех, звон кружек и стук тарелок сливались в привычный, уютный гомон. Во главе самого большого стола, на негласном «капитанском» месте, восседал Бакуго, время от времени вставляя резкое замечание или отвечая на вопрос одного из матросов. Прямо рядом с ним, в своей большой бочке, стоявшей около капитана, находился Изуку. Сегодня Сэро, сияя от осознания собственной догадливости, поставил перед ним деревянную миску с нежной, приготовленной на пару рыбой, украшенной водорослями. — Держи, хвостатый! — весело крикнул он. — Без специй, специально для тебя! Мидория улыбнулся, кивнув в знак благодарности. Ханта немного помялся, не зная, насколько это уместно будет для русала: — А вилка тебе не нужна? Кацуки не смог сдержать низкого, тихого хохота от этого вопроса, но тоже ждал ответа, подперев голову рукой. Изуку с наигранной обидой глянул на него, но вернув взгляд на Сэро, вновь широко улыбнулся. — Не нужно, спасибо, — он продемонстрировал свои острые когти, что справлялись не хуже ножа и вилки. Казалось, все начали привыкать к присутствию русала. Или же просто игнорировать. Каминари, размахивая ложкой, что-то взахлеб рассказывал Ашидо, пока та заливалась звонким смехом. Сэро методично опустошал гору еды на своей тарелке, Киришима громко спорил о чем-то с парнем из команды, и даже Тодороки, сидевший чуть поодаль, с легкой улыбкой наблюдал за общим весельем. Изуку с удовольствием слушал этот гул жизни, он ловил обрывки шуток, улыбался в ответ, когда с ним заговаривали. Его взгляд, как часто бывало, возвращался к Кацуки, пока тот ворчал на что-то Киришиме, отбирал у Каминари лучший кусок мяса с его тарелки, но в его глазах светилось редкое в последнее время спокойствие. И только двое заговорщиков, сидевшие в дальнем углу, застыли. Они почти не притрагивались к еде, их глаза были прикованы к капитану, а точнее к глиняной кружке с чаем, которая стояла перед ним нетронутой. Проходили минуты. Пять. Десять. Капитан ел, изредка отхлебывал рома, разговаривал, отдавал приказы, бросал замечания о планах на завтра, но к чаю даже не прикасался. Сердце картографа заколотилось, застучав в ушах громче, чем волны о борт. Его пальцы непроизвольно сжали край ящика, побелев от напряжения. — Смотрит… он просто смотрит на нее, — прошептал он, облизывая пересохшие губы. — Почему он не пьет? Надо было в ром добавить! Бакуго и правда не спешил. Мидория что-то оживленно рассказывал ему, и капитан, вопреки своему обыкновению, слушал, отложив ложку. Он смотрел на него, на его сияющие глаза, и кажется, впервые за долгое время его не тянуло к горькому, обжигающему чаю. — Черт, да выпей ты уже! — тихо выругался механик, его тело было напряжено, как пружина. — Развели тут сантименты… Каждая секунда ожидания казалась им вечностью. И вот Кацуки взял кружку в руку, Югао замер, затаив дыхание. Но капитан лишь поднес ее к лицу, вдыхая пар, и снова поставил на место, чтобы ответить на шутку Каминари, проходившего мимо. — Он что, чувствует? — в ужасе прошептал Югао, его лицо покрылось испариной. — Он знает? — Не неси чушь, — прошипел Сэн, но и в его голосе сквозил неподдельный нервный трепет. — Если не выпьет сегодня, придумаем что-то другое. Внезапно Бакуго замолчал, медленно повернул голову и уставился прямо на них. Его алые глаза, обычно полные ярости, сейчас были холодными, пронзительными и невероятно внимательными. Казалось, он видит каждую каплю пота на лбу Югао, каждое нервное подергивание Сэна. Он не сказал ни слова, просто смотрел несколько секунд, которые показались мятежникам вечностью. Картограф, пытаясь сохранить маску безразличия, опустил взгляд в свою тарелку, но его скулы были напряжены до боли. Они сидели, как на иголках, в то время как вокруг них царило веселье. Их заговор висел в воздухе тонкой, ядовитой паутиной, невидимой для всех, кроме них самих. И каждый смех, каждый шутливый возглас в адрес русала, лишь затягивал петлю на их шеях туже. И тут Бакуго, наконец, вновь протянул руку к чашке и почти залпом осушил ее до дна. Двое заговорщиков тут же выдохнули почти синхронно. Югао облокотился на стол, дрожа как осиновый лист, а Сэн с силой вытер потный лоб рукавом. — Все, — хрипло сказал механик. — Теперь ждем. И готовимся. Мидория, закончив есть свою рыбу, теперь тихо наблюдал за Кацуки. Он заметил его задумчивость и странную заторможенность, которые становились все более очевидными с каждой минутой. Его движения стали чуть более медленными, он мог замолчать посреди фразы, будто потерял нить разговора. Его веки тяжелели, и он пару раз резко тряхнул головой, пытаясь стряхнуть накатывающуюся волну сонливости. — Каччан? — тихо позвал он. — Все в порядке? — Мидория наклонился ближе, его брови сдвинулись от беспокойства. Русалки, особенно его рода, были чувствительны к малейшим изменениям в состоянии других существ. И сейчас он чувствовал неестественную тяжесть, исходящую от него, слышал замедление его сердца. Бакуго взглянул на него, и его суровое выражение смягчилось. — Да, просто… — он мотнул головой, не в силах объяснить смутное предчувствие, грызущее его изнутри. — Просто устал. Он вновь потянулся за новой чашкой, но рука дрогнула, и кружка с грохотом опрокинулась на стол, разливая остатки напитка. Это привлекло внимание Киришимы. — Каччан, — сказал Изуку уже настойчивее, его голос прозвучал четко, призывая послушаться его. — Ты плохо выглядишь, тебе нужно лечь. Он посмотрел на Эйджиро, и во взгляде русала читалась такая тревога и такая уверенность, что первый помощник без колебаний кивнул. Капитан хотел было отказаться, но, почувствовав еще большую вялость, он объявил: — Ладно, — он махнул рукой, давая знак, что ужин окончен. — Всем по местам. Завтра рано вставать. Когда Киришима протянул руку, чтобы помочь ему встать, в глазах Бакуго на секунду вспыхнул знакомый огонь упрямства. Он был капитаном. Он не нуждался в том, чтобы его вели, как какого-то слабака. — Отстань, Акулья Пасть, — прохрипел он, с силой отпихивая руку первого помощника. — Сам дойду. Он тяжело оперся руками о стол, заставив дребезжать тарелки, и медленно, с трудом поднялся на ноги. Мир на мгновение поплыл перед глазами, но он сжал зубы и повернулся, чтобы отнести Мидорию в каюту, но стоило ему сделать шаг, как он покачнулся. — Что за… — пробормотал он, чувствуя, как тяжелая, свинцовая волна накатывает на его сознание. Последнее, что он увидел перед тем, как глаза его закрылись, а тело обмякло, это испуганные, полные ужаса глаза русала, и сильные руки Киришимы, подхватившие его, чтобы он не рухнул на пол. Изуку, вцепившись в край, смотрел на бесчувственного Кацуки широко распахнутыми глазами, полными паники. — Капитан?! — голос Эйджиро сорвался на крик. Он потряс его за плечо, но тот не отреагировал. Лицо капитана было бледным и расслабленным, что выглядело пугающе противоестественно. Шум привлек внимание остальных, матросы столпились вокруг, их лица отражали шок и замешательство. Послышались испуганные возгласы, вопросы, кто-то попытался протолкнуться ближе, создавая давку. Тодороки и Каминари подоспели через мгновение, расталкивая зевак. — Расступитесь, — голос Шото прозвучал спокойно и властно, заставляя людей инстинктивно отпрянуть. — Дайте ему воздух. Они прошли сквозь расступившуюся толпу и опустились на одно колено рядом с Киришимой и неподвижным Кацуки. Разноцветные глаза холодным, аналитическим взглядом окинули ситуацию. — Что случилось? — Не знаю! Он просто… рухнул! — в отчаянии произнес Киришима, все еще поддерживая тело капитана. — Он что-то ел? Пил? Дэнки наклонился, принюхался и тут же отшатнулся, скривившись. — Фух! Да от него ромом несет! — он облегченно выдохнул, громко рассмеялся и хлопнул Эйджиро по спине. — Расслабься, брат! Капитан просто… хорошо поужинал и наконец-то расслабился. Напряжение в воздухе тут же лопнуло, как мыльный пузырь. Вместо страха на лицах матросов появились ухмылки и покачивания головами, кто-то даже одобрительно цокнул языком. — Но он почти не пил… — начал было Киришима, но Шото, уже ощупав пульс капитана на шее, кивнул. — Пульс ровный, дыхание спокойное. Похоже на глубокий сон. Вероятно, правда, переутомление и крепкий напиток, — его тон не оставлял сомнений. Этого было достаточно. Версия о том, что капитан, скинув груз ответственности после тяжелых недель, просто позволил себе лишнего, оказалась куда более правдоподобной, чем любое подлое покушение. Никому и в голову не пришло усомниться. Киришима все еще беспокоился, но паника немного отступила, когда он увидел их уверенность. — Ладно, — проговорил он, аккуратно взваливая руку Бакуго на свое плечо. — Помогите Мидории. Тодороки без лишних слов подошел к бочке и, с присущим ему невозмутимым спокойствием, подхватил дрожащего Изуку на руки. Тот не сопротивлялся, неотрывно смотря на фигуру капитана. Они, успокоив и разогнав народ по своим делам, под напряженными взглядами Сэро и Ашидо доставили их в капитанскую каюту. Эйджиро бережно уложил Бакуго на койку, накрыв одеялом и проверяя его температуру, а Шото опустил Мидорию в его бочку с водой. — Не волнуйся о нем, жара нет, — коротко бросил Киришима, обращаясь к русалу. Но тот не успокаивался, не веря в историю с ромом. Слезы катились по его щекам беззвучно, а его широкие глаза были прикованы к лицу Бакуго с таким выражением животного ужаса и беспомощности, что сердце Эйджиро сжалось. — Эй, ты же слышал? С ним все в порядке. Капитан крепкий, но не железный. Просто вырубился, но к утру очухается, только голова поболит, — его голос стал нарочито бодрым. — Кричи, если что-нибудь понадобится. Они вышли, оставив их одних. Но его успокоения не подействовали на Изуку. Что-то было не так, он чувствовал это. Мидория не сводил с него глаз, прислушиваясь к каждому его вдоху, к каждому шевелению. Луна, поднявшись высоко, освещала через иллюминатор бледное лицо капитана, оно было спокойным, но для Изуку это спокойствие казалось зловещим и неправильным. Его хвост беспокойно бил по воде, выдавая его нервозность. Прошли часы, шум на палубе стих, корабль погрузился в ночной режим. Русал, измотанный страхом и напряжением, наконец, почувствовал, как его веки становятся тяжелыми. Он не хотел засыпать, боясь, что что-то случится с Каччаном, если он перестанет следить, но усталость была сильнее. Он провалился в беспокойный, прерывистый сон, полный тревожных образов – темной воды, чужих теней и безжизненного тела Кацуки, уходящего в глубину. Его сердце заколотилось в панике, он попытался крикнуть, но не смог издать ни звука. И в этот момент грубые, сильные руки с запахом машинного масла и пота резко выдернули его из кошмара в реальность. Резкий рывок, и его тело с тяжелым шлепком оказалось на холодном полу каюты. Прежде чем он успел вдохнуть для крика, ладонь с силой прижалась к его рту, глуша испуганный вскрик. — Не шевелись, рыбешка, — прошипел пират, холодное, острое лезвие прижалось к его горлу, обещая мгновенную смерть при малейшем движении. Над ним, в тусклом свете ночника, склонилось искаженное ненавистью и страхом лицо механика, пока картограф, дрожа, набросился на него с веревкой, с трудом скручивая его запястья. Изуку попытался вырваться, но руки Сэна, привыкшие к тяжелой работе, держали его с железной хваткой, а нож оставил тонкую царапину на шее. — Ни звука, тварь, — прошипел он, и его дыхание пахло перегаром и злобой. — Или перережу жабры. — Тс-с, не порть товар, — цыкнул второй, затыкая русалу рот тряпкой. Мидория метнул отчаянный взгляд в сторону кровати, но капитан лежал без движения, его сон, подпитанный снотворным, был непробудным. В этот момент Югао попытался накинуть на его голову грязный мешок из-под угля. Темнота, запах пыли и ужас исчезновения стали последней каплей. Инстинкт самосохранения, дикий и необузданный, вспыхнул в нем ярче любого страха. Мидория, несмотря на свой обычно кроткий вид, оказался отчаянным бойцом. Его тело, гибкое и сильное, извернулось в их цепких руках, он рванул головой, и грубая тряпка, заткнутая ему в рот, выпала. — Каччан! — успел он крикнуть, прежде чем его снова попытались заткнуть. Его голос, чистый и звонкий, прорезал ночную тишину, но оказался недостаточно громким, чтобы разбудить капитана или кого-то из команды. — Заткнись! — прошипел картограф, пытаясь удержать его. Но тот не сдавался, он взмахнул хвостом, сбивая с ног первого, и вцепился зубами в руку второго, державшую мешок. Это был укус загнанного морского хищника – острый и болезненный. — Ах ты, сукин сын! — взвыл Сэн, из его руки брызнула кровь. Механик, ослепленный яростью, размахнулся и со всей силы ударил рукоятью своего ножа по голове Изуку. Раздался глухой, кошмарный звук. Тело русала обмякло, и борьба прекратилась мгновенно. Последний, оборвавшийся крик застыл на губах, а зеленые глаза, полные ужаса и мольбы, закатились, и он потерял сознание, рухнув на пол. На его виске выступила алая кровь, смешиваясь с зелеными волосами. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием двух пиратов. — Ты его убил? — в ужасе прошептал картограф, глядя на неподвижное тело. — Нет… дышит, — выдохнул пират, нащупав пульс на его шее. — Быстро, в лодку, пока никто не проснулся! Тащить бесчувственное тело русала оказалось на их удивление тяжело. Они, пыхтя и ругаясь между собой, с трудом затащили его по лестнице на палубу и с глухим стуком бросили на доски у борта, делая передышку. Мидория дернулся, издавая слабый, бессознательный стон, но не очнулся. — Черт… он тяжелый, как свинец, — прошипел механик, вытирая пот со лба и оглядываясь по сторонам. Палуба была пуста, лишь одинокий часовой лениво прохаживался у носа, слишком далеко, чтобы что-то услышать или увидеть в ночной мгле. — М-может, передумаем? Просто оставим его где-нибудь… Капитан… он же нас растерзает… — картограф метнул испуганный взгляд на воду, черную и бездонную. — Передумаем? — Сэн обернулся к нему, и в его глазах в тусклом свете звезд горели огоньки безумия и страха. — Теперь или мы его, или он нас! Капитан проснется, тот ему все расскажет, и наши головы вздернут на рее! Ты этого хочешь? Югао затряс головой, зажмурившись. Он представлял себе ярость Бакуго, и ему становилось дурно. — Т-тогда быстрее… — простонал он. — Помоги, тряпка! Возьми за другой конец! Пират, бормоча молитвы под нос, неуверенно ухватился за его скользкий хвост. Они с трудом приподняли ношу, снова ругаясь из-за тяжести русала, и поплелись к лееру. Каждый их шаг отдавался громким стуком в их собственных ушах. — Быстрее, крыса! — прошипел он в сторону Югао. — Садись в шлюпку и забирай его! Югао, все еще дрожа, перевалился через борт и начал неуклюже спускаться по трапу в маленькую лодку, качающуюся на волнах внизу. Его сердце колотилось где-то в горле, и он уже почти почувствовал вкус свободы и будущего богатства. Сэн наклонился, чтобы поднять Мидорию и сбросить его вниз напарнику. Еще одно усилие и все будет кончено. Русал исчезнет, а капитан, очнувшись, решит, что его морской друг просто сбежал, а они разбогатеют. — На черном рынке за него дадут столько, что можно будет забыть про этого психа… — замечтался картограф, не замечая, что за ними следила пара настороженных глаз. И в этот момент из тени грот-мачты раздался спокойный, ровный голос, от которого у обоих предателей пробежал мороз по позвоночнику. — Что вы делаете? — голос прозвучал тихо, но с такой ледяной остротой, что у них обоих похолодела кровь. Югао так и замер на полпути, одна нога на трапе, другая – уже в шлюпке. Он медленно повернул голову, а Сэн резко выпрямился, сжимая рукоять ножа. Тодороки, чей сон всегда был чутким, услышал подозрительную возню, он не стал пока поднимать тревогу, а бесшумно последовал за ними. Он не кричал, просто вышел из тени и встал позади них, в его руках не было оружия, но его поза излучала смертоносную угрозу. Его голос прозвучал ровно, без возможности обсуждения: — Остановитесь и положите его. На мгновение в их глазах мелькнул животный страх, но затем их лица исказились злобными ухмылками. Они уже зашли слишком далеко, чтобы отступать. — Ну что ты, Тодороки… — начал картограф, его голос дрожал, но, пытаясь взять себя в руки, выдавил подобострастную улыбку. — Послушай, мы же все братья по оружию! — Верно, — прошипел другой, не выпуская из рук клинок. — Не будь занудой. Капитан спит, ничего не узнает. Продадим этого ублюдка и разделим выручку. Треть твоя. Молчание золото, верно? Картограф нервно покивал головой, его глаза бегали от Тодороки к темному океану. — Да, да! Хватит на всех. Зачем тебе этот… этот монстр? Шото не шелохнулся. Его холодный двуцветный взгляд скользнул с их перекошенных страхом лиц на неподвижного Мидорию. — Капитан приказал. Он под защитой, — его ответ был простым и окончательным, как удар топора. — Да плевал я на его приказы! — выкрикнул пират, уже теряя самообладание. — Он сам одурманен, а мы спасаем команду! — механик показал на свою окровавленную руку. — Он кусается, он опасен! Мы делаем это для всех! — Вы предаете команду, — парировал Тодороки, и в его голосе прозвучала сталь. — И своего капитана. Знаете какое наказание вас ждет после этого? Пират, поняв, что договориться не выйдет, с рыком наставил на Шото клинок. Югао же едва не сорвался с трапа от паники, слезы выступили у него на глазах, он видел холодную решимость в глазах Тодороки и понимал – игра проиграна. Но Шото не стал драться, он просто громко, на всю палубу, крикнул одно-единственное слово: — Тревога! — его голос, обычно такой спокойный и тихий, прорвал ночную тишину, как сигнальная ракета. Эффект был мгновенным. Сонная тишина на корабле нарушилась лязгом оружия, топотом ног и скрипом открывающихся дверей. Первым на палубе появился Киришима, с заспанным, но сосредоточенным лицом, сжимая в руке абордажную саблю. За ним выскочил, как из пушки, Каминари, с растрепанными волосами и дикими глазами, сжимая в руке пару пистолей. Заговорщики застыли в ужасе. Их план, их тайная сделка была раскрыта самым неподкупным человеком на корабле. Они были в ловушке, а у ног их лежало самое веское доказательство их преступления – окровавленный и неподвижный русал. И над ними возвышался Тодороки, все так же спокойный, предрекая им судьбу всего одним словом: — Мятежники. На палубе царил хаос, поднятый криком Шото. Матросы, хватаясь за оружие, высыпали из трюмов, пытаясь понять, откуда исходит угроза. Ашидо, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, металась в толпе, ища знакомый черный камзол. — Капитан! Где капитан? — звала она, но в ответ слышала только ругань и вопросы других пиратов. Ее взгляд скользнул по толпе, и ледяная дрожь пробежала по спине. Бакуго нигде не было. Его громового голоса, который всегда наводил порядок, не было слышно. Он точно был бы уже здесь. Усталость и плохое самочувствие бы его не остановили перед возможной угрозой. Ледяная догадка кольнула Мину в сердце. Если на палубе драка и тревога, а капитана нет… значит, с ним что-то случилось. Больше не думая, она рванула к его каюте, снося с ног зазевавшегося юнгу. Кацуки лежал на койке лицом вниз, в той же позе, в которую его положили часами ранее. — Бакуго? — тихо позвала она, подходя ближе. — Тревога! Просыпайся! Ответом был лишь тяжелый, ровный выдох. Она потрясла его за плечо, сначала осторожно, потом сильнее. Тело было расслабленным, безжизненным, как у мертвеца, но он дышал. — Капитан, пожалуйста! — в ее голосе зазвучала паника. Она, взяв себя в руки, действовала быстро. Плеснула ему в лицо водой из кувшина, но получила ноль реакции. Похлопывания по щекам тоже не дали ничего, тогда она, не колеблясь, с силой шлепнула его по лицу, но тот лишь недовольно простонал. Мина быстро пыталась сопоставить факты: внезапный обморок на ужине, слишком крепкий сон, двое пиратов, что выглядели слишком уж нервозно, и самое главное – отсутствие русала. В ее голове, привыкшей к корабельным интригам и грязным приемам, все кусочки сложились в мгновение ока. — Его опоили, — с ужасом прошептала она, и ее глаза расширились от ужаса и ярости. — Его опоили, а Мидорию украли! Капитан, просыпайся! — говорила она, продолжая его тормошить. — Твой Изуку в опасности! Имя русала, похоже, стало тем самым ключом. В бессознательном состоянии Кацуки что-то дрогнуло, его веки затрепетали, из груди вырвался хриплый, нечленораздельный звук, красные глаза медленно, мучительно открылись. Они были мутными, невидящими, но в них уже вспыхивал знакомый огонь – сначала растерянность, а затем, по мере того как до него доходили слова Ашидо и шум снаружи, всепоглощающая, слепая ярость. Тем временем на палубе царил мертвый ступор. Киришима и несколько других пиратов окружили двух заговорщиков у борта, но никто не смел сделать и шага. Потому что механик, чье лицо искажено отчаянием и страхом, приставил острие своего ножа к горлу бесчувственного Изуку. — Назад! — его голос срывался на визг, а рука, держащая клинок, отчаянно дрожала, оставляя на коже тонкую кровавую полоску. — Я прикончу его! Клянусь, прикончу! Отходите все, или ему конец! Эйджиро замер, видя безумие в глазах напротив. Один неверный шаг, и все будет кончено. Пираты, вооруженные до зубов, замерли в нерешительности, боясь малейшим движением спровоцировать убийство. — Одумайся! — крикнул он. — Это уже не мятеж, это дикость! — Какая разница?! — кричал Сэн, прижимаясь спиной к лееру. — Нас все равно казнят! И в этот момент скрипнула дверь капитанской каюты. На палубу, шатаясь, словно пьяный, вышел Бакуго. Он был бледен как полотно, его волосы торчали во все стороны, а в рубиновых глазах стоял туман, который медленно рассеивался, сменяясь нарастающим, ледяным ужасом и яростью. Он опирался на косяк, отмахиваясь от помощи Мины, его тело все еще было слабым от снотворного, но воля горела ярче тысячи солнц. Он одним взглядом оценил ситуацию: испуганная команда, застывшая в нерешительности, и Сэн с ножом у шеи Мидории. — Ка-капитан… мы просто… — залепетал механик, его рука дрогнула, но не опустила нож. — Ты, — его голос был тихим, шелестящим, как лезвие, вынимаемое из ножен. На его лице не было ни ярости, ни удивления, было лишь холодное, абсолютное разочарование. — Убери свои руки. Тот побледнел еще больше. Он знал, что его ждет, но отчаянная надежда заставила его сжать рукоять еще туже. — Не подходи! Я убью его! Я… Он не закончил, отвлекшись на долю секунды на жалкую фигуру Югао. Тот, растеряв остатки смелости и увидев, что все внимание приковано к противостоянию капитана и механика, решил, что это его шанс. Он рванулся к лодке, надеясь незаметно спуститься и сбежать. Этот трусливый побег стал его роковой ошибкой. И этого мгновения Бакуго было достаточно. Хоть он и был слаб, его тело плохо слушалось, но ярость дала ему адреналина, которого хватило на один, единственный, молниеносный выпад. Он не стал просто выбивать нож. Он оказался рядом, его ладонь молниеносно и безжалостно вцепилась в запястье, держащее клинок, и следом раздался оглушительный хруст – кость сломалась, как сухая ветка. Тот закричал нечеловеческим истошным голосом, и нож со звоном упал на доски из безвольно повисшей руки. Команда, сдерживаемая до этого момента, сразу ринулась в действие. Каминари и еще пара матросов бросились к борту, чтобы выловить упавшего и барахтающегося в воде Югао. Киришима и Тодороки сбили с ног обезумевшего от боли Сэна, прижав его к палубе. Все произошло за несколько секунд. Кацуки, тяжело дыша, стоял над поверженным предателем, его грудь вздымалась, а в глазах бушевала буря. Пираты, обездвижив механика, замолчали, переведя взгляды на капитана. Они ждали. Ждали его слова, его приговора. — Думали, это меня возьмет? Думали, я стал мягким? — голос блондина был ровным и страшным, заставляя мятежника вздрогнуть. Воздух снова сгустился, но теперь он был наполнен не страхом, а грозным ожиданием справедливости. — Ашидо, — не повышая тона, позвал Бакуго. Та, без лишних слов поняв, чего он хотел, подбежала к раненому русалу. Ее пальцы дрожали, когда она развязывала веревки и стаскивала грубую ткань с головы Изуку. Его лицо было бледным, на виске уже подсыхала кровь, но губы были приоткрыты в слабом, прерывистом дыхании. — Жив, — крикнула она, поднимая взгляд на капитана и встречаясь с его горящим и ожидающим взглядом. Это краткое сообщение было всем, что нужно было услышать Кацуки. Видимое напряжение в его плечах ослабло, но злость никуда не делась, она просто нашла новый фокус. Он кивнул Мине – короткий, безмолвный приказ, полный абсолютного доверия. «Позаботься о нем». Затем он медленно, с хищной грацией, повернулся к тому месту, где на палубе лежал, скуля от боли, Сэн, а Каминари с Сэро уже вытаскивали из воды мокрого, дрожащего и полностью сломленного Югао. Ашидо, получив это молчаливое благословение, полностью сосредоточилась на Мидории. Она осторожно проверила его пульс на шее, ее лицо было серьезным и сосредоточенным. — Нужна вода, — сказала она, не отрываясь от работы. — И чистая ткань. Испуганный юнга, который пялился на всю сцену с круглыми от ужаса глазами, встрепенулся от ее голоса и бросился прочь, чтобы через мгновение вернуться, спотыкаясь, с корабельной аптечкой в руках. Мина принялась за работу с той же эффективностью, с какой управлялась с парусами. Она смочила чистую тряпицу из принесенной фляги и начала осторожно промывать кровь и грязь с лица русала. Ее движения были уверенными и нежными, резко контрастируя с хаосом и яростью, которые царили на палубе. — Эти два слизня, — голос Бакуго прозвучал громко и ясно, разносясь по тихой ночи. — Решили, что их жадность важнее моего слова. Решили украсть то, что находится под моей защитой, — он сделал шаг вперед, и всякий намек на мягкость исчез без следа. Перед ними снова был стальной капитан, гроза морей. Он вырвал из рук одного из матросов тяжелую дубинку, используемую для тренировок, что явно не сулило им быструю смерть. Звук его шагов по деревянному настилу отдавался гулким эхом в звенящей тишине, он медленно приближался к двум предателям, которых силой удерживали на коленях перед всей командой. — Я сейчас лично переломаю им кости и выброшу за борт на корм акулам, — объявил он, и в его словах не было ни капли блефа. — Кто хочет присоединиться к ним? Есть еще желающие поспорить с моими приказами? Властный, холодный гнев, исходивший от него, был куда страшнее привычной слепой ярости. Команда замерла, никто не смел даже дыхание перевести. Изуку, медленно приходя в себя, смутно понимал происходящее. Голова раскалывалась от боли, а в ушах стоял звон. Ашидо, все еще сидевшая рядом, почувствовала, как он напрягся. — Мидория? — позвала она, но тот не отреагировал. Он смотрел на Каччана, на того, чьи прикосновения были такими бережными, чьи редкие улыбки были такими ценными. А сейчас… сейчас он стал тем самым капитаном Бакуго, которого он впервые встретил, Бакуго, который снова стал воплощением чистой, безжалостной ярости. Его осанка, его взгляд – все дышало смертельной угрозой. Мидория смотрел на него широко раскрытыми глазами, понимая, что эта жестокость, эта демонстрация силы, все это было ради него. Щит, выкованный из гнева и крови, чтобы защитить не только честь капитана, но и его. Его собственное доброе сердце сжималось при виде такой жестокости, пусть даже оправданной. — Капитан… — Киришима шагнул вперед. — Молчать! — рявкнул он, — Они предали своего капитана. Цена за неповиновение – смерть. Это был не просто акт мести, это было подтверждением его власти и его законов перед лицом всей команды. И он был готов привести его в исполнение, чтобы больше ни у кого не возникло соблазна предать его или тех, кого он взял под свою защиту. Но вид готового к расправе Кацуки, холодного и беспощадного, был страшнее любой его ярости. Мидория видел, как сжимаются пальцы на дубинке, как два дрожащих пирата на коленях вот-вот обретут свое наказание. Видел страх в глазах остальной команды. Эта кровь, эта смерть… она ничего не решит. Только посеет новый страх, новую ненависть. И он не выдержал, когда капитан занес дубинку для удара. — Подожди! — его голос, тихий, но пронзительный, разрезал напряженную тишину. Бакуго вздрогнул, остановившись, будто его ударили током. Он медленно, почти механически, повернул голову. Все взгляды, включая блондина, устремились на него. — Не надо… не убивай их. Он боялся, что эта жестокость навсегда останется на душе Кацуки. Что она отравит то хрупкое, что начало зарождаться между ними. — Не надо… — снова прошептал Мидория, его голос задрожал. — Так… так будет только хуже. Кацуки замер. Его взгляд, полный ярости, медленно соскользнул с дрожащих предателей на Изуку. Вся его пиратская сущность, его железная воля требовала немедленной расправы. Но этот взгляд… этот взгляд разбивал его решимость вдребезги. Он видел в его глазах не страх за себя, а боль от предстоящего насилия. И что-то в нем дрогнуло. Он смотрел на Мидорию, на этого русала, который просил пощады для своих же похитителей, и видел в его глазах не слабость, а силу, которую он сам в себе не мог найти. — Они хотели продать тебя, — прошипел Кацуки, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Они предали меня. Они заслужили это. — Ты тоже хотел меня продать, — парировал он. В его глазах стоял не упрек, а горькая правда. Эти слова сработали сильнее любого удара, и Кацуки отшатнулся, будто его ошпарили. Он молчал несколько томительных секунд, его взгляд метался между Мидорией и заговорщиками. Вся команда затаила дыхание, ожидая его решения. Вся его ярость, все его праведное негодование разбились о простой, неопровержимый факт – он тоже не был безгрешен, он сам стоял по ту сторону, и именно этот русал, которого он когда-то считал вещью, дал ему шанс искупить вину. Он смотрел в зеленые глаза, которые видели все его прошлые грехи, и не находил в них осуждения, а лишь вопрос и ту самую, непобедимую доброту, что спасла его на острове. Наконец, он с силой швырнул дубинку на палубу. Глухой удар заставил всех вздрогнуть. — Вы слышали? — он оскалился. — Русал просит за вас, хоть вы этого не стоите. Он повернулся к команде. — Готовьте шлюпку. Без провизии. Пусть море решит, достойны ли они милосердия, — потом его взгляд скользнул к мятежникам, — и если когда-нибудь вы снова появитесь на моих глазах, то я больше не пощажу. Команда, ошеломленная такой переменой, молча бросилась выполнять приказ. Их, обреченных на медленную агонию под палящим солнцем, потащили к борту под гробовым молчанием команды. Они были спасены от немедленной смерти, но их ждала неопределенная участь в открытом океане. Изуку не смотрел, как их спускают, он смотрел на капитана, который стоял, сжав кулаки, его спина была напряжена, но он сделал этот выбор. Ради него. Как только приказ был отдан, он тут же рванулся к Изуку, Ашидо отошла в сторону, давая ему пространства. — Идиот, — Кацуки подошел к нему, присев на корточки, и осмотрел рану. Его руки дрожали, когда он потянулся к его лицу. — Полный идиот. Мидория слабо улыбнулся, но тут же поморщился от прострелившей боли в виске. — Что болит? Голова? Говори! — он проверял его зрачки, ощупывал холодные руки, и в его глазах не было ничего, кроме паники и того самого, странного чувства, которое заставило его опустить дубинку. Он аккуратно, почти с благоговением, отодвинул прядь волос на виске Изуку, потом его пальцы проверили шею, где осталась тонкая царапина от лезвия. Мидория подумал, что это было… мило. Невыносимо мило. После всей этой ярости и жестокости, была эта неуклюжая, но искренняя забота. — Ничего, — прошептал он, закрывая глаза и слегка наклоняясь к его прикосновению. — Уже не больно. Бакуго осторожно прижал его к себе, крепко, на грани боли, поднимая на руки. — Больше тебя никто не тронет, — прошептал Кацуки ему на ухо, чтобы услышал только он. И в этот момент Мидория знал, что его вера в людей, и особенно в одного конкретного пирата, была не такой уж и глупой.