Шторм, изменивший все

Мрачное утро застало Эйджиро в странном состоянии полусна, он почувствовал тепло и легкий вес у своего бока. Открыв глаза, он увидел ее. Мина, свалившаяся от изнеможения, сидела на полу, склонившись головой на его койку, прямо рядом с его плечом. Ее розовые волосы растрепались, а на лице застыло выражение безмятежного покоя. Одна ее рука бессознательно сжимала край его жилета, словно даже во сне она боялась, что он исчезнет, как исчез Бакуго. Он не стал ее будить. Просто лежал и смотрел, как первые солнечные лучи пробиваются сквозь тучи и играют в ее волосах. В этой тихой привязанности, в этом простом желании стеречь его сон, была такая искренность, от которой сжалось сердце. Его усталость никуда не делась, тревога за Кацуки грызла изнутри, но в этот миг, глядя на спящую Мину, Эйджиро почувствовал, что он не один. И это придавало сил сражаться дальше. Ашидо проснулась следом и, обнаружив себя на полу в чужой каюте, смущенно отскочила, как ошпаренная. — А-а! Эйджиро! Я просто… хотела убедиться, что ты спишь и сама, видимо, отключилась… — она залепетала, поправляя волосы. Он встал, потянулся, чувствуя, как мышцы ноют, но разум уже был яснее. На его уставшем лице появилась первая за последние сутки слабая, но искренняя улыбка. — Спасибо, Мина. Я… я это ценю. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Каминари. — Эй, Киришима! Ты как? — его взгляд скользнул с Эйджиро на Ашидо, смущенную, и на его лице промелькнула ухмылка. Но сейчас было не до подколов. — Команда в сборе. Ждет указаний. На палубе пираты, хоть и измотанные, смотрели на Киришиму с ожиданием. Тодороки молча кивнул ему, демонстрируя поддержку. План, придуманный ими вчера, пора было рассказать остальным. — Мы не можем обыскать все море, но мы знаем течения. К северо-востоку отсюда лежит остров Обломков. Все, что уносит в этом секторе, рано или поздно прибивает туда. — Там опасно, — мрачно заметил один из пиратов. — Знаю, — кивнул Киришима. — Но если капитан выжил, то его прибьет именно туда. Мы обязаны проверить. — А если его там нет? — тихо, почти боясь произнести это вслух, спросил молодой матрос. Эйджиро посмотрел на него, и в его глазах горел знакомый всем огонь, тот самый, что зажигал в них Бакуго. — Тогда мы будем искать дальше, пока не найдем. Капитан Бакуго не бросил бы ни одного из нас, и мы его не бросим. Все понятно? По рядам прошел одобрительный гул. — Поднимайте якорь, мы продолжаем путь к острову! Весь день «Взрыв», все еще скрипя и постанывая, шел на всех парусах, которые удалось починить. Киришима не отходил от штурвала, вглядываясь в горизонт. К вечеру показался темный, неровный силуэт острова, напоминавший гигантское кладбище кораблей – остовы судов торчали из воды и лежали на берегу, как скелеты чудовищ. Воздух наполнился жуткими криками тропических птиц и скрипом старых кораблей, медленно разлагающихся на берегу. Каминари, забравшись на рею, крикнул вниз: — Близко не подплыть, слишком опасно! — Приготовить шлюпки! — скомандовал он. — Высаживаемся на рассвете. Будем обыскивать каждый сантиметр. Он посмотрел на темнеющий, негостеприимный остров. Где-то там мог быть его капитан. Его друг. С наступлением темноты «Взрыв» бросил якорь на безопасном расстоянии от коварных рифов, окружавших остров. Высадиться в кромешной тьме было бы опасно, но и бездействие съедало изнутри. Вдруг его мысли прервал громкий звук урчащего живота. Он обернулся и увидел, что Каминари смущенно потер живот. — Сорян… — неловко пробормотал тот. Его собственный желудок предательски скрутило от голода, напоминая, что запасы провизии, и без того скудные после долгого плавания, были почти полностью испорчены соленой водой во время шторма. Команда последние дни питалась впроголодь, вылавливая редкую рыбу и деля последние сухари. А впереди их ждала высадка на опасный остров, где понадобятся все силы на поиски. Дэнки подошел к нему. — Эй, Киришима! Мы с Сэро и парочкой ребят хотим сгонять на берег. Посмотрим, нельзя ли там найти хоть какой-то провизии. Фруктов, кокосов… чего угодно. Может, там есть пресная вода. — Вы уверены? Ночью там черт ногу сломит. Опасно. — А с голодухи слабеть не опасно? — парировал Каминари. — Мы далеко не уйдем, просто осмотрим ближайший берег. Киришима ненавидел эту необходимость – тратить время на что-то иное, кроме поисков Кацуки. Но капитан… капитан никогда не позволил бы своей команде идти ослабленными. — Ладно, — он повернулся к небольшой группе самых проворных и еще сохранивших силы молодых пиратов. — Каминари, Сэро, возьмите еще пятерых и берите две шлюпки. На острове должны быть фруктовые деревья и, возможно, дичь. Быстро и тихо. Никаких рисков. Если что-то покажется подозрительным или опасным, то сразу назад. Мы не можем позволить себе новых потерь. — Понял, шеф! — Каминари энергично кивнул, уже представляя себе сочные фрукты, и побежал собирать добровольцев. — Будем осторожны, — добавил Сэро, широко улыбнувшись. Он кивнул, глядя, как они бесшумно спускают шлюпки на воду и исчезают в темноте, направляясь к зловещему берегу. Ожидание стало еще невыносимее. Каждая минута тянулась вечность. Киришима ходил по палубе, прислушиваясь к каждому шороху с острова. Он представлял себе Бакуго, одного, возможно, раненого, на этом проклятом месте. А он вынужден был ждать здесь и посылать других за едой. Это было правильно. Но от этого не становилось легче. — Киришима, — спокойным тоном обратился Тодороки, его гетерохромные глаза холодно блестели в свете немногочисленных фонарей. — Пока они там, нам стоит проверить состояние корпуса ниже ватерлинии. После шторма могли остаться скрытые повреждения. Ашидо, кивая, добавила: — Да, и я хотела пересмотреть медицинские запасы. Многие раны нужно перевязать заново. Эйджиро с облегчением кивнул. Заняться делом – лучшее лекарство от тревоги. — Правильно. Шото, ты возьми фонарь и спустимся в трюм. Ашидо, спасибо, что взяла это на себя. Прошло около двух часов, прежде чем они услышали тихий всплеск весел и увидели темные силуэты шлюпок, возвращающихся к кораблю. Пираты возвращались, их сумки были набиты дикими бананами, кокосами и какой-то корнеплодной похоже на ямс. Сэро нес на плече небольшого, но упитанного дикого кабана. — Никого не встретили, — доложил Каминари, резво поднимаясь на борт. — Только крики незнакомых птиц. Но еды хватит, чтобы подкрепиться перед высадкой. Команда, проснувшаяся от их возвращения, с надеждой смотрела на добычу. — Разделить между всеми поровну, — распорядился Киришима, чувствуя, как камень беспокойства чуть сдвинулся с души. — Ешьте и отдыхайте до рассвета. Он взял свой скромный паек – пару бананов и кусок жареного на скорую руку мяса – и снова уставился на темный остров. Теперь у его команды будут силы. Осталось только дождаться утра и найти своего капитана. Ночь перед высадкой выдалась тревожной для Эйджиро. После ужина он сидел в каюте и безуспешно пытался изучать карты побережья. Мысли путались, упорно возвращаясь к одному: а что, если они опоздали? В дверь постучали. На пороге стояли Каминари, Сэро, Мина и даже Тодороки, который, обычно, ложился раньше всех и не особо любил подобные посиделки. У Дэнки в руках болталась пара бутылок с не самым скверным ромом, добытым из капитанских запасов. — Не надо тут одному киснуть, — брякнул Каминари, протягивая бутылку. — Мы все… понимаем. Киришима хотел отказаться, сказать, что ему нужно работать, но увидел в их глазах то же беспокойство, что грызло его самого. Он молча отодвинул карты и кивком пригласил их войти. Они устроились кто где мог: Тодороки прислонился к стене, Сэро с Каминари уселись на пол, заняв полкаюты, а Мина пристроилась на сундуке рядом с Киришимой. Несколько глотков крепкого напитка немного ослабили железную хватку волнения. — Черт, — тихо выдохнул Дэнки, глядя в потолок. — До сих пор не верится. Он же… он же Бакуго. Его вообще что-то может взять? — Его взяла волна, — мрачно констатировал Шото. — Даже он не может сражаться с целым океаном. — Может! — горячо возразила Мина. — Если кто и сможет, так это наш капитан! Он, наверное, уже весь остров обошел и ждет, когда мы приплывем его забрать, недовольный, что мы так медлим. Небольшая улыбка тронула губы Киришимы. Это было бы так похоже на Кацуки. — Знаете, — Каминари заговорил снова, вертя бутылку в руках. — Мне тогда, в шторм, когда нас уже вынесло на спокойную воду… мне кое-что почудилось. Все посмотрели на него, заинтересовавшись. — Я видел того русала, зеленого. Он… он не уплыл. Он вынырнул совсем недалеко от того места, куда капитана смыло. Посмотрел в ту сторону и нырнул. Не назад, к рифам, а именно туда, где исчез Бакуго. В каюте повисла тишина, когда все обдумывали его слова. — Ты уверен? — первым нарушил молчание Киришима, его голос был напряженным. — Ты думаешь, что… — Не на все сто, — честно признался Каминари. — Ничерта не было видно… но да, мне кажется, это был он. — Он же помог нам, — задумчиво сказала Мина. — Вывел корабль. Исцелил тебя, Эйджиро. Может… может, он и капитану помог? — Зачем? — Сэро нахмурился. — Мы его ранили и в клетке держали. Охотились на его сородичей. Какая ему выгода? — А какая ему была выгода спасать меня? — тихо возразил Киришима. — Или выводить корабль? Он мог просто уплыть с самого начала. Он посмотрел на друзей, и в его глазах зажегся крошечный, но упрямый огонек надежды. — Он странный, глупый, наверное. Но он не злой. Если он действительно видел, как Кацуки упал, если он поплыл за ним… — …то у Бакуго мог появиться шанс, — закончила мысль Ашидо, и ее глаза засияли. Они сидели в тишине, и эта новая, безумная надежда согревала их лучше любого рома. Возможно, их капитан не один в борьбе с морем. Возможно, у него появился самый неожиданный союзник. — Скоро, — твердо сказал Киришима, вставая. — Мы найдем их обоих. — Хорошо. Допустим, этот русал и правда спас капитана, — Шото посмотрел прямо на Киришиму. — Что мы будем с ним делать, если найдем их вместе? — вдруг мрачно спросил он. Тишина, последовавшая за словами, повисла в каюте тяжелым, неудобным грузом. Радужные надежды, которые только что начали согревать их, вдруг натолкнулись на суровую реальность. — Что… что значит «что делать»? — растерянно спросила Мина. — Мы же скажем ему спасибо и отпустим! — Спасибо? — Тодороки повернул к ней свой спокойный, невыразительный взгляд. — А потом? Напомни, какова была наша первоначальная цель? Киришима сжал кулаки. Он понял, к чему тот клонит. — А команда? — безжалостно продолжил Шото. — Половина экипажа чуть не погибла в тот шторм. Мы месяцами охотились за этой добычей, рисковали жизнями, чтобы поймать его. А теперь мы просто скажем: «Извините, парни, этот русал — наш друг, он свободен»? — Ты прав. Многие ждут награды, — Каминари потер затылок, хмурясь. Киришима слушал, сжав кулаки. Он смотрел в пустоту, представляя себе недовольные, усталые лица команды. Они были преданы Бакуго, но их лояльность держалась на силе, уважении и добыче. Сказать им, что они зря рисковали… это могло поселить раздор, подорвать его авторитет. — И что, по-вашему, сделает Бакуго, если проснется и поймет, что обязан жизнью своему трофею? Скажет «спасибо» и отпустит? Это будет не похоже на него. — Мы найдем капитана. Это главная наша задача. А что касается русала… — рыжий обвел взглядом друзей. — Если он действительно спас Кацуки, то он под мою защиту. Я все еще в долгу перед ним, а свои долги я отдаю. — Он не примет этого, — предупредил Тодороки. — Он увидит в этом предательство. — Тогда пусть видит, — упрямо сказал Киришима. — Капитан Бакуго сам научил меня быть сильным и несгибаемым. Он же показал мне, что у сильных есть свой кодекс чести. Оставить того, кто спас тебе жизнь, в цепях? Это не честь. Это подлость. И я не позволю этому случиться. — Значит, будем драться со своей же командой? — угрюмо спросил Сэро. — Нет, — Эйджиро покачал головой, — попытаемся сначала решить все мирно. Он спас не только меня, но и весь корабль. Если недовольных будет много, то я отдам свою долю от последних трофеев. Все, что у меня есть. Чтобы компенсировать команде хотя бы часть его стоимости. — Я тоже отдам свою долю! — сразу же воскликнула Мина. — И я, — кивнул Каминари. — Черт, он же и мне жизнь спас, по сути. Корабль бы без него разбило. — Не будем пока торопиться, может, мы вовсе ошибаемся, и русал давным-давно уплыл, — вклинился Сэро. Киришима кивнул. Он чувствовал тяжесть этой ответственности. С одной стороны был долг перед командой, с другой – долг чести. И где-то между ними хрупкая, необъяснимая надежда на то, что русал с большими зелеными глазами поступил правильно, подарив им шанс вновь увидеть своего капитана. — Хорошо, — выдохнул он. — Сначала найдем их. А потом, если не получится скрыть… разберемся по ходу дела. Он посмотрел на друзей, и в его взгляде читалась благодарность. Они были его опорой, и вместе они смогут пройти через это.

---

Утро было серым и душным. Бакуго спал, прислонившись к пальме, его лицо наконец расслабилось после долгой бессонной ночи. Мидория, впервые проснувшись первым, смотрел на него, сжимая зубы от боли в боку. Голова капитана была склонена на грудь в глубоком, тяжелом сне, рот приоткрыт, а на лице лежала печать крайней усталости – глубокие тени под глазами, впалые щеки, напряженные челюсти. Он выглядел изможденным, почти разбитым, словно провел ночь в изнурительной битве. Он совсем не был похож на того грозного охотника, что гонялся за ним по волнам. Сердце Изуку сжалось от странного, щемящего чувства, он видел этого человека яростным, жестоким, уверенным в себе, видел его растерянным и даже волнующимся. Но таким уязвимым он видел его впервые. Взгляд Мидории упал на потухший костер, на отсутствие какой-либо еды. Бакуго, очевидно, особо не пытался позаботиться о себе. Решение созрело мгновенно, подогретое благодарностью и чем-то еще, более глубоким. Тихо, чтобы не разбудить блондина, он скользнул в воду. В боку пульсировал шрам от гарпуна, но он упрямо полз к мокрым камням, выискивая в щелях хоть какую-то еду. Рыбу он в одиночку, в своем состоянии, точно не поймает, но на мелководье, среди камней и водорослей, могли быть крабы. Движения давались ему с трудом, каждый наклон, чтобы заглянуть под камень, отзывался огнем в ране, но он не останавливался. Первый краб цапнул его за палец и сбежал. Второй оказался ядовитым. Третий оказался в импровизированной клетке из веток, яростно щелкающий клешнями. Изуку ухмыльнулся. — Вот и завтрак… — его голос все еще звучал как скрип ржавых петель. Он нашел еще несколько небольших, но мясистых крабов, спрятавшихся в тени прибрежных валунов. Его когти, острые и точные, быстро с ними справились. Охапку еще шевелящихся ракообразных он принес к потухающему костру и молча принялся их раскалывать, вытаскивая нежное мясо, и готовить – нанизал на острые палки и стал запекать на тлеющих углях. Запах свежего мяса вмиг заполонил воздух. Когда крабы были готовы, Мидория посмотрел на свою добычу. Ее было мало, очень мало. Взяв все, что у него было, он подполз к спящему Бакуго и осторожно положил сложенные в крупный лист запеченных крабов ему на колени. Запах еды, смешанный с легким дымком, пробился сквозь сон Кацуки. Он медленно открыл глаза, помутневшие от усталости, взгляд его упал на теплую, аккуратно сложенную на его коленях «тарелку» из листа. Запеченные крабы. Небольшие, но пахнущие так, что слюнки потекли. — Это все? — голос Бакуго прозвучал хрипло, еще не проснувшийся до конца, но уже с привычной ему резкостью. Он не подумал. Фраза вырвалась сама собой – недовольное ворчание голодного, избалованного удачей охотника, который привык к большему. Мидория виновато глянул на него, пытаясь что-то сказать, но не нашел слов. Он почувствовал жгучую волну стыда, ударившую в лицо. Он, конечно, мог бы объяснить. Сказать, что это все, что он смог найти. Что он ранен. Что он старался. Но он не сказал ничего, ведь был ранен по собственной глупости. Изуку знал, что этой еды едва хватит на одного. Он молча отполз обратно к воде, стараясь дышать ровнее, чтобы заглушить боль и предательское урчание в собственном пустом желудке. Он уставился на горизонт, делая вид, что не замечает ни еды, ни голода, ни капитана, для которого он только что отдал все, что смог добыть. Его руки, все еще слабые, все еще дрожащие, ковырялись в песке у кромки воды, выискивая хоть что-то съедобное. Но вместо крабов были только пустые ракушки. «Бесполезно…» Но останавливаться было страшнее. Потому что если он перестанет искать, то придется вернуться к костру и встретиться с возможным презрением. Ракушки мелькали между пальцев: белые, розовые, полосатые. Он начал плести, используя найденную в море леску, без мысли, без цели, просто чтобы занять руки. Браслет получился кривой, хрупкий. Солнце уже стояло в зените, а Мидория все не возвращался. Кацуки жевал крабовое мясо, притворяясь, что не считает минуты. — Чертова тварь… — с проклятьем он поднялся и пошел его искать. Его взгляд быстро выхватил знакомый силуэт, спрятавшийся в тени большого валуна, вдали от его небольшого лагеря. Изуку сидел, склонившись над чем-то в своих руках. Его ловкие пальцы плели что-то из тонких стеблей водорослей и мелких, разноцветных ракушек. Блондин замер, наблюдая издалека. На лице русала было сосредоточение, смешанное с глубокой печалью, он вплетал каждую ракушку с такой тщательностью, словно это было последнее, что ему оставалось в жизни. А потом, когда работа была закончена, он посмотрел на готовый браслет – простой, но сделанный с очевидным старанием – и с безразличным вздохом швырнул его за спину на песок. Он отвел взгляд, словно эта безделушка была ему противна, и уставился в море. Этот жест, эта моментальная трансформация от кропотливого творения к немедленному отвержению заставило чему-то екнуть внутри Кацуки. Он понял. Это было не просто занятие для рук. Это была попытка создать что-то красивое, и тут же страх, что это красивое не нужно, недостойно, смешно. Медленно, почти крадучись, Бакуго подошел к тому месту, он наклонился и подобрал брошенный браслет. Ракушки звякнули, они были гладкими и прохладными от воды. Он сжал его в кулаке, чувствуя острые края раковин, и только тогда подошел ближе. — Эй, — его голос прозвучал хрипло, но без прежней резкости. Изуку вздрогнул и резко обернулся, широко распахнув глаза от неожиданности и испуга. Он инстинктивно съежился, ожидая насмешки или гнева за его безделье. Бакуго смотрел куда угодно, но только не ему в глаза. — Спасибо. За крабов, — он произнес это не глядя, слова дались ему невероятно трудно, будто он глотал колючие камни. Но он сказал их. Мидория смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова, только кивнуть, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Капитан Бакуго. Тот самый грозный пират благодарит его за жалкую горстку крабов. Кацуки, тем временем, вертел браслет в пальцах, изучая незамысловатые узоры. Действие было нервным, отвлеченным, но в нем не было и тени насмешки. — Ловко сделано, — пробормотал он себе под нос, больше констатируя факт, чем делая комплимент. Он замолчал, и тишина снова стала напряженной, но на сей раз по другой причине. Он явно что-то обдумывал, его брови были грозно сдвинуты. Блондин, все еще избегая прямого взгляда, сунул браслет за пояс и сделал шаг вперед. Его движения были нерешительными. — Дай посмотреть, — буркнул он, указывая на чужой бок. Это не было просьбой, это был приказ, но на этот раз в его интонации не было прежней жесткости. Мидория, все еще ошеломленный, медленно развернулся, позволяя капитану осмотреть намокшую повязку. Блондин аккуратно, гораздо аккуратнее, чем можно было ожидать от его грубых рук, отогнул край ткани. Его лицо стало мрачным, когда он увидел воспаленные края раны и свежую кровь. — Черт… — прошептал он. — Ты вообще ел что-нибудь? — вопрос прозвучал резко, почти обвиняюще, но за ним скрывалась простая, практическая логика: голодный и раненый организм не будет восстанавливаться. Мидория потупил взгляд, его пальцы нервно перебирали песок. — Я… не был голоден, — солгал он тихо, понимая, насколько это неправдоподобно звучало. Кацуки замер на секунду, глядя на него. Он видел бледность его кожи, слабость в позе. Он видел все. И этот жалкий, неуклюжий обман вызвал в нем новую волну раздражения, но оно было направлено не на русала, а на ситуацию в целом. И на свою собственную беспомощность. — Сиди здесь, — приказал он коротко и развернулся, направляясь к своему лагерю. Он вернулся с последним, самым крупным куском запеченного краба, который он специально оставил на такой случай. Он молча поставил еду на песок перед ним. — Ешь. Это приказ. — Но… — Ты их поймал, ты и жри. Изуку не решился спорить. Пока он медленно, почти нерешительно, ел предложенную еду, стараясь не смотреть в сторону капитана, Бакуго не сидел сложа руки. Он удалился чуть подальше, к тому же ручью, и снова принялся за сбор нужных трав. Его движения были быстрыми и точными – он уже знал, что ищет. Он собрал те же листья, но на этот раз добавил к ним что-то новое – широкие, гладкие листья другого растения, которые могли послужить неплохой импровизированной повязкой. Вернувшись к костру, он разжевал свежие травы в однородную зеленую пасту, плевался от горечи, но не останавливался. Потом аккуратно разложил на камне широкие листья, готовя их для перевязки. Он работал молча, сосредоточенно, с тем же упрямством, с которым обычно преследовал корабли или планировал атаку. Только теперь его целью было не разрушение. Закончив, он подождал, пока Изуку доест, и снова подошел к нему, держа в руках свежеприготовленное лекарство и новые «бинты». Его выражение лица было невозмутимым, почти суровым, но в его действиях не было и тени прежней жестокости. — Кончай вертеться, — буркнул он, опускаясь на колени. — Меняем. И снова его пальцы прикоснулись к старой, пропитавшейся кровью повязке, промывая рану и накладывая новую с прохладной, пахнущей травой массой. Он работал молча, не глядя в глаза русалу, целиком поглощенный задачей. Это была странная, молчаливая забота, выраженная на единственном языке, который он пока знал – языке действия. Закончив, Бакуго развернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал за спиной: — Может, порыбачим вместе? — предложение прозвучало тише шепота. Словно извинение. — Мне пока тяжело гоняться за рыбой одному. Но я могу загонять рыбу, — пояснил Мидория. — На мелководье, к берегу, а ты сможешь закинуть сеть. Так будет проще и эффективнее. Кацуки молча оценил его взглядом. План был логичным. Гораздо лучше, чем его бесплодные попытки с удочкой или голыми руками. — Ладно, — буркнул он наконец, вспоминая о своих немногочисленных припасах, в которых лежала старая, порванная, но все еще готовая к использованию сеть, — Давай попробуем. Море встретило его ледяными объятиями. Изуку плыл медленнее обычного, но он должен был поймать хоть что-то. После вчерашнего… он не мог просто сидеть и ждать. Сначала все шло как по маслу. Мидория, как тень, метался на глубине, и вскоре небольшая стайка испуганной рыбы, гонимая его присутствием, рванула к берегу, прямо в зону, где стоял Бакуго. Капитан ловко закинул сеть, и несколько серебристых мелких тушек запутались в сети. Улов скромный, но он был. Но море сегодня было странным, почти пустым. Там, где обычно крутились косяки крупной серебристой рыбы, теперь плавала лишь пара пугливых мелких рыбешек, которые тут же скрывались в глубине. Изуку нахмурился. Все его тело кричало об опасности, но он плыл дальше, к рифу, где обычно водилось больше добычи. Это было неестественно. «Хотя бы одну… Каччан отказался от денег. Ради меня», — мысль обжигала сильнее соленой воды в царапинах. Изуку замер, вглядываясь в мутную синеву. Лишь редкие, пугливые тени, мгновенно исчезавшие в глубине. Так не бывает. Даже после шторма, даже в самых мертвых водах, что-то всегда остается. Если только… кто-то не отпугнул всю живность. Мидория резко обернулся и увидел лишь крупную тень, мелькнувшую между скал. Он замер, вглядываясь в темноту между скалами. Сначала ему показалось, что это просто игра света и тени. Но нет. Там, в глубине, медленно и величаво двигалась она. «Акула?» Но акулы не плавают так… осознанно. Вода внезапно сдвинулась, существо проплыло рядом, скрываясь меж камней. Изуку резко развернулся и разглядел ее – русалка-акула, тварь из самых страшных легенд его рода. Ее верхняя половина была подобна телу могучей воительницы, переходящим в длинный, акулий хвост, а кожа отливала смертельной бледностью. Гибрид акулы и человека, вдвое крупнее его, с голодными черными глазами и пастью, полной кинжаловидных зубов. Сердце Мидории готово было пробить ребра, выбросив в кровь адреналин. Он не дышал, застыв на месте, надеясь, что тень и его собственная неподвижность скроют его. И тут ее пустой взгляд скользнул мимо него и устремился к поверхности, к силуэту человека, стоящего по пояс в воде и беспечно чистящего сеть от водорослей. К Бакуго. Тень хищницы, огромная и бесшумная, тронулась с места, рассекая воду острыми плавниками. Она не плыла, она скользила в толще воды, как призрак, направляясь прямиком к капитану. Ее пасть, усеянная рядами острых как бритва зубов, приоткрылась в предвкушении. Время для Изуку остановилось. Он видел все: спину Кацуки, беззащитную и ничего не ведающую. Надвигающуюся на него из глубины тень смерти. Свой собственный, всепоглощающий, животный страх, сковывающий каждую мышцу. Это был хищник, против которого у него никогда не было шанса. «Нет, нет!» Перед глазами вспыхнули образы: темная кровь в воде. Зубы, вонзающиеся в хвост. Сородичи, кричащие «Уплывай!», пока их разрывают на части. Но хуже всего был вид Бакуго, стоящего спиной к опасности, не понимающего, что сейчас умрет. Тело не слушалось, будто снова оказалось в тех водах, где зубы акул рвали его стаю, где кровь делала море черным. — Ты вообще шевелишься, или… — ворчал Каччан, еще не видя угрозы, думая, что это Мидория плывет к нему. Тень рванулась вперед. Бакуго даже не обернулся, когда вода вздыбилась за его спиной. — Наконец-то! Где ты шля… Вода у ног Кацуки внезапно сомкнулась вокруг его лодыжки не как жидкость, а как стальная ловушка. Острая, рвущая боль пронзила плоть, длинные, острые как иглы когти, впились в него с силой, не оставляющей надежды на сопротивление. Он успел лишь увидеть мельком не зеленые волосы и любопытные глаза, а серую, мертвенную кожу и пустые черные склеры, прежде чем его с силой, нечеловеческой силой, рвануло вглубь. Вода захлестнула его, заглушив начавшийся крик. Мир перевернулся, превратившись в хаос пузырей и нарастающего давления в ушах. Он увидел не Изуку. Не человека. Чудовище, что тянуло его вниз, придавливая ко дну. Акула, вцепившись в него, била хвостом по дну, поднимая ил. И тогда раздался рев, не похожий на человеческий или звериный. Этот звук разорвал воду, заставив даже акулу разжать челюсти. Тот, кто бросился на помощь, был уже не тем робким, ранимым существом, что плел браслеты из ракушек. С низким, хриплым рычанием, больше похожим на звук рвущейся ткани, чем на голос, Мидория врезался в бок акулы. Его собственные когти, обычно скрытые, вышли на полную длину, став не инструментом для создания, а смертоносным оружием. Он вонзил их в жабры твари, и из раны хлынула темная, густая кровь. Когти. Клыки. Чешуя, вставшая дыбом, как иглы. Его лицо исказил оскал, обнаживший острый ряд зубов. Зеленые глаза, всегда такие ясные, теперь сияли свирепым, первобытным огнем. Он стал воплощением ярости моря, тем самым «монстром», которым Бакуго всегда его считал, только эта ярость была направлена на его защиту, а не на нападение. Мидория не пытался бороться с ней в силе, он был меньше и слабее, но он был быстрее и изворотливее. Он метался вокруг нее, оставляя на ее теле глубокие, рваные раны, отвлекая от блондина. Каждый удар его хвоста бил по голове с оглушающей силой. Явно оголодавшая и обессилевшая акула рванулась прочь, но было поздно. Русал впился ей в глотку зубами, разорвал плавники когтями, затапливая воду чужой кровью. Никакой милосердной быстроты, только медленное убийство. Изуку едва успел увернуться, но чужая когтистая лапа все равно достигла его хвоста, разрывая чешую. Но если он сейчас от нее не избавится, то она точно вернется сюда. Битва была яростной, короткой и безоговорочно жестокой. Ярость Мидории, подпитанная страхом и адреналином, не оставила акуле ни шанса. Он не просто отпугнул ее, он преследовал, рвал ее плоть когтями и клыками, пока от ее угрожающей мощи не осталось лишь окровавленное, бездыханное тело, медленно погружающееся в темноту. Когда последняя угроза исчезла, ярость так же быстро, как и нахлынула, отступила. Мидория замер, тяжело дыша, его тело дрожало от мандража. Он оглядел себя — несколько новых царапин, но ничего серьезного. Потом его взгляд метнулся вверх, к поверхности, где он оставил Бакуго. Он рванул наверх, вынырнув с резким всплеском. Его глаза сразу же нашли капитана. Кацуки кое-как доплыл до мелководья и теперь сидел по пояс в воде, прислонившись спиной к валуну. Его лицо было белым как мел, он судорожно зажимал своей окровавленной рукой рваную рану на ноге, из которой сочилась алая струйка. А его глаза, широко раскрытые, они были прикованы к Изуку. Но в них не было страха перед только что произошедшим, не было отвращения к проявленной жестокости. В них читался неподдельный, животный испуг за него. Он видел, как Изуку бросился в атаку на хищника в разы больше него, видел эту ярость, и его первым чувством был не ужас перед его свирепостью, а страх, что с ним что-то случится. Русал медленно подплыл ближе, его собственное дыхание еще не выровнялось. Он остановился в метре, не решаясь приблизиться, ожидая отторжения, страха, чего угодно. — Ты… — голос Бакуго прозвучал хрипло, сдавленно. Он сглотнул. — Ты цел? Ранен? Изуку молча отрицательно покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он просто плыл ближе, его зеленые глаза, в которых еще не до конца погас дикий огонь, были прикованы к ране на его ноге. Адреналин отступил, сменившись леденящим ужасом. Мидория все еще мелко подрагивал, его пальцы скользнули по кровавой ране на ноге капитана, и знакомое перламутровое свечение едва затеплилось под кожей, затягивая рваные края плоти. Он делал это почти на автомате, пока его разум был где-то далеко, в темноте, с бездонными черными глазами и острыми, как бритва, когтями. Вдруг его дыхание перехватило, свечение на его руке погасло. Он отдернул ладонь, словно обжегшись, и начал задыхаться. Воздух не шел в легкие, грудь будто сжало тисками. — Они… они могут прийти… — он заговорил прерывисто, бессвязно, его голос сорвался на шепот. — Ее стая… они почуют кровь… всегда приплывают… всегда. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержать дикую дрожь, которая выворачивала его изнутри. — Нельзя оставаться здесь, — прохрипел Бакуго, сжимая рану на ноге. Русал ее исцелил, но не до конца, боль все еще пронзала его при каждом движении, но инстинкт выживания был сильнее. Он посмотрел на Изуку, который все еще дрожал от перенапряжения, его взгляд был остекленевшим. Песок под ними был холодным и липким от крови. Кацуки вдруг подхватил Мидорию на руки, даже не дав ему опомниться, и потащил подальше от кромки воды, куда могли приплыть другие хищники. — Они тебя не тронут, — прошептал он, кряхтя и спотыкаясь, понес его прочь от воды, вглубь острова, к своему укрытию. Кровь из раны Бакуго все еще капала на песок, смешиваясь с морской пеной, но он не обращал на нее внимание. Он осторожно опустил Изуку на мягкую подстилку из пальмовых листьев. — Сиди, черт тебя дери, — проворчал он, когда русал вновь потянулся к его ране, чтобы долечить. Но когда он поднял взгляд, то замер. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, играло в мокрых ресницах Мидории. Слезы, соленые и жгучие, потекли по его щекам, смешиваясь с песком. — Идиот, — Кацуки выдохнул, но голос его внезапно сорвался. Он не заметил, как рука сама потянулась вперед и остановилась в сантиметре от чужого лица, чтобы стереть слезы. Что, черт возьми, он делает? Изуку замер. Его взгляд скользнул по руке Бакуго, по его нахмуренным бровям, по каплям соленой воды на шее… Но не отстранился. Наоборот, он прижался к чужой ладони, словно это было единственное теплое место в море. — Не реви, — капитан неловко пробормотал, замерев с рукой на чужой щеке. — Мы же живые. — Рыба пропала… — прошептал Изуку, — она ее отпугнула. Бакуго нахмурился, заметив, как трясутся его перепончатые пальцы, цепляющиеся за песок. Не от холода, не от боли. От пережитого страха. — Ты… — Кацуки замер, — настолько боишься их? Изуку резко поднял взгляд, глаза широкие, почти панические. — Н-нет, я просто… — Не ври, — Бакуго рывком схватил его за запястья, прижимая ладони к земле. — Твои руки выдают тебя. Русал замер. Его зрачки дрожали, дыхание сбивалось. Но Бакуго не отпускал его рук, вместо этого его большие, грубые пальцы сильнее сжали хрупкие перепончатые кисти – не больно, но крепко. — Слушай сюда, — он наклонился ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты идиот. Изуку невесело фыркнул, но Бакуго не остановился: — Но ты победил и выжил, и эта тупая рыбина нас больше не достанет. Ты сказал, здесь нет рыбы, значит и остальным тварям здесь больше нечего ловить. Просто переждем ночь и не будем заходить глубоко в море. Тишина. Даже море затихло, будто прислушиваясь. Мидория медленно разжал пальцы, вцепившиеся в песок, и переплел их с пальцами Бакуго. — …Спасибо. — Заткнись, — впервые за все время его голос звучал мягко. Он тут же замолчал, почувствовав, как все еще трясутся пальцы русала, но постепенно тремор стихал. — Кач… — начал Изуку, но тут порыв ветра накрыл их, и момент развеялся, как морская пена. Кацуки резко дернулся назад, разрывая контакт. — Если это она распугала всю рыбу, значит, надо… приготовить эту тварь, — буркнул он, хватаясь за нож. — Пока свежая. Но даже когда он отошел, его ладони помнили прохладу кожи Мидории. Находится рядом с водой сейчас было опасно, поэтому Кацуки отказался отпускать его обратно в море. Вместо этого Изуку лежал в тени пальмовых листьев, которые Бакуго натянул между скалами. Это было жалкое подобие убежища, но хотя бы защищало от палящего солнца. Его хвост, обычно переливающийся изумрудными бликами, сейчас казался тусклым, а жабры судорожно вздрагивали при каждом вдохе. Капитан, хромая, таскал воду – использовал большой лист как черпак, принося ее из моря и осторожно орошая кожу русала. Он делал это молча, с сосредоточенным, мрачным выражением лица, будто выполнял сложную боевую задачу. С едой было хуже. Пойманной рыбы было мало, крабы попадались редко. Но Бакуго рыскал по острову, находил дикие фрукты, немногочисленные, неспелые, но все же съедобные. Он приносил их и оставлял около русала, бросая короткое: «Ешь». Они почти не разговаривали. Бакуго сидел у входа, перевязывая свою рану грубыми полосками тех же растений, и бросал взгляды на спящего или молча лежащего Изуку. И в этой тяжелой, неловкой заботе, в этом молчаливом труде не было ни прежней ненависти, ни расчета. Была лишь простая, суровая необходимость. И странное, непроизвольное чувство долга, нет, уже не долга. Чего-то другого. Чего-то, что заставляло его игнорировать собственную боль, чтобы таскать воду для того, кто когда-то был всего лишь добычей. Ночь опустилась на остров, как бархатный полог. Кровь смыло, раны перевязаны, а туша акулы, вытащенная из воды с горем пополам, лежала вдалеке – мрачный трофей, на который они оба избегали смотреть. Костер потрескивал, освещая их лица. Акулье мясо оказалось жестким и горьким, но Бакуго ел, будто это изысканный ужин. — Ты должен есть, — буркнул он, тыкая в сторону русала, тот молча отрицательно покачал головой. — Черт с тобой, — Бакуго швырнул мясо на лист и встал, — тогда спи. Он плюхнулся на песок в паре метров от Изуку, резко отвернувшись. Все же это мясо было отвратительным. Время перевалило за полночь, но никто не спал. Капитан лежал на спине, уставившись в звезды, а Изуку сидел рядом. Они не говорили о том, что произошло. Вместо этого тишина, густая, неловкая, натянутая. Глаза русала все еще светились зеленым, как глубинный огонь. Бакуго смотрел на его профиль, на шрамы на шее, на потрескавшиеся губы. — Как тебя зовут? — вопрос вырвался грубо и неожиданно громко. — …Ты не знаешь? — Изуку вздрогнул, думая, что тот уже спит. — Нет. Тишина. — Изуку, — он прошептал это, будто стыдясь, — Меня зовут Мидория Изуку. — Изуку… — Кацуки начал и запнулся. — Ты сегодня мог погибнуть из-за меня. Русал улыбнулся: — Но не погиб. — Это не смешно! — Бакуго резко сел, лицо его было ближе, чем следовало. — Ты… Он не закончил. Его взгляд упал на губы русала, на его широкие, доверчивые глаза… Кацуки смотрел на него, на эти дурацкие веснушки, на ресницы, слипшиеся от морской воды, на старый шрам на щеке. — Кацуки… — прошептал он, впервые назвав не по прозвищу. Мидория не отстранился, когда капитан подполз еще ближе. — Изуку, — Бакуго замер, сердце бешено заколотилось в груди, грозясь пробить ребра. Он должен был отпрянуть, отвернуться, что-то сделать… Но вместо этого его рука сама потянулась к лицу русала. Все барьеры, все стены, все тщательно выстроенное презрение рухнуло в одно мгновение. Он рванулся вперед, не думая, повинуясь лишь слепому, яростному порыву. Это произошло само собой. Кацуки наклонился, а Мидория приподнялся на локтях, и их губы встретились так же неожиданно, как волна, накрывающая с ног до головы. Грубо. Солено. Но так идеально. Это было столкновение, почти жестокое, неумелое, полное отчаяния, гнева, страха и той самой невыносимой близости, которую они больше не могли отрицать. Кацуки вцепился пальцами в мокрые зеленые кудри Мидории, притянул еще ближе, еще глубже, будто боялся, что Изуку испарится, но тот ответил, обвивая руками его шею. Они разошлись только когда закончился воздух. Бакуго первый оторвался, широко раскрыв глаза: — Черт… — Прости, я не… — Изуку тут же испуганно залепетал, отпрянув. Но Бакуго грубо притянул его обратно к себе, плюхнулся вместе с ним на подстилку и прижал его спиной к своей груди, обвив рукой, как бы пытаясь защитить от всего мира. — Спи, — сказал он ему в затылок, пряча смущенное лицо в его влажных зеленых кудрях. Мидория не стал сопротивляться. Он замер, чувствуя тепло другого тела, слыша бешеный стук сердца у себя за спиной. И постепенно, очень постепенно, напряжение стало уходить, сменившись оглушительной, всепоглощающей усталостью. Они уснули так, в неловких объятиях, спина к груди, как два раненых зверя, нашедших друг в друге единственное укрытие от бури, бушующей снаружи и внутри них.