Шторм, изменивший все

Надежда, что они наткнутся на капитана в бескрайнем море, таяла с каждой пройденной милей. Эйфория от спасения сменилась тяжелым, трезвым осознанием: искать вслепую – все равно что пытаться вычерпать океан кружкой. Киришима собрал у себя в каюте Мину, Сэро, Каминари и пару старых морских волков, чьи лица были испещрены морщинами. Перед ними на столе лежала промокшая, но все еще читаемая карта этой местности. — Мы не можем просто плыть, куда глаза глядят, — Эйджиро обвел взглядом собравшихся. Его лицо было серьезным. — Нужен план. Нужно думать, как он. «Он» – это слово висело в воздухе, не требуя пояснений. — Шторм шел с северо-запада, — хриплым голосом начал один из стариков, тыкая корявым пальцем в карту. — Течение здесь, у рифов, сильное, идет на юго-восток. Если его не утянуло ко дну сразу… — он многозначительно хмыкнул, —…то могло понести вот этим путем. — его палец пополз по карте, огибая два небольших острова – остров Обломков и остров Туманов. Ближайшие суши. — Остров Обломков – необитаем, — добавила Мина, внимательно изучая карту. Ее розовые волосы были собраны в беспорядочный пучок. — Но там есть пресные источники воды, поэтому шанс выжить есть. Остров Туманов… там есть рыбацкая деревушка. — А если его пронесло мимо? — мрачно спросил Сэро, скрестив руки на груди. — Тогда его могло унести в открытый океан. И все. — Тогда мы ищем до последнего, — твердо сказал Киришима. В его глазах не было места сомнениям. — Но сначала проверяем острова. Это логично. Он посмотрел на Дэнки, который молча, с необычной для него серьезностью, что-то чертил на клочке бумаги, рассчитывая примерную скорость течения. — Каминари? Есть мысли? — Д-да, — тот вздрогнул. — Если исходить из того, что шторм длился около трех часов… и течение… то до острова Обломков могло донести за… за один или два дня. Если он держался на плаву. — Значит, он наш первый пункт, — заключил Эйджиро. Он провел пальцем по маршруту на карте. — Держим курс на юго-восток. К Острову Обломков. Все глаза на воду и на горизонт. Решение принесло странное облегчение, слепая паника сменилась конкретной, пусть и трудной, задачей. У них был план, пусть и построенный больше на догадках и надеждах, но это было лучше, чем ничего. Когда все разошлись готовить корабль к долгому плаванию, Киришима остался один. Он смотрел на извилистую линию, ведущую к крошечной точке на карте. «Выживи, Кацуки», — мысленно повторил он свою мольбу. И впервые за долгое время он почувствовал не просто отчаянную надежду, а холодную, стальную уверенность охотника, взявшего верный след. Плавание до острова Обломков заняло бы больше дня даже на исправном корабле. На покореженном «Взрыве» это обещало быть настоящим испытанием в несколько дней. Но команда, воодушевленная четкой целью, работала не покладая рук, подгоняемая мыслью: «Капитан вернется и устроит нам ад, если найдет корабль в таком виде». Но море всегда подкидывает сюрпризы. Солнце первым днем их пути палило немилосердно, на палубе пахло влажной древесиной, соленой водой и тревогой. Киришима стоял у пустой бочки, из которой лишь капала на пол последняя драгоценная влага. Рядом Мина с мрачным видом пересчитывала мешки с пропитанными соленой водой сухарями. — Итого, — ее голос был безрадостным, — питьевая вода на исходе. Сухари еще есть, но половина покрылась плесенью. Вяленого мяса на три дня, если выдавать по минимуму. Рыбу после шторма днем с огнем не сыщешь, сети пусты. Из группы матросов, сидевших в тени сломанной шлюпки, послышался ропот. Крупный пират подал голос: — Эй, Киришима! Или как тебя теперь? Капитан-заместитель? Мы что, на одной воде сидеть будем? — недовольно спросил он. — Рацион введен для всех. И для меня в том числе. Вода – по кружке в день. Еда – по пайку утром и вечером. — Это для кроликов, а не для пиратов! — возмутился тот, поднимаясь. — Капитан Бакуго такого бы не допустил! — Капитан Бакуго, — рыкнул Киришима, и в его глазах вспыхнул огонь, — прежде всего навел бы здесь порядок! А тебя за подобные речи отправил бы чистить гальюн до конца плавания! Пайки будут равные. Кто не согласен – может попытаться поймать рыбу. Всем остальным работать! Его вспышка заставила недовольного пирата пробурчать что-то невнятное и отступить. Но напряжение в воздухе не исчезло. Позже, когда солнце село, Ашидо подошла к Киришиме, который смотрел на звезды, пытаясь свериться с картой. — Эй, Колючка, — она протянула ему его кружку с водой и половину своей порции сухаря. — Держи, тебе нужнее. — Мина, я не могу… — Можешь, — она перебила его, сунув еду ему в руку. — Если ты упадешь от голода, они разорвут друг друга за последнюю плесень. Ты должен держаться. Ради него и ради нас. Эйджиро взглянул на нее, устало кивнул и принял скромный паек. Их пальцы снова встретились, и на этот раз он задержал руку на секунду дольше. — Спасибо. Ночью второго дня их плавания небо затянуло сплошной пеленой туч. Звезд не было видно, и «Взрыв» плыл практически вслепую. На мостике разгорелся спор. — Я тебе говорю, нас сносит к югу! — горячился один из старых штурманов. — Чувствую я по воде! Нам нужно править левее! — Чушь! — парировал Каминари, размахивая своими расчетами, сделанными на мокром пергаменте. — По моим вычислениям, мы уже должны были увидеть берег острова! Нас, может, вообще пронесло мимо! — Твои вычисления – бред! — фыркнул тот. — Я в море тридцать лет, щенок! — А я быстрее считаю! — не сдавался Дэнки. — Хватит, — голос Тодороки, прозвучавший спокойно и четко, разрезал спор. Он подошел к борту и несколько минут молча смотрел на воду, на направление волн, на редкие водоросли. — Оба вы частично правы. Течение действительно южное. Но его сила ослабевает. Каминари, твои расчеты могли быть верны на старте, но мы не учли изменение ветра ночью. Все смотрели на него. Шото повернулся к Киришиме. — Я предлагаю продолжать движение на юго-восток еще полдня. Если мы не увидим признаков земли, значит, остров остался к северу от нас. Тогда развернемся. Киришима смотрел на спорщиков, потом на бескрайнее серое море. Принять решение было невыносимо тяжело, каждый неверный шаг мог отдалить их от Бакуго. — Ладно, — тяжело выдохнул он. — Полдня. По курсу Тодороки. А потом… потом решим. Он чувствовал их взгляды, полные сомнения, страха, но и ожидания. От его решения теперь зависела не только жизнь капитана, но и судьба всего экипажа. Если не найдут сушу, то не смогут ни капитана отыскать, ни пополнить запасы еды и воды. Эта тяжесть выбора была почти неподъемной, но отступать было нельзя. Прошло уже еще несколько часов, а напряжение только нарастало. Киришима стоял у штурвала, вцепившись в него так, будто это был единственный якорь в бушующем море проблем. Он почти не спал, его глаза покраснели и ввалились от усталости. Еда, которую ему удавалось проглотить, казалась безвкусной пылью. Он отдавал приказы, проверял снасти, пытался сверяться с картами при свете фонаря. Но мир начал плыть перед глазами. Звуки – скрип дерева, шум волн, голоса команды – сливались в один оглушительный гул. В какой-то момент его колени вдруг подкосились, и он едва удержался, тяжело оперевшись на штурвал. Перед глазами поплыли темные пятна. Это мгновение слабости не ускользнуло от зоркого взгляда Мины. Она как раз помогала Сэро укреплять ослабевший вант и, бросив взгляд на мостик, замерла. Она видела, как его мощное тело на секунду дрогнуло, как он закрыл глаза, пытаясь перевести дух. — Хватит, — прошептала она себе. Не говоря ни слова, она бросила веревку, с которой возилась, и решительно направилась к мостику. Поднявшись по трапу, она подошла к нему сзади. — Эйджиро, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. — Смена караула. — Я в порядке, Мина. Нужно держать курс… — Киришима вздрогнул, пытаясь выпрямиться и сделать вид, что все в порядке. — Курс сейчас пролегает прямиком в твою койку, — она не стала его слушать. Ее руки обхватили его за локоть – ее пальцы, сильные и натруженные, сжали его мускулистое предплечье. — Пошли. Добровольно или нет – выбирай. Он хотел возразить, но его тело не слушалось его. Он был слишком истощен, чтобы сопротивляться. — Ладно, — сдался он хрипло. — Ладно… Она, не отпуская его руки, повела его с мостика, мимо удивленных взглядов пары матросов. Она не обращала на них внимания. Ее главная задача была сейчас отвести его отдохнуть. В каюте Эйджиро было темно и тихо. Мина втолкнула его внутрь, закрыла дверь и заслонила ее собой, словно охраняя его покой от всего мира. — Ложись, — приказала она, указывая на койку. Киришима безропотно рухнул на матрас, издав стон облегчения. Он чувствовал, как каждая мышца кричит от усталости. Ашидо не ушла, она присела на край койки, так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло. В лунном свете, пробивавшемся через иллюминатор, ее лицо казалось мягким, а в глазах светилась тревога, смешанная с нежностью. — Эйджиро, — сказала она уже без оттенка приказа, а тихо, почти ласково. — Ты не можешь тащить все на себе. Мы команда, позволь нам помочь. Позволь мне помочь. Ее рука поднялась, и пальцы легонько, почти невесомо, отодвинули с его лба непослушную прядь красных волос. Прикосновение было прохладным и успокаивающим, невольно заставившие его прикрыть глаза, погружаясь в это мгновение тишины и заботы. — Они все на меня смотрят, — прошептал он, не открывая глаз. — Ждут, что я буду таким же сильным, как он. — Ты и есть сильный, — ее пальцы теперь медленно гладили его виски, снимая напряжение. — Но даже сильным нужен отдых. Спи, я посижу тут. Он хотел возразить, сказать, что ей тоже нужно отдыхать, но слова застряли в горле. Ее присутствие, ее тихое дыхание, нежное прикосновение – все это было самым действенным успокоительным. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул. Ашидо сидела рядом, охраняя его сон. В полумраке каюты она позволила себе улыбнуться, глядя на его спокойное лицо. — Держись, моя скала, — прошептала она. — Мы справимся. Вместе.

---

Утро началось неестественно слишком тихо. Не было слышно привычного на протяжении последних дней ленивого плескания у камней. Не было того самого тихого, ровного дыхания, которое он невольно начал различать за ночь. Он резко поднялся, его взгляд метнулся к тому месту, где обычно нежился на солнце Изуку. На песке был лишь отпечаток хвоста да три ракушки, аккуратно выложенные у потухшего костра, а его излюбленный камень был пуст. Вода у берега – неподвижна и безмолвна. — Херов русал, — ворчал он, вставая, отряхнул песок с брюк, которые скоро превратятся в лохмотья, и вышел к воде. Никого. Он хотел было окликнуть его, но он банально не знал его имени. Эта мысль въелась под кожу, как заноза. Бакуго все время называл его "тварью", "русалом", "рыбьей добычей" и другими синонимами, но никогда не спрашивал, как того зовут. Незачем ведь было. Но теперь… кого звать? — Эй?! Только чайки ответили ему криками. Волны приносили мусор – обломки ракушек, обрывки водорослей, но ни следа изумрудной чешуи, ни намека на тот глупый, надоедливый голос. Капитан сжал нож, продолжая осматривать берег. Не было крови и следов борьбы, значит, ушел сам. Кацуки с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и принялся за утренние дела с преувеличенным энтузиазмом: разжег костер, хотя в этом не было особой необходимости, начал проверять свои скудные запасы, хотя их и так было видно невооруженным глазом. — Отлично, — проворчал он себе под нос, грубо перекладывая ветки. — Наконец-то уплыл, назойливая рыба, — прошептал он себе под нос, пытаясь заглушить странное чувство пустоты, тут же возникшее в груди. Блондин встал, размял затекшие мышцы и с деловым видом принялся за другие дела. Он прошелся по берегу, осматривая свои ловушки для рыбы – все пустые, конечно. — Тишина и спокойствие, — бросил он в пространство, но его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Он сел на импровизированный стул в виде бревна и принялся точить нож о камень, с ожесточением вдавливая лезвие в шершавую поверхность. Скрип стали был единственным звуком, нарушающим покой. Надо будет, то вернется. Но солнце поднялось до зенита, а русала все не было. Он встал, с раздражением отшвырнул нож в песок и прошелся по всем местам еще раз, на этот раз уже не делая вид, что занят делом. Но Кацуки точно никому не признается, что обежал весь берег острова, заглянул в пещеру неподалеку и проверил камни, где тот дурачился с крабами. Ничего. Только ветер да шум прибоя «Если он уплыл — значит, так и надо. Если его забрали — это не моя проблема. Если он…» Какие еще причины могут быть? Внутри капитана начало копошиться неприятное, навязчивое чувство, которое он пытался игнорировать. Он яростно рубил деревья, искал фрукты, чинил свой порванный плащ, снова пытался заточить кортик о камень, но его взгляд раз за разом самопроизвольно возвращался к пустой глади воды. Кацуки успел смастерить удочку из подручных средств, стараясь не питать ложных надежд, что русал вернется. А это означало, что нужно было рыбачить без чужой помощи. Но рыба не клевала, не то чтобы совсем – пару раз что-то лениво дергало леску, но стоило Бакуго подсечь, как добыча срывалась с крючка. Как будто море издевалось. — Да что, сука, сегодня за день такой?! — он швырнул удочку в песок, проклиная весь мир. В голову вновь полезли дурацкие мысли, куда мог пропасть зеленоволосый: «Акулы? Открылась рана и он утонул? Блять, как он мог утонуть, если он рыба… Или… или он все-таки поплыл к своей стае, несмотря на все, и те…» Он оборвал свою мысль, не решившись закончить. К закату капитан ощутил что-то колючее под ребрами. Беспокойство. Сейчас тишина была неправильной. Без сонного бормотания Мидории, без его глупых вопросов, без шуршания водорослей, которыми тот укутывался по ночам, без его пения. Просто пустота. И это бесило. Он не хочет признавать, но он привык к его присутствию. К этому иногда тихому, немного раздражающему, но постоянному фону. К тому, что он не один на этом проклятом острове. А теперь он был один, и это одиночество вдруг показалось ему куда более невыносимым, чем общество того, кого он считал своим врагом. День подходил к концу, остров погружался в густую, бархатную тьму. Бакуго, измученный бесполезными поисками и гложущей тревогой, уже собирался завалиться спать, смирившись с одиночеством. Кацуки ворочался, пинал одеяло из листьев – то самое, которое русал когда-то сплел ему «чтоб не простудился». Живот ныл от голода, а горло горело от невысказанных слов. — Чтоб тебя… — прошипел он в темноту, но не договорил. Потому что вдруг раздался всплеск, до боли знакомый. Мидория появился только сейчас, ночью, выползая из воды с неестественной медлительностью. Он вскочил, не думая, и побежал к воде. — Где ты шлялся, морской черт? — рявкнул Кацуки, в котором смешались облегчение и злость. — Я уже думал, акулы тебя… Изуку лишь молча покачал головой. Он не поднял глаз, волоча хвост по мокрому песку, и опустился на свое обычное место на мелководье. Он свернулся калачиком, отвернувшись к морю, всем видом показывая, что разговоров не желает. — Эй, я с тобой разговариваю! — капитан сделал шаг к воде, но потом остановился. Что-то в позе русала было неестественным. — Что с тобой? — Устал, — прозвучал тихий, приглушенный ответ. — Просто… устал. Оставь меня. Голос его был безжизненным, плоским. Бакуго нахмурился. Он привык к его любопытству, к его тихой настойчивости, даже к его глупой вере в хорошее. Эта апатия была пугающей. Но капитан был слишком измотан сам, чтобы копать глубже, главное, что тот был жив. — Ладно, как хочешь, — буркнул он, отворачиваясь. Он ушел к своему костру, оставив Мидорию в одиночестве. Густая тень от пальм и непроглядная ночь скрыли главное – темное, расползающееся пятно на боку русала, чуть ниже ребер, и торчащий из него, почти невидимый в темноте, обломок гарпунного наконечника. Как только шаги Бакуго затихли, Изуку сжал зубы от боли, а его дрожащие пальцы нащупали холодный, зазубренный металл, впившийся в плоть. Он попытался ухватиться за него, вытащить, но острая, рвущая боль заставила его застонать и отдернуть руку. Он ослабел, потерял слишком много крови, чувствуя, как отчаяние накатывает на него с новой силой. Он не мог позвать на помощь. Но остаться в одиночестве с этой раной… это был смертный приговор. Он закрыл глаза, прижавшись лбом к прохладному песку, и замер, пытаясь загнать внутрь рвущийся стон боли. Эту рану он получил по своей же глупости, опять. Этим утром одна мысль не давала Мидории покоя – Каччан, несмотря на всю свою грубость, не должен был томиться здесь, вдали от своей команды, от тех, кто был ему верен. Это было несправедливо. Пока капитан спал, Изуку тихо уплыл, решив обыскать горизонт в надежде увидеть знакомые черно-оранжевые паруса. Удача, казалось, улыбнулась ему почти сразу. На горизонте он заметил корабль, но по мере приближения сердце его упало. Очертания были чужими, на парусе красовалось неизвестное ему устрашающее знамя. Это были не люди Бакуго. Он попытался уйти на глубину, но было уже поздно, за ним последовала бешеная охота. Гарпуны, словно жалящие осы, впивались в воду вокруг него. Один из них, острый и безжалостный, нашедший свою цель, зацепился за его бок, чуть ниже ребер. Мидория рванулся, вырвав древко, но зазубренный наконечник остался внутри, разрывая плоть при каждом движении. Чудом ему удалось оторваться и уплыть подальше, оставив охотников с ничем. Он еле как приплыл назад, на остров, истекая кровью, с холодной сталью в боку и с горьким осознанием, что его попытка помочь обернулась новой бедой. Тем временем Бакуго ворочался у своего костра. Его мозг, привыкший улавливать малейшие изменения в обстановке, даже во сне, уловил звук – приглушенный, подавленный стон. Он мгновенно проснулся, взгляд метнулся к воде. Русал лежал на боку, его тело было напряжено в неестественной позе, а из горла вырывались тихие, сдавленные звуки боли. — Эй! — Бакуго сорвался с места и зашагал к воде. — Ты чего там квохчешь? Изуку вздрогнул и попытался принять более беззаботную позу, но судорога боли скривила его лицо. — Ничего… — выдохнул он, его голос был хриплым и слабым, — просто… старая рана потревожилась. Не впервой. Само пройдет, — он махнул рукой, пытаясь отвертеться от вопросов, но движение далось ему такой ценой, что он едва не вскрикнул. Он прижал ладонь к боку, стараясь скрыть дрожь. Бакуго замер на кромке воды, вглядываясь в темноту. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком много боли в том голосе. Это была не просто усталость, это было что-то другое. — Какую еще старую рану? — его голос прозвучал резко, с подозрением. — Покажи. — Не надо, — быстро ответил Мидория, отползая чуть дальше. — Не стоит внимания. Иди спи. Но Кацуки уже не слушал. Он видел, видел неестественную скованность, защитный жест руки, прижатой к телу, и тот самый, едва уловимый в лунном свете, оттенок страдания на его лице. Капитан упрямо сделал шаг в воду, его лицо озарилось холодной решимостью. — Я сказал, покажи. Вода ледяными иглами обожгла голени Бакуго, но он не остановился. Его взгляд был прикован к Изуку, который, видя его решимость, попытался отползти еще дальше, но слабость и боль сковали его движения. — Отстань… — просипел Изуку, его голос сорвался на полуслове, когда Кацуки грубо схватил его за запястье и отдернул руку, прижатую к боку. И тогда капитан увидел. В тусклом свете луны темное пятно на бледной коже. И неестественную, зловещую выпуклость, из которой торчал крошечный, но знакомый до жути кусочек зазубренного металла. Вся кровь отхлынула от лица Бакуго. — Гарпун… — его голос прозвучал глухо. — Ты… Ты попал под атаку? Кто? — Другие пираты, — Мидория слабо улыбнулся. — Но я… их запутал, они не найдут тебя. Я думал, это твоя команда. Бакуго впервые почувствовал, как у него дрожат пальцы от паники. Он действовал быстро и резко: разорвал подол своей рубахи на длинные полосы, опустился на колени в воду перед Изуку и, не говоря ни слова, прижал сложенную ткань к ране, пытаясь остановить кровь. — Держись, — его приказ прозвучал тихо, но не терпящим возражений. Его пальцы, обычно такие грубые, сейчас работали с четкой, хирургической точностью. — Его нужно вытаскивать. Мидория, побелевший от потери крови, лишь слабо кивнул. Он смотрел на Кацуки широко раскрытыми глазами, в которых смешались боль, страх и невероятное удивление. Он ожидал гнева, насмешек, чего угодно, но не этого. Не этой сосредоточенной, молчаливой помощи. Каждый вдох отдавался огнем в боку, где торчал обломок. Ржавое железо, клеймо пиратов, не бакуговское, но такое же смертоносное. Кровь. Ее было слишком много. — Почему? — выдохнул Мидория, не в силах сдержать вопрос. — Заткнись и не двигайся, — отрезал он. — Разборки будут потом. Сначала нужно не дать тебе истечь кровью, болван. Но в его голосе уже не было ни капли прежней ярости. Была лишь холодная, стальная решимость и странное, новое для него чувство – ответственность за того, кто оказался здесь, на краю гибели, по его вине. Гарпун торчал из ребер русала, металл уже почернел от крови, если не вытащить сейчас, то рана загниет. Кацуки попытался ухватиться за обломанное древко, и Изуку взвыл, его тело выгнулось дугой. — Не дергайся, черт тебя…! Но он не мог не дергаться. Это была агония. Бакуго разжал пальцы и отдернул руку. — Слушай меня. Если сдохнешь, то я выловлю твой труп и продам по кускам, — он грубо сунул древко от топора между его острых зубов, чтобы тот ненароком не откусил себе язык. Повязка быстро пропитывалась темно-багровым, но давление хоть как-то сдерживало поток. Бакуго работал молча, сжав губы в тонкую белую полоску. Его мозг лихорадочно работал, отбрасывая эмоции, оставляя только чистый расчет. — Слушай сюда, — его голос прозвучал резко, заставляя Изуку встрепенуться. — Он засел глубоко. Если его рвануть как попало, порвешь все внутри. Мидория, бледный как полотно, лишь кивнул, не в силах вымолвить и слова. — Нужно… — Бакуго замолчал, его взгляд упал на свой кортик, лежавший на песке у костра. Лезвие было острым как бритва, но… — Черт. Нужен крюк. Или что-то, чтобы зацепить и вытащить. Его глаза метнулись по берегу, выискивая что-то, что могло бы сгодиться. Пусто. Только песок, камни, ракушки. И тут его взгляд упал на Мидорию. На его руки, а точнее, на его длинные, острые, слегка изогнутые когти, которые он точил о камни по утрам. Капитан схватил его за запястье, поднеся руку к свету. Изуку вздрогнул от неожиданности. — Что ты… — Твои когти, — просипел Бакуго, его глаза горели алым огнем решимости. — Они прочные? Ты можешь ими управлять? Сжать, чтобы получился крюк? Изуку смотрел на него с немым непониманием, но потом до него дошло. Ужас мелькнул в его глазах. — Я… я не знаю… — Теперь время узнать! — рявкнул Кацуки, сжимая его запястье. — Это единственный шанс. Ты должен попробовать. Зацепи и тащи. Медленно. Плавно. Понимаешь? Это было безумием. Рисковать жизнью русала, доверяя его же неопытным рукам сделать ювелирную работу. Но другого выхода не было. — Давай, — его голос был низким и властным, не оставляющим места для паники. — Сосредоточься. Только на этом. Забудь про боль. Изуку, дрожа, кивнул. Он закрыл глаза, сделав глубокий вдох, и медленно, очень медленно, погрузил длинные острые когти в рану. Кацуки чувствовал, как все его тело напряжено как струна. Внезапно русал издал сдавленный стон. — Цепляй! — скомандовал блондин, не давая ему замешкаться. Раздался тихий, влажный, отвратительный звук. Мидория, стиснув зубы до хруста древка топора, медленно, миллиметр за миллиметром, стал вытягивать свою руку. На его когтях, цепко зацепившись за зазубрины, показался окровавленный, уродливый обломок гарпуна. Бакуго не дышал. Он видел, как рана начинает кровоточить с новой силой. Как только наконечник вышел наружу, Изуку с тихим стоном рухнул на спину, его рука безвольно упала в воду. Он лежал, тяжело дыша, на грани потери сознания. Кацуки молча, с невероятной для него скоростью, наложил новую, давящую повязку, стараясь остановить кровотечение. Его руки были все полностью в крови, в крови того, кого он чуть не убил и кого сейчас спасал. Он отбросил окровавленный обломок гарпуна подальше в сторону и уставился на него, потом на Изуку. — Гребаный герой, — прошипел он в тишину ночи, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение и похвалу. Он даже не заорал, когда Мидория вцепился ему в руку так, что кровь выступила из-под ногтей. — Все. Все, уже… — попытался успокоить его, не обращая внимания на боль в предплечье. Алая лужица быстро расползалась вокруг Изуку, окрашивая воду в розовый цвет. Давящая повязка помогала, но ненадолго – рана была слишком глубокой и серьезной. Бакуго понимал, что если кровь не остановить, все его усилия будут напрасны. Его взгляд метнулся по темному берегу. Память, выточенная годами выживания в самых суровых условиях, заработала с бешеной скоростью. Он вспомнил. Вглубь острова, у подножия скал, где тек небольшой ручей, он видел заросли темно-зеленых растений с мелкими, похожими на звезды, цветами. Старая, полузабытые знания от корабельного лекаря, которого он когда-то заставил учить себя азам медицины под страхом смерти, всплыла в сознании: «Кровоостанавливающее… вяжущее…» Не раздумывая, Кацуки рванул с места. Он бежал по песку, потом по колючему кустарнику, не чувствуя ни усталости, ни царапин. Он нашел тот ручей, нашел эти растения. Его пальцы, грубые и сильные, быстро нащипали охапку листьев и цветов. Он вернулся так же стремительно, как и ушел. Изуку лежал в том же положении, бледный, как смерть. Бакуго опустился на колени рядом с ним, быстро разжевал горсть листьев в однородную зеленую кашицу, игнорируя противную горечь на языке – это было все, что он мог сделать без ступки. Осторожно, почти невероятно для его натуры, он раздвинул окровавленную повязку и наложил получившуюся массу прямо на зияющую рану. Он прижал ладонь, создавая давление, и стал ждать, не отрывая взгляда от бледного лица русала. Прошли минуты, показавшиеся вечностью. И тогда он увидел, что алое пятно на повязке перестало расползаться с прежней скоростью. Кровотечение замедлилось, а затем и вовсе сошло на нет, сменившись лишь слабым просачиванием. Кацуки облегченно выдохнул, сам не осознавая, что задерживал дыхание. Он откинулся назад, вытирая окровавленные руки о песок. Он сидел на берегу, глядя на спящего или уже потерявшего сознание русала и на повязку на его боку. Он просто сидел и смотрел на этого глупого, наивного, невероятно храброго русала, который пошел на верную смерть ради того, чтобы вернуть его к своим. И на себя, пирата, который только что использовал свои знания не для того, чтобы калечить, а чтобы спасти. Тишина ночи больше не давила. Она была полна немого вопроса, на который у Кацуки пока не было ответа. Капитан просидел всю ночь, сторожа чужой сон, на случай, если тому станет хуже. Бакуго сидел, прислонившись к пальме, не сводя глаз с Мидории. Русал спал беспокойно, ворочался, вздрагивал, изредка стонал сквозь сон. Раны уже перестали кровоточить, но кожа вокруг них неестественно светилась в лунном свете. — Не бейте… — Мидория завертелся, сжимая песок в кулаках, — Мама… прости… Кацуки напрягся, неосознанно придвинувшись ближе. Луна, вышедшая из облаков, осветила их, и его взгляд скользил по телу русала, выхватывая в лунном свете то, чего он раньше не замечал или не хотел замечать: множество старых неровных рубцов по всему телу, следы от зубов акулы на плече, ожог в форме сети на боку. Десятки тонких, серебристых линий на плечах, спине, руках. Некоторые старые и едва заметные, другие свежие, розовые. И среди них те, что оставил он сам. Следы его безжалостной охоты. — Черт, — он протер лицо ладонью, ощущая как что-то тяжелое ползет по грудине. Вина. Настоящая, острая, как его собственный нож. — Ты бы хоть прилег, — вдруг раздался тихий и хриплый голос. Изуку приоткрыл глаза, смотря на него сквозь влажные ресницы. Его взгляд, мутный от боли и сна, сразу же встретился с пристальным взглядом Кацуки. — Не твоя забота, — бросил Бакуго, но без прежней злости. — Я же говорю — не впервой. Выживу. — Молчи и спи, придурок. Русал слабо улыбнулся. Он лежал на спине, глаза открыты, смотрящие на звезды, такие далекие от морской пучины. Его дыхание выровнялось, когда Бакуго неожиданно прошипел: — Если еще раз попрешься куда-то без меня – привяжу к скале. Понял? Ответом был легкий смешок. — Когда я был маленьким… — Мидория заговорил тихо, словно самому себе, рисуя пальцем на песке, — …меня дразнили за то, что я верил в людей. Бакуго молча ждал продолжения. — Они думали, я перерасту это, но… ты и сам видишь, что нет. Потому и решили наказывать меня. Они считали, что боль… отпугнет меня от людей. Исправит мою… испорченную природу. Этот, — Мидория коснулся ожога на груди, — от «урока». Старейшина прижал меня к гидротермальному источнику, когда я помог пирату на его глазах. Его лицо безмятежно, но с тенью, которую не скрыть. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, но остановить его, казалось, было уже невозможно. Это была исповедь, вырвавшаяся наружу под гнетом лихорадки и чужого, неожиданно внимательного взгляда. — За каждый мой вопрос о людях, за каждую подобранную на берегу человеческую безделушку… — он слабо повел рукой, указывая на старые, тонкие шрамы на своих запястьях и предплечьях, — они использовали острые раковины или… или жалили ядовитыми медузами, чтобы я запомнил боль. Кацуки стиснул зубы, чувствуя, как что-то в груди сжимается в комок. — Зачем ты мне это говоришь? — выдохнул он, не понимая. — Больше некому, — Изуку перевернулся на здоровый бок, глядя ему в лицо. Фраза повисла в воздухе, тяжелая, как якорь. Тишина накрыла их тяжелым покрывалом, нарушаемым лишь шепотом волн и прерывистым дыханием Изуку. Он смотрел куда-то поверх Бакуго, в звезды, словно ища в них ответа. — Ты слышал легенду о русалках, которые становятся людьми? — тихо спросил он, переводя тему. — Чего? — недоверчиво фыркнул капитан. — Говорят… — его голос прозвучал едва слышно, задумчиво, словно он говорил сам с собой, — …если сердце русалки будет разбито от любви к человеку, то она умрет. Но если русалка сильно полюбит человека… по-настоящему, всем сердцем, то море может даровать ей ноги. Но только если чувства взаимны. — Это чушь. И сколько уже русалок отрастили себе ноги? — Ни одной. Это всего лишь сказка. Легенда, которую рассказывают малышам, — Мидория опустил взгляд, его пальцы бессильно провели по песку. — Я не знаю ни одного… ни одного случая, чтобы это произошло на самом деле. — И ты мне это зачем сморозил тогда? — Бакуго скрестил руки, но не ушел. Ноги? Взаимная любовь? Это была нелепая, сентиментальная чепуха. Русал пожал плечами: — Чтобы ты знал. Что если когда-нибудь увидишь русалку на двух ногах… значит, где-то есть человек, который… — Который что? — Который не продал ее на черном рынке, — шутка прозвучала тихо и нелепо, но Бакуго вдруг ощутил укол под ребрами. Как будто нож развернули острием внутрь. Он просто смотрел на Изуку, на этого существо, которое верило в возможность понимания между их мирами, но при этом не верило в счастливый конец даже для своих же сказок. И впервые он задумался не о том, сколько можно выручить за такую диковинку, а о том, каково это – жить с такой верой внутри. С верой, которая обречена на провал с самого начала. Слова Мидории повисли в воздухе, наполненном горькой безнадежностью. Кацуки молчал, его взгляд был прикован к углям догорающего костра, но видел он явно не их. Внезапно он заговорил. Голос его был низким, хриплым, лишенным привычной ярости. Он говорил не Изуку, а в ночь, в самого себя, выворачивая наружу то, что хранил годами: — Моя мать умирает. А я тут сижу, как крыса на проклятом острове! Нужны деньги. Не для таверн и не для шлюх, а на лекарства и на врачей, — капитан скривил губы, будто слова обжигали. — А мой отец… Пауза. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. — Он был обычным торговцем, возил ткани и специи. Не пират и не воин. Однажды его корабль не вернулся. Выбросило на берег обломки и несколько выживших матросов. Они говорили… о песне. О прекрасной песне, что заставила их свернуть с курса прямиком на скалы. А потом… потом русалки просто смеялись, пока те тонули. Просто так. Ни за что. Он закончил. Впервые за долгие годы кто-то услышал эту историю. Не оправдание его жестокости, а ее корень. Глубокая, незаживающая рана, которая питала его ненависть. Мидория не дрогнул, но его глаза стали темнее глубин. — Мой род не обладает магией пения, только исцеляющей кровью, — он медленно подполз, оставляя кровавый след на песке. — А ты? Ты стал пиратом, чтобы спасти мать? Или чтобы отомстить? Бакуго закрыл лицо руками, задумавшись: — Я не знаю. И то, и другое. Ветер стих, будто сам океан затаил дыхание. Мидория не шелохнулся, но в его глазах вдруг вспыхнула решимость, которая заставила пирата насторожиться. Изуку сказал это так просто, будто предлагал разделить улов: — Продай меня. Кацуки поднял голову, не веря своим ушам. Он замер, будто его ударили обухом по голове. Даже волны, казалось, перестали шуметь. — Что? — его голос прозвучал неестественно тихо и неверяще. — Продай меня на этом черном рынке, — повторил Изуку, его голос был ровным, но в нем слышалась стальная решимость. — Получи свои деньги и спаси свою мать. Пусть… пусть хоть какая-то польза от меня будет. Лучше так, чем быть никому не нужным изгоем здесь или там. Он предлагал себя в жертву. Не из страха, не по принуждению. Он решил, что так его жизнь может хоть что-то исправить. Бакуго смотрел на него, и внутри него все перевернулось. Вся его ненависть, вся его ярость, все его мировоззрение рухнуло в одно мгновение, разбившись об эту простую, ужасающую жертвенность. Тишина, последовавшая за предложением Мидории, была гнетущей. Казалось, само море затаило дыхание в ожидании. А потом Кацуки взорвался. Он резко вскочил на ноги, с такой силой, что песок полетел из-под его сапог. Его лицо, секунду назад было задумчивым и уязвимым, исказилось чистейшей, бешеной яростью. — Заткнись! — его рев был таким оглушительным, что Изуку инстинктивно отпрянул, широко раскрыв глаза от шока. — Заткнись со своими глупыми и бессмысленными жертвами! Он сделал резкий шаг к воде, его палец был направлен на русала, как клинок. — Ты думаешь, я теперь буду обязан тебе?! Что я стану каким-то чертовым должником?! Думаешь, я возьму твою жалкую шкуру, как подачку, и буду жить дальше, как ни в чем не бывало? Ты хоть знаешь, что тебя там будет ждать? Мидория смотрел на него в полном недоумении, его губы беззвучно шевелились. Он не понимал. Он предложил добровольно сдаться, так почему капитан так зол? — Неважно, если это поможет тебе. Я все обдумал. За меня дадут много денег, этого хватит на лекарства для твоей матери. А мне… — он попытался улыбнуться, но получилось криво, — все равно некуда возвращаться. — Я не буду тебя продавать! — Тогда зачем ты меня ловил?! — впервые закричал Изуку, — Ты же мечтал… — Я мечтал не об этом! Тишина. Он задышал тяжело, его грудь ходила ходуном, словно он только что провел бой, а не просто стоял на берегу. — Почему ты отказываешься? Бакуго, отвернувшись, не ответил. Не смог. Он сам не понимал себя. Он стоял спиной к нему, плечи напряжены, как перед боем. Изуку вдруг дотянулся до его руки, аккуратно касаясь. — Каччан, — этот дурацкий вариант имени, который Кацуки пытался ненавидеть, но не выходило. — Ты просто конченный идиот. Ты… — его голос дрогнул. — Убирайся к черту со своим идиотским предложением, — прошипел он уже тише, но с не меньшей яростью. — Я не приму этого. Понял? НИКОГДА. Мидория сидел в воде, совершенно сбитый с толку. Он видел гнев, но не понимал его причину, он видел, как дрожат руки капитана, и слышал, как сбивается его дыхание. Это была не та ярость, что направлена вовне. Это была ярость, обращенная внутрь себя. И это пугало его больше всего. — Ты действительно не понимаешь, да? — его голос прозвучал тише, хрипло, почти с издевкой, но в ней не было злобы к Изуку. Она была направлена на ситуацию, на абсурдность всего этого. — Нет, не понимаю. Ты чуть не поймал меня столько раз… — его голос стал громче, в нем зазвучала отчаянная, искренняя потребность понять. — Если ты не хотел продавать меня, то зачем…? — Все должно было быть просто, — прошипел он уже тише, с ноткой чего-то, что звучало подозрительно похоже на отчаяние. — Ты – монстр. Я – охотник. Все. Я ловлю тебя, потому что ты должен быть пойман. Потому что так должно быть. Его голос сорвался. — А ты… ты все испортил. Своими глупыми глазами. Своей помощью, своими… вопросами. Своим… — он мотнул головой в сторону раны Изуку, —…этим. Ты не должен был быть таким! Вот она, голая, неприкрытая правда. Он охотился не только ради денег, не только ради мести. Он охотился также для того, чтобы доказать что-то самому себе. Чтобы подтвердить свою картину мира, где все просто и понятно. Где есть враги, которых нужно уничтожить, и нет места сомнениям, жалости или этому дурацкому, необъяснимому чувству, что сейчас сжимало его грудь. — Так ты ловил меня… — тихо начал он, — потому что я был… неудобным? Потому что я не вписывался в твой мир? Бакуго не ответил. Он просто стоял, тяжело дыша, и его молчание было красноречивее любых слов. Он не мог больше этого выносить, этого взгляда, этой тихой правды, этого сочувствия, которое жгло его сильнее любой ненависти. Он резко развернулся и зашагал прочь от воды, вглубь острова, в спасительную, непроглядную темноту леса. Он не бежал, его шаги были тяжелыми и громкими, но каждый из них кричал об одном – бегстве. Он не мог сразиться с этим. Не мог сразиться с тем, что видел в глазах русала. Единственное, что ему оставалось это уйти, оставить этого неудобного, разбивающего все его представления о мире бывшего пленника одного на берегу, вместе с той правдой, которую он так не хотел признавать.