Шторм, изменивший все

На рассвете первым ощущением было тепло. Непривычная теплота от чужой нагретой на солнце кожи, проникающая сквозь тонкую ткань изорванной рубахи. Затем – вес на руке. Бакуго окончательно проснулся от того, что Мидория, пристроившийся на его плече, осторожно трогал его волосы, и его мозг с запозданием осознал, где он и с кем. И что произошло вчера. — Если скажешь что-то глупое, я тебя выброшу на солнце, — пробормотал Кацуки, хмурясь и не открывая глаз. Он почувствовал, как внутри него закипает смесь смущения и гнева. Это было странное чувство, одновременно ощущать приятное тепло от чужого тела, нежные прикосновения к его волосам и вспоминать, как и с кем он оказался в такой ситуации. Воспоминание о поцелуе пронзило его, и он не знал, как к этому относиться. — Хорошо, — Мидория убрал руку и рассмеялся — тихо, как шелест волн. Но в этом слове было столько тепла, что Кацуки пришлось прикрыть лицо ладонью, чтобы скрыть краску на щеках. Но он приоткрыл глаза, глядя на него сквозь пальцы. Зеленые волосы, рассыпавшиеся по его ключице. Голову, удобно устроившуюся на его плече. Своя собственная рука, обвившая чужие плечи и прижимавшее Изуку к себе во сне. Он замер, боясь пошевелиться, как будто рядом находилась бомба. Его мозг лихорадочно пытался найти хоть какое-то оправдание, хоть какое-то логичное объяснение, почему он, Кацуки Бакуго, поцеловал и обнимал русала. Ничего, кроме оглушительного, всепоглощающего смущения, не находилось. Он попытался осторожно убрать руку, но в этот момент Мидория пошевелился. Он потянулся, как кот, лениво и грациозно, и, приподнявшись, его глаза встретились с алыми. Взгляд его был не сонным и не испуганным. Он был ясным, спокойным и… с хитринкой. — И тебе доброе утро, Каччан, — прошептал Изуку, он не отодвинулся. Наоборот, прижался чуть ближе. Бакуго аж подпрыгнул от того, как прозвучало его имя, сказанное хриплым после сна голосом. Он вдруг резко отдернул руку и отстранился, отползая на приличное расстояние, отвернувшись. — Ты храпел, — заявил вдруг капитан, желая просто засмущать русала в ответ. Но тот не растерялся и ответил, улыбаясь: — А ты говорил во сне, — его страх куда-то ушел, оставив после себя странную, легкую дерзость. Изуку приподнялся на локте, оперевшись головой на руку. Его взгляд скользнул по напряженной спине и ярко-красным ушам Кацуки, и хитрая ухмылка стала только шире. — ЧТО?! — Бакуго вздрогнул и бросил на него свирепый взгляд через плечо, который, впрочем, не имел прежней силы. — «Чертово море, я тебя взорву»… — Мидория захихикал, увидев выражение лица Кацуки, который покраснел еще пуще. — Если ты кому-то расскажешь… — прошипел он. Угроза повисла в воздухе неоконченной. — Кому? — Изуку махнул рукой на пустой остров, — Рыбам? Крабам? Или, быть может, чайкам? Блондин фыркнул, напряжение в его теле несколько ослабло, и они замерли, глядя друг на друга. Кацуки первый отвернулся, пряча улыбку. — Ладно, хватит валять дурака, — прорычал он, но это прозвучало скорее как смущенное ворчание. Он схватил свой нож и принялся с остервенением точить его о камень, хотя лезвие и так было острым. Мидория тем временем с наслаждением растянулся на песке, наблюдая за его паникой. Он явно получал от этого удовольствие. — Ты такой… энергичный с утра. Может, позавтракаем сначала? — невинно предложил он. — Я ЗАНЯТ! — рявкнул капитан, продолжая водить ножом по камню с таким усердием, будто хотел сточить его в порошок. Внутри него все кричало от смущения и попыток восстановить хоть какую-то видимость контроля. Но каждый украдкой брошенный взгляд на беззаботно улыбающегося Изуку заставлял его сердце биться чаще, а щеки – гореть еще сильнее. Война закончилась. И похоже, он остался на поле боя один, полностью обезоруженный и стесненный до глубины души, в то время как его противник… его противник явно наслаждался своей победой. И, что самое ужасное, Бакуго обнаружил, что ему это… не совсем неприятно. Весь день Мидория наслаждался своей новой ролью, подливая масла в огонь чужой растерянности. То «случайно» касался его руки, передавая фрукт, то спрашивал с напускной невинностью, не хочет ли Кацуки помочь ему снова промыть раны, то просто сидел и смотрел на него с таким обожающим и в то же время хитрым взглядом, что Бакуго готов был провалиться сквозь землю. К вечеру чаша терпения Бакуго переполнилась, но ярость и неуверенность сменились чем-то другим – решимостью. Если слова бессильны, а побег невозможен, нужно действовать иначе. Нужно бить тем же оружием. Когда Мидория снова что-то задорно начал рассказывать, Кацуки резко встал. Он подошел к нему с молчаливой, хищной целеустремленностью, его лицо все еще было окрашено румянцем, но в глазах горел новый огонь – вызов. Он не сказал ни слова. Просто присел на корточки, грубо схватил Изуку за подбородок и притянул к себе. Это был не вчерашний отчаянный, испуганный поцелуй. Это был поцелуй-заявление. Попытка перехватить инициативу, вернуть контроль, заставить русала почувствовать хоть каплю того смущения, которое терзало его весь день. Но его план провалился с треском. Мидория лишь на мгновение замер от неожиданности, а затем… расслабился. Он не оттолкнул его, не смутился. Его руки мягко обвили шею Бакуго, и он стал отвечать на его грубый, требовательный поцелуй с такой же силой, но без суеты и паники. Он позволял блондину доминировать, вести этот немой диалог, но каждый его ответный жест, каждый мягкий вздох и легкое движение губами завораживало капитана. Бакуго, поняв, что его тактика не работает, оторвался, тяжело дыша. Его уши горели, а сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на Изуку, который смотрел на него снизу вверх с томной, победоносной улыбкой, его губы были слегка припухшими. — Ну и? — тихо, почти шепотом, спросил Мидория, облизывая губы. — Получил, что хотел, Каччан? Кацуки фыркнул, отводя взгляд, но его руки все еще находились на плечах Изуку. Он проиграл и эту битву. Но впервые за весь день его смущение стало смешиваться с чем-то новым. С азартом, с вызовом, который он, черт возьми, был готов принять. Даже если это означало проигрывать снова и снова, просто чтобы увидеть эту дерзкую, сияющую улыбку.

---

Последние дни на судне слились в одно сплошное разочарование и неудачи. Острова, что холодили душу таившимися на них опасностями, но на которых не нашли ничего путного. А после, течение, которое они так старались выследить, разветвилось, ослабло и в конце концов растворилось в бескрайних просторах океана. Их запасы пресной воды и провизии снова таяли, а моральный дух команды падал ниже ватерлинии. «Взрыв» дрейфовал в темноте, а на палубе царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом дерева. Они собрались на корме, пытаясь что-то придумать, но никаких идей не было. Ашидо сегодня была бледна и молчалива, помня лишь странные видения и ощущение леденящего холода. Даже Тодороки, обычно спокойный, выглядел подавленно. Они сидели молча, укутавшись в одеяла, пытаясь согреться. Ветер, пронизывая их до костей, приносил с собой запах моря, смешанный с соленым привкусом утрат. — Может, он и правда… — не договорил Сэро, глядя на звезды, не осмеливаясь произнести это слово вслух. — Нет, — оборвал его Киришима, в его голосе была упрямая, почти отчаянная надежда. Груз ответственности давил на него, а в голове звенела зловещая тишина, оставшаяся от шепота острова. «Стань частью острова…» Отчаяние, тяжелое и липкое, готово было поглотить их всех. — Помните, как он в тот раз взорвал камбуз, пытаясь «усовершенствовать» печь? — слабо улыбнулся Каминари, пытаясь разрядить атмосферу. В его памяти всплыли образы яркого пламени, их смеха и орущего матами капитана, когда они все вместе пытались потушить пожар, а затем смеялись над последствиями, забывая о заботах. — А как он кричал на нас, когда мы проспали смену у штурвала после того пира в Порту Жемчуга, — добавила Мина, утирая украдкой слезу. В ее голосе звучала ностальгия по тем моментам, когда даже самые трудные дни казались легкими, когда они были единым целым, и ничто не могло их разлучить. Они смотрели на волны, которые мягко накатывались на борт, и каждый из них чувствовал, как сердце сжимается от воспоминаний. Бакуго, всегда такой грубый и прямолинейный, но искренне, пусть и по-своему, всегда заботился о них. Его резкие слова иногда причиняли боль, но за ними всегда скрывалось желание уберечь от опасности. Его яркий характер и желание побеждать были как маяк, указывающий путь в темные времена. И сейчас они были готовы бороться за него, как он всегда боролся за них. Эйджиро вдруг заметил движение за кормой. Сначала он подумал, что это игра света на воде или крупная рыба, но потом тишину ночи разрезал тихий, но отчетливый всплеск. Все вздрогнули, как от выстрела. Киришима мгновенно вскочил, его рука инстинктивно легла на эфес сабли. — Кто там? — грозно крикнул он в темноту. Сначала ничего. Лишь луна, пробивающаяся сквозь разорванные облака, освещала черную воду. И тогда они увидели. Показалась голова с короткими серебристыми волосами и огромными, сияющими в лунном свете алых глаз испуганно смотрели на них из воды. А ниже плеч – чешуйчатый хвост, такого же нежного, жемчужного оттенка. Это была русалочка. Очень юная. — Это же… — прошептала Ашидо, приподнимаясь, — та самая. Их взгляды встретились. Русалочка замерла на мгновение, а затем рванулась прочь, чтобы скрыться в глубине. — Стой! — вырвалось у Киришимы негромко, но резко. Он не знал, почему крикнул. Инстинкт? Отчаяние, ищущее любую соломинку? К его удивлению, она остановилась. Ее маленькая голова снова показалась из воды, Эри выглядела испуганной до смерти. Она дрожала, ее хвост с перламутровой чешуей едва заметно подрагивал под водой. Она что-то беззвучно шептала, а ее большие глаза были полны слез. Эйджиро оглянулся. Палуба была пуста, кроме их пятерых, а вся остальная команда спала или находилась в своих койках, разбитые усталостью. Они были одни. Он медленно, очень медленно подошел к самому краю борта и присел на корточки, стараясь казаться меньше. — Я не причиню тебе зла, — сказал он тихо, его грубый голос старался звучать как можно мягче. — Я обещаю. Она не приближалась, но и не уплывала. Ее взгляд упал на лицо Киришимы, на его усталые, полные отчаяния глаза. Она снова что-то прошептала, и на этот раз они разобрали слова. — Ты… ты с того самого корабля, — прошептала она, и ее голосок был похож на звон хрустальных колокольчиков. — С того, что поймали моего друга. — Ты ищешь его? Эри кивнула, и по ее щеке скатилась сверкающая, как настоящая жемчужина, слеза. Она искала своего спасителя и, похоже, единственного друга. И в своем детском доверии она приплыла к тем, кого должна была бояться и опасаться больше всех на свете. И в этот миг Киришиму осенило. Если русалки ищут его… значит, он не с ними. Значит, он не вернулся в свою стаю. А если он не с сородичами, значит, Бакуго не один. Это обнадеживало. Тишина на палубе повисла густая и звенящая, нарушаемая лишь плеском волн и прерывистым дыханием маленькой русалочки. Ее глаза переводились с одного усталого, изможденного лица на другое. Она видела не грозных пиратов, а людей, в чьих глазах читалась та же боль потери, что и в ее собственном сердце. Она собрала всю свою крошечную смелость, подплыла чуть ближе к борту и, глядя прямо на Киришиму, подняла сложенные ладошки, словно умоляя. Ее звонкий голосок прозвучал в ночи, полный наивной, детской веры: — Отпустите его… пожалуйста… — она выдохнула, и по ее щекам покатились жемчужные слезинки, падая в воду с тихими всплесками. — Он… он хороший. Он мне помог, он всем помогал. Он верил, что вы можете быть хорошими тоже… Эти слова, такие простые и искренние, повисли в воздухе, ударив по ним с неожиданной силой. Они прозвучали как эхо самого Изуку, его упрямой, необъяснимой веры в людей, которая в итоге и привела его в клетку. Каминари отвернулся, сгорбив плечи. Мина прикрыла ладонью рот, а по ее лицу текли слезы стыда и раскаяния. А непробиваемый Тодороки смотрел на воду с непривычной грустью. Киришима почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он смотрел на эту малышку, которая, рискуя всем, приплыла к похитителям своего друга с одной-единственной, безнадежной просьбой. Просьбой, идущей вразрез со всем, что диктовал им здравый смысл, жажда наживы и их прежние принципы. — Мы ищем его и нашего капитана, они пропали во время шторма. Мы думаем, они вместе. Ее испуг постепенно сменился недоумением, а затем робкой, теплой надеждой. Эти большие люди, такие сильные и грозные, тоже кого-то искали? Они тоже плакали? — Капитан… тот, с громким голосом? — спросила она, и по ее телу пробежала дрожь от воспоминаний. — Да. Тот самый. Твой… друг спас его, спас наш корабль от рифов, а потом они исчезли. Он видел, как в ее глазах идет борьба. Память о жестокости пиратов и воспоминание о доброте Мидории, который, как он сам сказал, спас их. — Меня зовут Эри, — вдруг сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Изуку… он всегда верил в вас. А я верю ему. — Мы не хотим больше причинять ему или тебе вред. Помоги нам найти их, пожалуйста. Ты, наверное, единственная, кто может. Эри смотрела на него еще несколько долгих секунд, потом кивнув с такой серьезностью, какая только возможна на детском лице. — Я не знаю, где они. Но… — она сделала глубокий вдох, — но я попробую узнать. И прежде чем Эйджиро успел что-то сказать, она нырнула и исчезла в темной воде, оставив его на палубе с бьющимся сердцем и первой за долгие дни настоящей надеждой, приплывшей к ним из глубин в образе испуганной, но отважной девочки с хвостом. Он еще несколько минут стоял у борта, вглядываясь в темную воду, но серебристый хвост больше не показывался. Словно призрачный сон, растворившийся в предрассветной мгле. — Мы… действительно только что договорились с русалкой о помощи? — первым нарушил молчание Каминари, все еще не веря своим глазам. — Ш-ш-ш! — зашикала на него Мина, озираясь по сторонам. — Никто не должен знать. Они понимали, что большая часть команды все еще видела в русалках лишь товар, добычу. Мысль о союзе с одной из них, да еще и для поисков другого пленника и пропавшего капитана, показалась бы им безумием, если не предательством. — Ни слова остальным, — приказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки, напоминающие Бакуго. — Не все поймут. Пока это будет наш секрет. На утро «Взрыв» продолжил свой, казалось бы, бесцельный дрейф. Но теперь Киришима стоял на шканцах не с пустым взглядом, а с напряженным, сканирующим горизонт. Он искал не землю, а признаки — стайку дельфинов, всплеск, любой намек. День тянулся мучительно медленно. Когда солнце снова скрылось на западе и на небе зажглись первые звезды, они собрались на том же месте у кормы, предварительно убедившись, что остальная команда спит или находится на другом конце корабля. Они просто сидели и смотрели на воду, боясь дышать, боясь, что это был сон, мираж, навеянный отчаянием. Нервы были натянуты струны. Поверит ли она им? Вернется ли вообще? Киришима почти не спал полночи, дежуря у перил. И когда в лунной дорожке снова показалось бледное личико с алыми глазами, он едва сдержал вздох облегчения. — Я спрашивала, — торопливо прошептала она, подплывая так близко, что могла дотронуться до борта. — Спрашивала у дельфинов, у черепах… Все видели тот большой шторм. Дельфины… они слышали сердцебиение. Два. Они были вместе. Киришима замер, его дыхание участилось. Два сердцебиения. — Где? — выдохнул он. — Где они? Эри покачала головой, и ее лицо снова стало печальным. — Течение унесло. Но медузы видели свет. Зеленый свет пробивался сквозь воду у маленьких островков, где поют киты. — «Островки, где поют киты»… — проговорил Каминари. — Это же Китовый Архипелаг! Впервые за много дней на его лице появилось нечто иное, чем отчаяние и решимость сквозь силу. Это была настоящая, живая надежда. — Там… там есть опасность. — Какая опасность? — тихо спросил Киришима, наклоняясь ниже. — Большая тень в воде. Около того острова. Она холодная и злая, — глаза Эри снова наполнились страхом. — Дельфины и рыбы боятся подплывать близко. Холодная и злая тень. Киришима сглотнул. Это звучало как какая-то морская тварь, левиафан, охраняющий свои владения. Но теперь у них была цель. Настоящая, осязаемая. — Но этот архипелаг довольно огромен, — заметил Шото, — Даже так, мы, скорее всего, потратим много времени на поиски. Эйджиро нахмурился, но не поник. — Ты можешь… показать нам путь? — попросил он, почти не надеясь. Эри покачала головой. — Я не могу плыть так далеко с вашим большим деревом. Но… — она сделала паузу. — Я могу рассказать дорогу к конкретному острову. И следующий час она, рискуя быть замеченной, тихим шепотом описывала им путь. Как изменится запах в воздухе, когда они приблизятся к тем водам, какой цвет будет у моря, как выглядит нужный берег и другие подробности. Она описывала каждую деталь, что Сэро едва поспевал записывать. Когда она закончила, на востоке уже поднималась заря. — Спасибо тебе, Эри, — голос Киришимы дрогнул от переполнявших его чувств. — Мы найдем их. Эри кивнула и, бросив последний испуганный взгляд на начинающий просыпаться корабль, исчезла под водой. «Взрыв» развернулся и, подняв все паруса, которые смог, помчался на запад. Команда, воодушевленная решимостью своего временного капитана, работала с удвоенной энергией. Они знали одно – они наконец-то идут верной дорогой.

---

После той ночи что-то окончательно сломалось в привычном укладе их выживания. Вернее, в укладе Бакуго. Невысказанные чувства, слишком огромные и новые, чтобы их облечь в слова, искали выхода другим путем. Он стал заботиться. Неумело, грубовато, почти сердито, но заботиться. Он приносил ему самые крупные и сочные фрукты, которые находил, швыряя их ему на колени с деловым видом и бормоча: «На, ешь. Чтобы силы восстанавливались». Сам при этом довольствовался тем, что похуже. Он стал слушать. Не перебивая и не огрызаясь, а молча, глядя в костер, пока Изуку рассказывал о подводных садах, о повадках дельфинов, о глупых суевериях своих сородичей. Иногда он ворчал что-то вроде «глупости» или просто фыркал, но это было лишено злобы. Это было… участие. Мидория видел это. Видел, как этот гордый человек, не знающий иных языков, кроме ярости и силы, пытается нащупать новый, незнакомый ему диалект – язык любви. И его сердце таяло. Он не дразнил его больше, по крайней мере, не так часто. Вместо этого его глаза светились такой теплой, безграничной нежностью, что Бакуго, встречая этот взгляд, тут же краснел и отворачивался. Кацуки до сих пор держал тот простенький браслет из ракушек за поясом, который русал сплел от скуки и выбросил. Теперь он, украдкой, когда Изуку плавал, садился и с ожесточенной концентрацией пытался повторить эту нехитрую работу. Его большие, привыкшие сжимать оружие пальцы отказывались слушаться, ломая хрупкие ракушки и путая тонкие стебли водорослей. Он ворчал и ругался, но продолжал, сжимая в кулаке почти готовое изделие, когда замечал, что Мидория возвращается. В тот вечер у костра он, краснея до корней волос и глядя куда-то в сторону, резко сунул Изуку в руки результат своих трудов. Браслет был кривоват, некоторые ракушки треснуты, а узелки торчали в разные стороны. — Держи, — буркнул Бакуго, готовый к насмешкам. Русал взял его. Он долго рассматривал подарок, потом перевел взгляд на блондина, заметив на чужой руке красовавшийся тот самый его браслет. Его глаза широко распахнулись, потом наполнились такой мягкой, безмерной нежностью, что у Бакуго перехватило дыхание. Не было и тени смеха. Было лишь тихое, безмолвное умиление, от которого по телу Изуку пробежала дрожь. — Каччан… — его голос дрогнул. — Он идеальный. Он тут же надел его на запястье, потом посмотрел на Кацуки и мягко улыбнулся. — Теперь они парные. Бакуго что-то хрипло пробормотал про «розовые сопли», отводя взгляд. Но он наконец-то почувствовал, что эти новые, непонятные чувства нашли свой выход. Ночь на острове давно перестала быть временем одиночества. Теперь она была наполнена тихим, привычным ритуалом. Как только костер начинал угасать, Изуку направлялся не к мелководью, а к тому месту, где обычно спал Кацуки. — Опять приперся, — ворчал Бакуго, уже заранее отодвигаясь, чтобы освободить место. — И сколько можно? Ты же русал, черт возьми. Засохнешь тут у меня. — Не засохну, — спокойно отвечал он, укладываясь рядом и устраивая свой хвост поудобнее. — Всего на несколько часов. А утром опять в воду. — Дурацкая привычка, — бурчал Бакуго, но его рука уже привычным движением обвивала плечи Мидории, прижимая его к себе, делясь теплом. Он действительно беспокоился, что тому будет некомфортно, но прогнать его не было сил. Да и не хотелось. И вот, когда они устраивались поудобнее, а ночная тишина становилась абсолютной, Изуку начинал напевать. Это были не те тоскливые песни одиночества, что звучали раньше. Это были тихие, убаюкивающие мелодии на своем языке, языке океана. Звуки, похожие на шелест прибоя, на переливы дельфиньих голосов и тихий звон подводных течений. Он пел о теплых, спокойных лагунах, о лунной дорожке, танцующей на воде, о мягком шепоте песка на дне. Это была колыбельная. Колыбельная для него. И это работало. Бакуго, чье тело обычно было напряжено даже во сне, постепенно расслаблялся. Его дыхание выравнивалось, становилось глубоким и спокойным. Морщина на лбу, которая, казалось, стала его постоянной спутницей, разглаживалась. Он засыпал, прижавшись лицом к мокрым зеленым волосам, под звуки чужого языка, чувствуя себя в большей безопасности, чем когда-либо в своей жизни. Изуку же, чувствуя, как тяжелое, ровное дыхание Бакуго разогревает его кожу, тихо улыбался в темноте. Он был счастлив дарить ему свой покой в ответ, в тихих песнях. А утром, когда магия ночи спала, а Кацуки не почувствовал руку, онемевшей под тяжестью спящего русала, то он хотел было снова начать ворчать, но… Изуку горел. Не метафорично, его кожа, обычно прохладная и влажная или чуть нагретая на солнце, была сухой и пылала жаром, чешуя на хвосте потускнела и начала шелушиться. Солнце уже давно поднялось высоко и вовсю пекло, заливая их спальное место золотым светом. Они проспали. Проспали долго. Мидория оставался на суше гораздо дольше, чем когда-либо. Бакуго резко приподнялся на локте, и его сердце упало. Кожа Изуку, особенно на плечах и спине, потеряла свой привычный здоровый блеск, став матовой и стянутой. На ней проступили легкие, но заметные красные следы, будто от ожогов. Его дыхание было ровным, но губы казались чуть потрескавшимися. «Я же говорил!» — паника, острая и стремительная, кольнула его. Он тряхнул Изуку за плечо. — Эй! Просыпайся! Ты иссохнешь, идиот! Мидория медленно открыл глаза, проморгался и скривился, явно чувствуя дискомфорт. — А? Каччан…? — его голос был хриплым. Он попытался пошевелиться и слабо застонал. — Ой… горячо… — Конечно горячо! — рявкнул Кацуки, уже поднимаясь и, почти не думая, подхватывая того на руки. Он был тяжелым, но адреналин делал свое дело. — Чего в воду не полез? — Но ты держал меня так крепко, — невинно сказал он, обхватывая его шею руками. На лице Кацуки прошла целая буря эмоций – недоверие, ярость, попытка сохранить серьезность. Он быстрыми шагами понес его к воде, бормоча проклятия. Он вошел в воду по колено и осторожно, почти бережно, опустил его в прохладные волны. Тот вздохнул с облегчением, погружаясь в родную стихию. Русал нырнул, сверкнув изумрудным хвостом, и Бакуго замер на берегу, наблюдая, как его кожа уже начала впитывать влагу, возвращая себе здоровый вид, а глаза… глаза смеются, когда Изуку выныривает, брызгая в него водой. Он отряхнул мокрые зеленые волосы и посмотрел на стоящего на берегу Бакуго, который тяжело дышал, с мокрыми по колено штанами и лицом, все еще бледным от пережитого испуга. — Ты… — Кацуки задохнулся от нахлынувшей ярости, с ног до головы мокрый. — Ты издеваешься?! — Прости, — но он не выглядел раскаявшимся. Неожиданная, шаловливая улыбка тронула его губы. — Просто… ты такой милый, когда волнуешься. И твои объятия… слишком удобные, что мне не хотелось просыпаться. Кацуки замер с выражением крайнего недоумения, с которого по каплям стекала морская вода. Мидория, ободренный, плеснул еще раз, уже смеясь тихим, переливчатым смехом. Бакуго взревел и прыгнул за ним в воду, пытаясь поймать увертливого русала и швыряя в него пригоршни брызг, а тот смеялся, громко, как будто не он с минуты на минуту мог превратиться в чудовище. Их возня была нелепой и по-детски беззаботной. Кацуки, все еще хромая, пытался схватить Мидорию, тот легко уворачивался, снова и снова обрызгивая капитана. Они смеялись, один тихо и серебристо, другой – хрипло и неохотно. Впервые за долгое время воздух над островом был наполнен не угрозами и болью, а смехом и беззлобными брызгами. — Ах ты, мелкая тварь! — Ка-а-ччан! — Мидория растянул его имя, нырнул и дернул его за здоровую ногу, и Кацуки рухнул под воду с матерным воплем. Изуку резко развернулся, схватил капитана за руку и потянул за собой вглубь. Мир вдруг замедлился. Солнечный свет пробивался сквозь толщу воды, освещая улыбку русала. Его волосы колыхались, как водоросли, а глаза смеялись без звука. Бакуго забыл, что должен злиться, он забыл, что нужно дышать. Мидория вдруг приблизился, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Изуку коснулся его щеки – легонько, будто случайно. Потом толкнул вверх, к поверхности. Когда блондин вынырнул, задыхаясь, русал уже был где-то под водой, спрятавшись. — Ты… это… — капитан тряс кулаком в крайнем негодовании, — это нечестно! Когда Мидория вынырнул, Кацуки успел схватить его за шею и притянул так близко, что их губы почти снова встретились. Они замерли, тяжело дыша, их лица были близко, мокрые от воды. Воздух снова сгустился, наполнился тем самым немым вопросом, что висел между ними той ночью. Утро было солнечным, и Бакуго, вопреки всему, чувствовал себя странно легко. Изуку, этот идиот действительно решил, что теперь можно вести себя так дерзко. — Ты хоть понимаешь, как выглядишь? — хмуро буркнул Кацуки, но не смог сдержать ухмылки, когда Мидория радостно улыбнулся, не пытаясь отстраниться от него. — Как? — переспросил русал с наигранной невинностью. — Как мокрый щенок, — Бакуго подался ближе к нему, нарочито грубо схватив его за подбородок. — Только не воображай, что теперь можешь… И в этот миг до них донесся звук. Сначала далекий и неразборчивый, потом все громче и яснее. Голос, звенящий от надежды и отчаяния одновременно, разрывающий утреннюю тишину: — Бакуго?! Знакомый голос прозвучал, как удар грома. Оба замерли, как вкопанные. Все веселье, вся внезапная легкость разом испарились, смытые этим зовом. Реальность ворвалась обратно, жестокая и неумолимая. В десятках метрах от берега покачивалась шлюпка, а в ней стоял… — Киришима, — прошептал Бакуго, чувствуя, как у него холодеет спина. Эйджиро, замахнувшийся для радостного приветствия, застыл с рукой в воздухе. Красноволосый пират уставился на них с открытым ртом, переведя взгляд с Бакуго на Мидорию, на их близость, на хвост русалки, который тот инстинктивно обвил вокруг ноги капитана… Каминари уронил весло от шока, а Ашидо уже прикрыла рот ладонью, но глаза горели весельем. Мир Кацуки, который на какое-то время сузился до этого острова и этого смеющегося существа, снова расширился. В нем снова появились долг, команда, мать, деньги. И для Мидории в нем, казалось, не осталось места. Изуку съежился, готовый нырнуть и сбежать, но Бакуго неожиданно сжал его запястье – приказ не двигаться. В его взгляде читалась готовность к худшему, к насмешкам, к непониманию, к бунту. Но он упрямо не отпускал. — Ты… ты жив! — Киришима чуть не свалился в воду, покачнувшись в лодке. — А это… — он перевел взгляд на Мидорию. Кацуки стоял, как вкопанный, но не отпускал запястья русала, а Изуку тихо спрятался за его спиной, словно тот мог его заслонить от любопытных глаз. Взгляд Эйджиро скользнул по их сцепленным рукам, по защитной позе Бакуго, и вместо гнева или насмешки на его обычно веселом лице появилось что-то серьезное и уважительное. — Если ты думаешь… — хотел было предупредить капитан, но его перебили. — Спасибо! — вдруг крикнул Эйджиро, резко кланяясь так, что шлюпка вновь качнулась. — Ты спас меня, нашу команду и нашего капитана! — Киришима выпрямился, улыбаясь во весь рот, оголяя острые зубы. Он наклонился и сжал руку Изуку в своем грубом захвате, а после притянул капитана в медвежье объятие. Тот хотел было отстраниться, но лишь похлопал его по спине, будто делал одолжение. — Я… я ничего особенного не… — залепетал Мидория. — Наш капитан даже стал спокойнее, впервые вижу его таким, — заметила Мина, улыбаясь во весь рот. — Что… — Кацуки протер лицо ладонью, когда Эйджиро отлип от него, не в силах злиться на их комментарии, но ушные раковины у него горели ярче заката. — Как вы нас нашли? — Нам кое-кто помог! — Киришима сиял. — Расскажем позже, сейчас нужно уходить. Лодка колыхалась у берега. Бакуго перешагнул за борт, развернулся, отряхивая влажный песок с сапог, будто это было само собой разумеющимся, и застыл. — Чего торчишь? Тащи сюда свой хвост! — бросил он, но голос сорвался не на крик, а на что-то хриплое, неуверенное. Но Изуку не двигался. Его взгляд метнулся с Кацуки на лодку, где столпилась команда. Он смотрел на Киришиму, на Ашидо, на Каминари, на их улыбки, которые казались такими искренними… Но сомнения все же одолевали его. Благодарность Эйджиро была искренней, но она была лишь каплей в море потенциальной вражды. Что будет, когда остальные узнают? Когда он окажется заперт на этом корабле из дерева и железа, в окружении тех, кто всю жизнь охотился на него? Или его ждали лишь презрение и постоянный страх, что в любой момент это хрупкое перемирие может рухнуть? Или он посеет раздор между ними? Он ничего из этого не хотел. А потом он перевел взгляд на свои перепончатые пальцы, на шрамы на руках, на отражение в воде, где слишком ясно виднелись заостренные клыки и уши. «Я не такой, как они. Я не знаю, куда мне идти» Ашидо первая поняла, увидев его нерешительность. — Эй, русал! — она перегнулась через борт, привлекая его внимание, — Ты можешь с нами, если хочешь. Капитан точно не позволит тронуть тебя кому-либо, да и тебе многие благодарны, между прочим! Бакуго не сказал ни слова, но глаза говорили вместо тысячи слов. Он просто вытянул руку, приглашая. Его взгляд был твердым, почти приказывающим, все в его позе говорило: «Идем». Но он отплыл назад. — Я… я не могу, — прошептал он, опуская голову. — Это не мой мир. Они… Он не договорил. Неуверенность, страх быть отвергнутым, быть лишним, быть непонятым сковали его. Кацуки не стал уговаривать, его лицо стало мрачным, но он лишь медленно кивнул, опуская руку. Он понял. Слишком много боли, слишком много предательства. Он развернулся, чтобы отдать приказ отплывать, его спина была напряженной и одинокой. — Еще свидимся, Изуку, — не поворачиваясь попрощался он. Остальные молча наблюдали за этим, не в праве вмешиваться. Но их плечи тоже поникли. И в этот последний миг, когда пираты уже взялись за весла, Мидория посмотрел на эту спину. На того, кто, стиснув зубы, был готов отпустить его. Кто, несмотря на все, готов был защитить его перед своей командой. Что-то щелкнуло внутри. Страх перед неизвестностью на корабле оказался слабее страха одиночества и страха потерять это. Эту странную, хрупкую связь, этого упрямого, яростного, невыносимого человека. Мидория, не выдержав, вдруг рванулся вперед, слишком быстро и нетерпеливо, смеясь сквозь внезапные слезы, и впрыгнул в лодку прямо на Бакуго, роняя и придавливая его к деревянным доскам. Кацуки успел только развернуться на его смех, как рухнул на дно лодки вместе с зеленоволосым грузом на груди. — Ты совсем охренел?! — Бакуго вскипел, схватив Изуку за плечи, но глаза широко распахнуты от шока. По его суровому лицу медленно, против его воли, поползла редкая, почти неуловимая улыбка. Мидория невинно заморгал, не пытаясь вырваться, лицо в сантиметре от Бакуго. Капитан покраснел до корней волос, отбрасывая его на сиденье. Остальные хихикнули, но быстро замолкли и отвернулись, стоило капитану бросить на них испепеляющий взгляд. — Чего уставились? Гребите! На корабль! Шлюпка подплыла к фрегату — кораблю, который команда успела полностью отремонтировать за время поисков. Мидория сжал пальцы Кацуки так сильно, что тот хмыкнул: — Расслабься, никто тебя не съест. Не позволю. Но даже он напрягся, когда на палубе начали собираться моряки. Бакуго первым взобрался на палубу, развернулся и протянул руку Изуку, помогая взобраться и беря его на свои руки. — Не урони меня, — пробормотал русал, цепляясь за его шею. Его взгляд скользнул по борту корабля, где столпились пираты. Их лица были разными – от радостных до настороженных. От полных сомнения, недоверия и старой, глубоко укоренившейся ненависти к его виду до заинтересованных. На палубе воцарилась мертвая тишина. Команда уставилась на них – на мокрого капитана, на русалку. — Капитан!… это же… — Русал, да, — рявкнул Бакуго, — И если у кого-то есть проблемы — можете сразу прыгать за борт. — Э-э… — начал Тодороки, но тут раздался резкий смех. — Ну конечно! — Сэро вышел вперед, скрестив руки. — Мы тут столько дней рыскаем по морю, а капитан обзавелся хвостатой подружкой! Кацуки предупреждающе зарычал: — Ты… — Он просто шутит, — перебил Киришима, хлопнув Сэро по плечу. — Мы все рады, что ты жив, капитан. Но не все разделяли его энтузиазм. Тишину, последовавшую за словами Киришимы, взорвал хриплый, пропитанный ненавистью голос старого боцмана с лицом, изборозжденным шрамами. — Значит, так. Ты пропал на неделю, вернулся с русалкой, и теперь мы должны… что, кормить его рыбой и слушать его песенки? — Он же русал, — присоединился другой, постарше, с седой щетиной и пустым рукавом, приколотым к плечу, бросая грозный взгляд на Изуку. — Они топят корабли! Он, что, и тебя уже своими чарами опутал, капитан? Или ты забыл, зачем мы охотимся на них? Напряжение вернулось, густое и едкое, как пороховой дым. Молодые матросы, что сначала радовались возвращению капитана, занервничали, глядя то на старших, то на непроницаемого капитана, но не могли возразить. — Этот русал спас всех нас, — резко парировал Киришима. — Если бы не он, неизвестно скольких пришлось бы оплакивать! — А сколько уже наших погибло от их сородичей?! — вскрикнул кто-то с толпы. — А моего брата кто вернет?! Следом за ними заворчали и другие. Старая ненависть, подогретая страхом и суевериями, всплыла наружу. Изуку съежился, но Бакуго прижал его ближе к себе и вдруг заговорил: — Он спас жизнь моему первому помощнику. Он спас наш корабль от шторма. Он остался со мной и помог выжить, когда вы все были бог знает где. Так что пока я капитан на этом судне, то и решения принимаю я. И если я говорю, что он под моей защитой, это значит, что тот, кто тронет его, ответит лично мне. Кто-то еще хочет высказаться? — он не кричал. Но в его тихом, обжигающем хладом тоне было нечто, что заставило даже самых старых и озлобленных морских волков потупить взгляд и отступить. Они видели в его глазах не просто упрямство. Они видели новую, непоколебимую решимость, и спорить с ней сейчас было себе дороже. Боцман что-то буркнул себе под нос и отошел, плюнув за борт. Однорукий пират мрачно уставился на землю. Даже самые недовольные опустили глаза, не в силах спорить с фактами и с холодной яростью своего капитана. Вызов был принят и подавлен. Но Мидория понимал, что это была лишь отсрочка. Доверие еще нужно было заслужить, и путь к нему лежал через множество таких вот скептических, ненавидящих взглядов и споров. Капитан фыркнул, унося русала к себе. Каюта Кацуки была тесной, особенно с просторной бадьей, заполненной морской водой, кто-то, вероятно, все тот же догадливый Киришима, уже позаботился о том, чтобы у Изуку были условия. Переодевшись в сухую одежду, блондин уселся на кровать, рядом с Мидорией. — Ты… правда готов к этому? — Изуку подплыл к краю бочки и аккуратно провел пальцами по шрамам на руке Бакуго — новым и старым. — Они ведь никогда не примут меня. Кацуки вдруг поймал его ладонь в свою: — Мне плевать, если будет так. — Но твоя команда… — Ты – теперь моя команда тоже. Изуку замер, потом прижался лбом к его предплечью. За стеной слышался смех Каминари, ворчание недовольных пиратов… и бесконечный шепот волн.