Шторм, изменивший все

Вечером, чтобы разрядить обстановку и отпраздновать возвращение капитана, Киришима приказал выкатить на палубу бочку с ромом и накрыть стол. Сначала праздник был натянутым, матросы косились на Изуку, который сидел на ящике, свесив хвост в бочку с водой и стараясь быть как можно незаметнее. Но алкоголь и общее ликование по поводу спасения Бакуго немного растопили лед. Кто-то затянул похабную песню, кто-то начал рассказывать байки, и все ненадолго забыли о русале. Кацуки, сидя на своем капитанском месте с кружкой, наблюдал за всем с привычной суровостью, но его взгляд то и дело находил Мидорию, словно проверяя, все ли с ним в порядке. Он следил за каждым, кто приближался к нему, его плечи были напряжены, а рука лежала на рукояти ножа. И вот, один из молодых матросов, уже изрядно набравшись, подошел к Изуку с двумя кружками. Бакуго тут же насторожился, его тело напряглось, готовое в любой момент ринуться в бой, но пока просто наблюдал. — Эй, э-э… — пират громко и бесцеремонно обратился к нему, качаясь. — Как тебя звать то хоть? — М-мидория, — промямлил русал и отпрянул, испугавшись внимания к себе, но успокоился, почувствовав на себе взгляд Каччана. — Мидория! Выпьешь за здоровье капитана? — язык пирата сильно заплетался, что тот едва понял сказанное. — Я… я не пью, — он растерянно улыбнулся и покачал головой. — Да ладно тебе! — матрос нахмурился, но не со злостью, а с обидой пьяного человека, чьего великодушного жеста не оценили. Изуку замялся, глядя на кружку, потом на лицо матроса. Ему было неловко отказывать, но мысль о том, что может случиться, если он, русал, опьянеет, пугала его. В этот момент пират, видя его нерешительность, махнул рукой. — Точно, у вас же там такого нет! — матрос важно кивнул. — Ну тогда… и за твое здоровье тоже! — и вылил одну кружку себе в глотку, а вторую… опрокинул в бочку. Наступила секунда ошеломленной тишины, а затем палубу потряс грохот хохота. Кацуки, наблюдавший за всей сценой, сначала хотел вмешаться, но, увидев реакцию команды и полное отсутствие злого умысла, расслабился. Он фыркнул, пряча улыбку в кружку. Русал смотрел на окрашивающуюся в коричневатый цвет воду вокруг своего хвоста с комичным недоумением, пока матрос, запинаясь, возвращался к столу. Мидория, поймав его взгляд, смотрел на него с немой просьбой о помощи, но Бакуго лишь развел руками, мол, привыкай. Вскоре алкоголь сделал свое дело. С каждой новой кружкой рома Каминари и Ашидо становились все сентиментальнее и навязчивее, а их радость превратилась в пьяное, слезливое обожание. — Ка-а-апитан! — завыл Дэнки, обвиваясь вокруг ноги Кацуки, как плющ. Его слезы текли ручьем, оставляя мокрые пятна на штанине. — Мы так скучали! Я уже и завещание искать твое собрался! Мина, в свою очередь, уткнулась лицом ему в плечо и рыдала, размазывая по его рубахе не только слезы, но и остатки помады. — Я каждый день на рассвете приходила на палубу и смотрела на горизонт! — всхлипывала она. — Я з-загадывала, чтобы ты вернулся! И ты вернулся! Это сработало! Бакуго, обычно не терпевший таких фамильярностей, на этот раз лишь скривился, но не оттолкнул их. Он позволил им повиснуть на себе несколько мгновений, прежде чем рявкнуть: — Отвалите от меня, плаксы сопливые! — рычал он, пытаясь встать и сделать шаг, но таща на себе двух облепивших его матросов, как кандалы. — Я не собирался сдыхать из-за какого-то шторма! И завещание… я вам завещаю все свои долги! Вы мне всю одежду заслезили! Киришима! Сэро! Оттащите эту пьяную нечисть! Но в его голосе не было настоящей злости, лишь смущенная грубоватость. Эйджиро лишь покатывался со смеху, держась за бок, а Ханта, еле сдерживая смешки, невозмутимо подливал ром в кружку капитана, словно это было единственным решением проблемы. — Д-да мы вас никогда не отпустим! — сонно выдохнул Каминари, прижимаясь щекой к колену Кацуки. — Никогда-а-а! Бакуго закатил глаза к небу, испуская длинный, страдальческий вздох, и сел обратно. Он бросал взгляд на Изуку, который прикрывал рот рукой, но по дрожащим плечам и веселым глазам было ясно – он смеется. И, как это ни парадоксально, сквозь всю эту пьяную, слезливую, назойливую суету Кацуки чувствовал не раздражение, а странное тепло. Это был идиотский, нелепый, но искренний прием домой. И пока эти двое вцепились в него, как за спасательный круг, он позволял себе почти незаметную улыбку. Поодаль, прислонившись к мачте, стоял Тодороки. Его двуцветные волосы развевались на ветру, а на обычно бесстрастном лице играла редкая, но безошибочно узнаваемая улыбка. Для него это было равноценно ликованию. Он просто слегка кивнул капитану, и тот в ответ буркнул что-то неразборчивое, что можно было принять за «рад тебя видеть, Половинчатый». Эйджиро наблюдал за всем этим, и каменное напряжение, которое не покидало его с тех пор, как капитан исчез, наконец, отпустило его плечи. Но несмотря на всеобщее веселье и собственное облегчение, Киришима не терял бдительности. Он следил за порядком и раздавал подзатыльники особенно разгорячившимся матросам, а его взгляд то и дело возвращался к Мидории, который робко держался в стороне. Глаза, острые и внимательные, постоянно сканировали палубу, выискивая малейший признак неприязни или угрозы в адрес их необычного гостя. Ведь хрупкое перемирие могло рухнуть в любой момент из-за одной неверной шутки или пьяной выходки. Киришима вдруг направился к нему. Изуку сидел там, слегка съежившись, наблюдая за гулянкой с смесью любопытства и легкой тревоги. — Как ты тут? Не напугал тебя никто? — он широко улыбнулся, стараясь выглядеть максимально дружелюбно. Русал покачал головой, немного нервно перебирая пальцами ракушки на браслете. — Все хорошо. Но они… очень громкие. — Это они еще не разошлись по-настоящему, — усмехнулся Эйджиро. Он протянул ему кусок вяленого мяса и несколько сушеных фиников, припрятанных про запас. — Держи. Слышал, ты… не только рыбу ешь. Мидория, удивленно моргнув, взял подношение и улыбнулся. — Спасибо, Киришима. — Не за что, — первый помощник встал, снова окинув взглядом палубу. Его взгляд на секунду задержался на капитане, который, наконец, оторвал от себя Каминари и Ашидо и теперь с отвращением оттирал с рубахи их слезы. — И… спасибо тебе еще раз. Если бы не ты… — он не договорил, лишь сжал кулак, и в его глазах на мгновение мелькнула тень той ночи у штурвала. Он кивком головы показал, что сказал все, что хотел, и снова растворился в толпе гуляющих пиратов, невидимый страж, обеспечивающий спокойствие их хрупкого нового мира. Палуба гудела от голосов. Пираты, которые, обступив капитана, взахлеб рассказывали о пережитом. Каминари, усевшись на ящик рядом с капитаном, жестикулировал так, будто отбивался от невидимых врагов. — …а потом тебя смыло, капитан! Дождь и молнии так и хлестали! Мы думали, «Взрыв» не выдержит, а Киришима, он… он настоящий герой! — восторженно сказал он, хлопая первого помощника по спине так, что тот едва не поперхнулся. — Приказал всем держаться, кричал, что ты бы нас прибил, если бы мы потеряли корабль! — Он был крут, — кивнула Ашидо, сияя. — Всех строил, за ранеными следил, пайки распределял. Никто не посмел паниковать, пока он на ногах. — Да бросьте вы, — смущенно буркнул Эйджиро, отводя взгляд. Его щеки заметно порозовели. — Я просто делал, что должен. Бакуго слушал их, хмурясь, но в его глазах не было привычного раздражения. Он смотрел на Киришиму, который был слегка смущен похвалой и всеобщим вниманием, а когда восторженные рассказы немного поутихли, Кацуки, глядя прямо на своего первого помощника, сказал своим обычным, резким тоном, но слова были совершенно необычными: — Конечно, герой, — проворчал блондин, но в его тоне слышалась не насмешка, а гордость. — Я же не первого встречного в свою команду беру. Молодец, Акулья Пасть, корабль сберег. На палубе на секунду воцарилась тишина. Похвала от Бакуго была явлением редчайшим, почти мифическим. А Киришима застыл на месте, его широкое, мужественное лицо залилось таким густым румянцем, что могло бы посоперничать с цветом его собственных волос. Он попытался что-то сказать, но издал лишь невнятный мычащий звук. Он сгорбился и потянулся рукой к затылку, нервно почесывая его. — К-капитан, да ладно… — пробормотал он, и его голос дрогнул. — Это же моя работа… Но сквозь смущение и растерянность на его лице пробивалась такая сияющая, безудержная радость, что ее было невозможно скрыть. Его ухмылка, хоть и смущенная, стала еще шире. Было ясно – эти несколько слов значили для него больше, чем любые сокровища. Затем все взгляды снова устремились на Бакуго. В воздухе повис немой, но очевидный вопрос, и Дэнки не выдержал первым: — Капитан, а ты? Как ты выживал на острове? Кацуки отхлебнул из кружки, избегая взглядов. Он не мог рассказать им все, не мог рассказать о том, как чуть не потерял русала, о пении в ночи и о неуклюжих браслетах из ракушек. — Черт возьми, выжил и все, — буркнул он, отводя глаза. — Остров. Рыба. Вода. Что тут рассказывать? — Но капитан! — не унимался Каминари. — Одному-то было страшно? Голодно? Ты же был без припасов! — Не одному, — сорвалось у Кацуки, напомнив об их госте. Его взгляд непроизвольно скользнул в сторону Мидории, и между ними промелькнула целая буря непроизнесенных слов. Киришима, заметив этот взгляд, ухмыльнулся еще шире, но ничего не сказал. Он все понимал и без слов. — Главное, что вы вернулись, капитан, — твердо сказал он, поднимая свою кружку. — Все остальное не важно. Капитан вернулся, «Взрыв» на плаву, а ром еще не кончился! За капитана! И за… нового союзника! Этого неловкого тоста было достаточно, чтобы снова поднять настроение.

---

Тишина на корабле, стоявшем на якоре у острова, была обманчивой. Радость от воссоединения с капитаном постепенно угасала, уступая место снова шепоткам и косым взглядам. Некоторые пираты, самые алчные и пугливые, не могли смириться. Капитан, защищающий русала? Отказывающийся от целого состояния? Для них это было не милосердие, а безумие, грозившее разорить их всех. Эйфория от возвращения Бакуго и хмельной туман постепенно рассеялись, уступив место суровой реальности морских будней, и вместе с трезвыми головами вернулись старые страхи и предрассудки. — Он колдует, я тебе говорю, — ворчал один из старых морских волков, наблюдая, как Кацуки передает Изуку лучший кусок жареной рыбы. — Одурманил капитана. Тот уже не в себе. — А Киришима тоже под его чарами, — поддерживал его напарник. — Никакой русал не станет просто так помогать людям. Тот шторм точно он призвал, но не получилось нас сломить! А сейчас ждет момента, чтобы всех нас на дно отправить. Помнишь историю капитана? Слова были острыми, как отточенные кинжалы, и намеренно громкими, чтобы он их слышал. Взгляды, полные неприязни и суеверного страха, жгли его спину, но он старался не показывать вида, опуская голову и делая вид, что изучает узлы на канатах или облака, однако каждый такой комментарий заставлял его сердце сжиматься. Но стоило на палубе появиться Бакуго с его тяжелой, властной поступью, или громкому Киришиме, или Тодороки с его безмолвным, внушающим уважение видом, как голоса мгновенно стихали. Недоброжелатели внезапно увлекались проверкой такелажа, чисткой палубы или оживленным, но уже притворным разговором о погоде. Они боялись открытого противостояния, ведь авторитет Кацуки и верность ему большей части команды были непоколебимы, но их страх и ненависть к «морской нечисти» копились, как гной в ране. Это было хуже открытой вражды. Это была тихая, ядовитая война, где Мидория не мог защититься, потому что не хотел открытого конфликта, не хотел раскола команды. Он чувствовал себя чужим, непрошеным гостем, чье присутствие терпели лишь из страха перед одним человеком. Но это не могло продолжаться вечно. Идея родилась в пьяном угаре, но оформилась в трезвом, озлобленном уме. Механик Сэн, коренастый детина с лицом, изуродованным сыпью, чей брат погиб из-за сирен год назад, и юркий, как крыса, картограф Югао, суеверный до мозга костей, не хотели бездействовать. — А потом эта тварь песню свою затянет, и мы все на дно пойдем. Или того хуже — капитану совсем мозги заплетет. Видел, как он на него смотрит? — мрачно ворчал Сэн. — Ш-ш-ш, тише! — забеспокоился Югао, озираясь. — Капитан свое слово сказал. Да и Киришима за него горой. — И самое главное, — механик понизил голос до опасного шепота, — капитан даже не думает его продавать! Представляешь, сколько бы мы выручили? А его кровь, говорят, и вовсе исцелила Киришиму! Целое состояние плавает у нас под носом! — Из-за сантиментов, — с презрением буркнул картограф. — Капитан забыл, кто мы. Мы пираты, а не няньки для говорящих рыб. — Нужно подождать, — прошептал Сэн. — Дождаться подходящего момента. Шторма, или нападения, или… когда капитан будет далеко. — Или устроить этот момент самим, — с хитрой ухмылкой добавил Югао. Они переглянулись, и в их взгляде читалось полное понимание. Открыто бунтовать против воли Кацуки и авторитета Эйджиро было самоубийством. Но тихая, подлая диверсия… это было в их силах. Их тени, удлиненные и уродливые в свете фонаря, слились в одну, готовую на предательство. Мир на корабле оказался хрупким, как стекло, и эти двое уже занесли над ним молоток.

---

Несколько дней на борту текли на удивление спокойно. Слишком спокойно. После первоначального напряжения и последующего пьяного веселья воцарилась почти идиллическая, рутинная атмосфера. Матросы выполняли свои обязанности, Изуку тихо сидел на своем месте, наблюдая за жизнью корабля, не было ни штормов, ни погонь, ни вылазок за сокровищами. Только мерный скрип такелажа, шум волн и привычная работа. И это бесило Бакуго больше, чем любой ураган, больше, чем откровенный бунт. Его пиратская натура требовала действия, а не этой неестественной, затянувшейся идиллии. И под этой видимостью покоя он чуял неладное, он видел украдкой брошенные на Мидорию взгляды – не просто любопытные, а тяжелые, оценивающие. Он слышал, как разговоры затихали, когда он проходил. Его чутье, выточенное годами на море, шептало, что за этим затишьем скрывается буря. Он не видел угроз, но чувствовал ее, как смену давления перед штормом. Однажды вечером, когда вахта сменилась и большинство матросов разошлись по койкам, он коротко бросил своим ближайшим сподвижникам: — Ко мне. Всем. Вскоре пятеро из них столпились в его капитанской каюте: Киришима, Тодороки, Сэро, Каминари и Ашидо. Бакуго стоял перед ними, скрестив руки на груди, его лицо было мрачным. — Слушайте сюда. На корабле что-то не так. Слишком тихо. Эти выблядки… — начал он без предисловий, — что-то явно замышляют. Я это чую. — Ну, капитан, — заговорил Киришима, — народ вроде успокоился… — ВРОДЕ! — рявкнул Кацуки. — Именно что ВРОДЕ! Эта тишь меня бесит. Я не верю, что все так просто смирились. Он обвел взглядом своих верных товарищей. — Я не могу быть везде. Поэтому слушайте сюда. Если меня нет рядом — вы смотрите за ним. В оба. Понимаете? Чтобы ни одна морда не подошла к нему без спроса, чтобы в его еде и воде не оказалось ничего лишнего. Чтобы он… — он запнулся, подбирая слова, — …остался цел. Наступила короткая пауза, а затем Ханта, Дэнки и Мина переглянулись, и на их лицах расползлись одинаковые, дьявольски-хитрые ухмылки. — О-о-о, капитан, — протянул Каминари, подмигивая. — Кто бы мог подумать! Наш грозный Бакуго так беспокоится о своем драгоценном… — Молчать! — взревел Кацуки, его лицо мгновенно залилось ярким румянцем. — Это не беспокойство, это… стратегическая необходимость! Он… актив! Ценный актив! — Конечно, конечно, «актив», — с насмешливым сочувствием кивнула Мина, подперев щеку рукой. — Очень ценный. С такими-то глазками и… — Я сейчас вас всех за борт вышвырну, клянусь! — заорал капитан, хватая со стола тяжелый секстант. — Не волнуйся, капитан, мы его в обиду не дадим. Он такой милый же, — Ашидо хихикнула, прикрывая рот рукой. — Мы поняли, капитан, — твердо сказал Киришима, заглушая смешки и вставая между Бакуго и остальными. Его лицо было серьезным. — Мы обеспечим его безопасность. Доверься нам. — Конечно, капитан! Ни одна враждебная муха к нему не подлетит, можешь на нас рассчитывать! — Сэро, ухмыляясь во всю ширину своего лица, громко хлопнул капитана по спине, едва не сбив того с ног. Тодороки молча кивнул, его гетерохромный взгляд был полным понимания. Кацуки, все еще красный и фыркающий, с силой поставил секстант на место. — И чтобы я не видел ваших тупых ухмылок! Все свободны! Команда стала поспешно ретироваться, но Каминари, уже выскальзывая за дверь, не удержался и прошипел Ашидо: — Смотри-ка, наш капитан влюблен, как юнга… За этим последовал оглушительный рык и звук летящего в дверь деревянной кружки, но дверь вовремя захлопнулась. Оставшись один, Бакуго тяжело дышал, пытаясь прогнать краску со щек. Но, несмотря на их подколы и шутки, он знал, что его приказ будет выполнен беспрекословно. И, несмотря на жгучее смущение, в его груди затеплилось странное чувство облегчения. Он доверил Изуку тем, кому верил больше всего, и это было все, что имело значение. С его командой он был готов встретить любую бурю, внешнюю или внутреннюю. Теперь он мог сосредоточиться на том, чтобы выкурить крыс из их нор.

---

Капитан, к всеобщему удивлению, не стал прятать свою «хрупкую диковинку». Вместо этого он дал ему работу. Яркое полуденное солнце освещало «Взрыв», уставшего, но полного решимости. Ремонт, начатый наспех после шторма, теперь шел полным ходом. И самым неожиданным помощником оказался Мидория. Оказалось, что зоркие глаза русала и его способность находиться под водой бесценны для ремонта корпуса. Пока команда трудилась на палубе, Изуку плавал вдоль борта, отыскивая трещины, слабые доски и ослабленные заклепки, оставшиеся после спешного ремонта. Когда нужно было осмотреть подводную часть корпуса на предмет трещин, он скользил вдоль обшивки, его взгляд выискивал малейшие повреждения, невидимые с палубы. — Эй, Мидория! — кричал ему Каминари, свесившись с борта и указывая на место, где, как он подозревал, отошли листы обшивки. — Посмотри там, у киля! Изуку тут же нырял, его изумрудный хвост мелькал в зеленоватой глубине, и через минуту он показывался, объясняя масштаб проблемы или, к облегчению пирата, показывая большой палец вверх. А когда с палубы в воду падали инструменты, он ловил их и аккуратно возвращал, вызывая смех и благодарные возгласы. Сначала люди смотрели на это с недоверием, но видя реальную пользу, видя, как их работа, которая заняла бы часы, с его помощью решается за минуты, постепенно привыкали. Кто-то даже бросал ему с палубы кусок вяленого мяса или фрукт в знак благодарности. Кацуки, стоя на шканцах, делал вид, что проверяет навигационные карты, но его взгляд постоянно возвращался к той точке на воде, где мелькала зеленая голова. Он видел, как Мидория, смеясь, ловит брошенный кем-то из матросов сухарь, видел, как тот помогает молодому юнге вытащить зацепившуюся за днище сеть. И в груди у капитана зарождалось странное, теплое чувство – гордость. Не та, громкая и яростная, что он испытывал к своему кораблю, а тихая, почти нежная. Его русал не просто сидел в бочке, он нашел свой способ быть полезным. Свой способ стать частью экипажа. Сумерки давно сменились глубокой ночью, и палуба окончательно опустела, оглашаясь лишь скрипом дерева и мерным шумом волн. Бакуго, закончив свой обход, подошел к борту. Его плечи были напряжены, а лицо сохраняло привычную капитанскую суровость – маску, за которой он скрывался весь день. И когда Мидория, закончив дела и вдоволь наплававшись, подплывал к трапу и с мокрыми, сияющими глазами смотрел на него, как бы спрашивая «Я хорошо справился?», Кацуки лишь кивал, коротко и деловито, прежде чем отвести взгляд, чтобы скрыть дрогнувшие уголки губ. Не говоря ни слова, Бакуго спустился, наклонился, просунул руки под спину и хвост Изуку и с привычным уже усилием вытянул его из воды, не обращая внимания на намокшую одежду. Тот обвил руками его шею, доверчиво прижимаясь. — Тяжелеешь, — буркнул блондин беззлобно, неся его по узкому коридору в свою капитанскую каюту. Там, в углу, стояла просторная, чистая бочка, которую Сэро по приказу капитана ежедневно наполнял свежей морской водой. Бакуго опустил Мидорию внутрь, и тот с тихим вздохом облегчения погрузился в прохладную влагу. И вот тогда, когда дверь каюты закрывалась, заслоняя их от всего мира, с Кацуки будто спадала железная броня. Его плечи по-настоящему расслаблялись, а усталость, копившаяся за день, проступала на его лице. Он скидывал пропитанный солью и потом камзол, оставаясь в простой рубахе, и тяжело опускался на кровать рядом с бочкой, прислонившись к ее бортику. Не говоря ни слова, он наклонялся вперед и утыкался лбом в мокрое, прохладное плечо русала, устало выдыхая. Все напряжение дня, все необходимость быть сильным, неумолимым, бдительным – все это растворялось в тишине каюты и в надежном прикосновении к тому, кто стал его тихой гаванью. Мидория не шевелился, позволяя ему отдохнуть. Он просто мягко опускал руку на его голову, пальцами нежно перебирая пряди колючих пепельных волос. Никаких слов не было нужно. В этом простом жесте, в этой возможности наконец-то сбросить защиту, был весь их мир – странный, но невероятно прочный. За стеной гудел океан, а в каюте капитана пиратов царил покой, нарушаемый лишь их ровным дыханием. Это было гениальное и простое решение. Ночью капитанская каюта была самым охраняемым местом на корабле. Никто, даже самый отчаянный заговорщик, не рискнул бы сунуться туда в здравом уме. А сам Бакуго, чутко спавший, как и все хищники, был готов вскочить при малейшем шорохе. Сэн и Югао скрипели зубами, наблюдая за этим распорядком. Их злила и полезность русала, и его недосягаемость. — Смотри, как пристроился, — ворчал картограф, наблюдая, как Кацуки уносит Мидорию к себе. — Прямо в логове у капитана. Не подкопаешься. — Всему свое время, — шипел в ответ механик. — Мы просто ослабим его бдительность. Их план был прост: отвлечь Кацуки, оглушить Изуку, спуститься с ним на шлюпке и уплыть к ближайшему торговому порту. Богатство и свобода манили сильнее, чем верность внезапно тронувшемуся умом капитану. Следующим вечером, когда была очередь Сэро готовить на всех ужин, они вызвались помочь расставить тарелки с едой. Это дало им возможность подобраться к порции капитана. Сэн вдруг с силой толкнул Югао в спину. — Давай, тряпка! Лей! — прошипел он. Картограф, обливаясь холодным потом, достал из-под одежды маленький пузырек с бесцветной жидкостью – сильным снотворным, припасенным для «особых случаев». Его руки дрожали так, что он едва не уронил склянку, пока вливал ее содержимое в чашку. — О-он нас убьет, если узнает, — со стоном прошептал он, вытирая вспотевший лоб. — Он ничего не узнает, — проворчал тот, оглядываясь по сторонам. — Проснется утром, а русала и след простыл. Решит, что тот сам сбежал. Всяко поверит скорее, чем в то, что мы посмели. — А если не поверит? Если начнет расследовать? — Югао уже представлял себе яростный взгляд Бакуго и чувствовал холод стали у горла. — Хватит ныть! — прошипел механик, сжимая его плечо так, что тот взвизгнул. — Или ты хочешь до конца своих дней служить тут нянькой для какой-то рыбы, пока капитан строит ей глазки? Мы ведь пираты! Югао, покорный и запуганный, лишь кивнул, сглотнув комок страха в горле. План был приведен в действие.