Шторм, изменивший все

Шторм отступил так же внезапно, как и нагрянул, оставив после себя неестественную, звенящую тишину. «Взрыв» был изуродован: рваные паруса беспомощно хлопали на ветру, палуба была завалена обломками рангоута и оборванными канатами. В борту зияла тревожная пробоина, но, к счастью, выше ватерлинии. Они выжили. Корабль был на плаву. Но на судне царила мертвая тишина, нарушаемая лишь стуком каната о мачту и тяжелым дыханием выбившихся из сил пиратов. Все они стояли, оцепенев, уставившись в одну точку – на пустое место у штурвала. Капитан. Его не было. Киришима стоял, не двигаясь, его тело казалось одеревеневшим. Он смотрел на то место, где всего полчаса назад видел Бакуго, сражающегося со шквалом, его лицо, искаженное яростью и решимостью. А потом… потом волна. Огромная, темная стена воды. И тишина. — Капитан… — прошептала Мина, ее розовые волосы были мокрыми и растрепанными, а глаза полны ужаса. — Его… смыло за борт? — Не может быть, — глухо проговорил Сэро. — Он же… он же Бакуго. Его не могла смыть какая-то волна. Каминари, весь бледный, трясущимися руками впился в поручни, смотря вниз, где бесследно исчез Кацуки. Он был рядом, но ничего не смог сделать, не смог помочь. Паника, которую они сдерживали все это время, начала подниматься, как воздух из тонущего судна. Они потеряли капитана, их лидера, их сердце и ярость. Без него «Взрыв» был словно просто грудой досок. — Надо… надо искать! — вдруг выкрикнул Каминари, его голос сорвался на визг. — Спустить шлюпки! Он же где-то рядом! — В такой мути? После такого шторма? — Ханта мрачно покачал головой, глядя на уже стихшее море. — Его могло унести за мили. Или… Он не договорил. Все и так понимали «или что». Именно тогда вперед шагнул Киришима, медленно повернувшись к команде. Его лицо было суровым, в глазах бушевала буря – боль, страх, отчаяние. Но сквозь все это пробивалась стальная решимость. — Послушайте, — его голос, обычно такой громкий и бодрый, прозвучал тихо, но с такой силой, что все разом замолчали. — Капитан… — он сглотнул комок в горле, заставив себя выговорить следующее, — капитан бы не позволил нам стоять тут и реветь, как портовым торговкам. Он приказал бы нам не раскисать. Он обвел взглядом команду, и в его глазах загорелся знакомый огонь. — Мы – команда «Взрыва». Наш капитан – сильнейший. Если кто и мог выжить в этой каше, так это он. — Эйджиро говорил с убежденностью, которой сам, возможно, не чувствовал до конца, но которая была нужна всем. — Но чтобы его найти, нам нужен корабль. А корабль может потонуть в любой момент у нас под ногами, если ничего не сделаем. Он указал на пробоину, на хаос на палубе. — Мина, — его взгляд на секунду задержался на ней. Розововолосая пиратка стояла, обхватив себя за плечи, ее обычно сияющие глаза были огромны от ужаса. Но когда их взгляды встретились, в ее взгляде мелькнуло что-то кроме страха – искра доверия. Он не мог позволить ей, никому из них, потерять надежду. — И Сэро, организуйте людей, заделайте пробоину любой ценой! Каминари — разберись с парусами, нам нужна хоть какая-то управляемость! Все остальные – убрать палубу, поднять уцелевшую провизию, смывшую за борт. Мы наводим порядок. Сейчас. Его слова подействовали как удар хлыста. Пираты, видя непоколебимую – или сделанную вид непоколебимой – уверенность в своем временном лидере, встрепенулись. Страх не исчез, но его затмила ясная, конкретная задача. Делать то, что умеют лучше всего: выживать. Киришима повернулся к опустевшему штурвалу. Его сердце разрывалось на части, но он сжал руль так, как это делал Бакуго. «Держись, Кацуки, — мысленно поклялся он. — Мы пойдем за тобой. Куда угодно». Ашидо, кивнув, с новым огнем в глазах, уже поворачивалась, чтобы отдать распоряжение, но на секунду задержалась. Ее пальцы легонько, почти невесомо, коснулись его предплечья, быстрый, скрытый от посторонних взглядов жест поддержки. Тепло от этого прикосновения прожигало мокрую ткань его рубахи, давая ему больше сил, чем любая похвала. Дэнки метался между грудой оборванных канатов и свисающими, как похоронные флаги, клочьями парусины. Его руки продолжали дрожать, а из груди вырывались бессвязные, панические фразы: — Ничего не получается! Все порвано! Мы никогда не починим это! Мы здесь застрянем, а капитан… капитан… — он замолчал, с ужасом глядя на море, словно ожидая увидеть в волнах что-то ужасное. Сэро, обычно невозмутимый, работал молча, но с такой яростью вживлял скобу в палубу, что казалось, вот-вот расколет молотком доску. Его лицо было каменной маской, но по напряженной шее и резким движениям было видно, что он на грани. Он не паниковал словами, он паниковал действием, грубым и отчаянным. Именно в этот момент из трюма вышел Тодороки. Он не спешил, его движения были плавными и точными. В одной руке он нес аптечку, в другой – кувшин с пресной водой. Его гетерохромные глаза, холодные, как айсберг, и теплые, как пепел, спокойно окинули палубу. Он не сказал ни слова, а просто подошел к Каминари и молча поставил кувшин с водой рядом с ним. — Э-это что? — растерянно спросил Дэнки. — Пей. У тебя трясутся руки, — тихо, без упрека, произнес Шото. Его голос был ровным, как гладь воды в штиль. — Дрожащими руками хороший узел не завяжешь. Затем он спустился к Ханте, наблюдая за его работой. — Сэро, эта скоба держать не будет. Ты вбиваешь ее под углом. Давай помогу. Тот хотелось огрызнуться, но он встретил спокойный, оценивающий взгляд Тодороки. Не начальственный, как у Киришимы, не эмоциональный. Просто констатация факта. Ханта, фыркнув, сунул ему молоток. Шото взял инструмент, выдернул криво вбитую скобу и несколькими точными, выверенными ударами вогнал новую ровно и глубоко. — Вот так, — он вернул молоток. — Продолжай, но без лишней силы. Сила без точности – пустая трата энергии. Что-то в этой леденящей уверенности Тодороки подействовало на команду странным образом. Каминари сделал глоток воды, и дрожь в руках немного утихла. Сэро, мрачно хмыкнув, принялся за работу, но теперь его движения стали более осмысленными, менее яростными. Шото не улыбался, не подбадривал. Он просто делал то, что нужно было делать. Он перевязывал раны, раздавал воду, давал точные, лаконичные советы. Его спокойствие было не показным, а идущим из глубины, и оно, как успокоительный эликсир, начало проникать в других. Когда он проходил мимо Киришимы у штурвала, их взгляды встретились. Эйджиро, чувствовавший груз ответственности на своих плечах, видел в Тодороки не просто союзника с горящими глазами, а… стабилизатор. Якорь. Человека, который не позволит эмоциям потопить корабль, даже если все вокруг будут в панике. Шото ничего не сказал. Он просто слегка кивнул, как будто говоря: «Я здесь. Продолжай вести корабль». И этого было достаточно. Команда, видя, что в самом спокойном и неэмоциональном члене экипажа нет и тени паники, понемногу успокаивалась сама. Потому что, если бы запаниковал даже Тодороки, то это означало, что их дела гораздо хуже. Но они видели, что работа продолжается, что кто-то сохраняет голову ясной. И это давало им силы верить, что и они смогут. Прошло несколько часов. Солнце, жестокое и равнодушное, уже стояло высоко в небе, высушивая лужи на палубе и превращая разбросанные обломки в груду беспорядочных теней. Хаос постепенно сменялся напряженным порядком. Сэро и его бригада, обливаясь потом и соленой водой, уже заколачивали последние доски на пробоине. Каминари, с помощью парой юнг, отчаянно пытался связать обрывки самого важного паруса, его обычная болтливость сменилась сосредоточенным ворчанием. Киришима не сходил с мостика. Его плечи ныли от непривычного напряжения, от постоянного усилия удерживать штурвал и… маску спокойствия. Каждый скрип древесины заставлял его вздрагивать, каждый крик чайки над головой – оборачиваться в надежде, что это сигнал. Надежда таяла с каждым часом, как льдина в тропиках. Он чувствовал ее взгляд, прежде чем услышал шаги. Легкие, но уверенные. — Эй, Колючка. Мина поднялась на мостик, неся две кружки с пресной водой. Ее лицо было испачкано сажей и смолой, а руки в царапинах, но улыбка, хоть и уставшая, была искренней. — Держи, — она протянула ему одну из кружек, их пальцы ненадолго встретились. Простое прикосновение снова стало якорем в бушующем море его тревог. Эйджиро взял кружку и сделал большой глоток, не осознавая, насколько он хочет пить. — Как обстоят дела? — его голос звучал хрипло. — Пробоина почти заделана. Паруса… ну, с парусами пока беда, но Каминари творит чудеса. Мы не потонем, — она прислонилась к поручням рядом с ним, плечом к плечу, глядя на тот же бескрайний горизонт. — Команда держится. Видят, что ты не падаешь духом. — Я падаю, — тихо, сквозь зубы, признался Киришима, позволяя маске на мгновение спасть только для нее одной. — Просто не показываю виду. — Так в этом и есть вся фишка, правда? — Мина мягко толкнула его плечом своим. — А ты? Как ты? — он посмотрел на нее, и в его усталых глазах появилась капля тепла. — Я? — она фыркнула, смахнув со лба прядь розовых волос. — Я злюсь. Очень. На этот шторм, на море, на эту… несправедливость. Но злиться бесполезно. Лучше делать дело. Внизу послышались крики. Оба вздрогнули, резко обернувшись. Оказалось, это матросы нашли бочку с неповрежденным ромом и радовались. Ашидо нервно выдохнула, а Киришима почувствовал, как у него сжимается желудок. — Каждые пять минут мне кажется, что они его нашли, — прошептал он, снова глядя на воду. — Найдут, — твердо сказала Мина. Ее рука легла на его сжатую на штурвале кисть. Нежно, но уверенно. — Мы его найдем. Я не верю, что его могло просто так не стать. Он слишком упрямый для этого. Она замолчала на секунду, а потом добавила еще тише, только для него: — И ты не один. Мы с тобой. Все. И… я с тобой. Эйджиро посмотрел на ее руку, покрытую царапинами и синяками, на ее уставшее, но полное решимости лицо. И в его груди что-то улеглось. Острая боль не ушла, тревога не исчезла. Но появилась твердая опора, не только как у временного капитана, а как у человека. — Эйджиро, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — То, что было тогда… с раной. Ты точно себя хорошо чувствуешь? — Устал, как собака, но цел. — А вдруг… вдруг у русальей крови есть последствия? Или она действует только временно? — она посмотрела на него с такой тревогой, что его улыбка потухла. Он вспомнил тот день. Жгучую боль, потом странное, леденящее ощущение, разлившееся по ране. И потом – пустоту, будто рана просто… испарилась. — Мы не знаем ничего об их магии! А что, если это была не помощь, а… что-то другое? И сейчас, когда его нет, ее действие кончится? Он посмотрел на свой живот, где под одеждой скрывался гладкий, аккуратный шрам, слишком аккуратный для такой страшной раны. — Неважно, — нахмурился он, снова сжимая штурвал. Сейчас это было неважно. — Сейчас важно найти капитана. А там… разберемся. Но тень легла на его сердце. И Ашидо, видя затвердевшую линию его губ, поняла, что он не отмахнулся от ее страхов, а просто отложил их в сторону. Чтобы делать свое дело. Она молча принесла ему еще воды и кусок вяленого мяса. — Ешь. Скала должна быть крепкой, — сказала она тихо, и в ее глазах читалась не только забота, но и твердая решимость следить за ним. Теперь вдвойне. — Сообщи, если почувствуешь себя неважно. Он накрыл ее руку своей, сжал на мгновение, передавая всю свою благодарность без слов. Потом кивнул, и его взгляд снова стал твердым и собранным. — Хорошо. Сейчас нужно работать. Проверь, как там с такелажем. Нужно соорудить хоть какой-то временный парус, пока Каминари возится с основным. И скажи Сэро, чтобы сэкономил смолу, она еще пригодится. — Есть, временный капитан! — Мина отдала ему шутливый салют, и в ее глазах блеснул знакомый озорной огонек. Она развернулась и побежала вниз, ее голос уже звал кого-то из команды. Киришима снова остался один. Но теперь одиночество не было таким давящим. Запах моря и смолы смешивался со слабым, едва уловимым ароматом ее духов, что остался на его руке. Он сжал штурвал и с новой силой продолжил нелегкий путь – путь надежды и поиска.

---

Первое, что почувствовал Кацуки это боль в висках и в легких, жар солнца на щеке. Его сознание вернулось к нему с кашлем, резким, рвущим горло, выплескивающим соленую воду из легких. Он перевернулся на бок, давясь и хрипя, и несколько минут просто лежал, ощущая под собой не привычные скользкие доски палубы, а мокрый, холодный песок. Он был жив. Бакуго открыл глаза, с трудом приподнялся на локтях, оглядываясь: берег небольшого неизвестного острова, кругом только пальмы, розовые от рассвета, тихий прибой, нарушаемый криком чаек и бескрайнее море. И полное отсутствие пиратского судна. Где… Киришима?.. Команда?.. «Взрыв»? Его мысли путались, голова раскалывалась от боли. Капитан ощупал себя – шляпа потеряна, пистолеты и сабля тоже, на груди красуется длинная царапина неизвестного происхождения. Прекрасно. И тогда его взгляд упал на того, кто лежал в нескольких шагах от него – Мидория без сознания, неестественно бледный. Его кожа и чешуя, обычно переливающиеся влажным блеском, потрескались, как высохшая глина. Она выглядела обожженной, сухой и невыносимо болезненной. Он дышал, но дыхание было поверхностным, прерывистым и хриплым. Он умирал. Умирал от долгого пребывания вне воды под палящим солнцем. — Эй! — его голос прозвучал хрипло, как скрип ржавого железа. Капитан перекатился к нему, схватил за плечо, переворачивая на спину, но никакой реакции не последовало, кроме слабого, едва уловимого тяжелого вздоха. Кожа была горячей и сухой на ощупь, и блондин отдернул руку, будто обжегся. Кацуки огляделся в панике. Вода, ему нужна была вода, сейчас. Он взглянул на море, потом на русалку и тяжко вздохнул, что-то предприняв. С рычанием, больше похожим на звук, который издает загнанный зверь, он наклонился и, поддев Изуку под плечи и хвост, что было невероятно тяжело и неудобно, потащил его к воде. Тяжесть почти безжизненного тела, сопротивление песка и собственное измождение заставляли мышцы Бакуго гореть огнем. Волны лизнули кожу Мидории, когда блондин притащил его к берегу, заходя по колено в прибой и осторожно, почти бережно, опустил русала в прохладную воду. Сначала ничего не произошло. Перед ним было только бледное, покрытое трещинами лицо и мутные, полуприкрытые глаза, в которых не было ни искры жизни. Бакуго почувствовал ледяную пустоту в груди, горькое предвкушение провала. Неужели после всего произошедшего он умрет вот так глупо? Но потом тот вдруг оживился, вздрогнул и закашлял. Кожа Изуку начала восстанавливаться на глазах, красноватые трещины затягивались, бледность уступала место перламутровому отливу. Блеклый, покрытый илом хвост засветился изнутри, вновь обретая свой глубокий изумрудный оттенок. Он слабо дрогнул, взметая песок со дна, зеленые мутные глаза открылись и испуганно уставились на Бакуго, пытаясь сфокусировать взгляд на склонившемся над ним человеке. — Ты… — Молчи, — Кацуки резко отпрянул, как от огня. Его собственная уязвимость, этот миг немого потрясения, внезапно показались ему слабостью. И слабость эту нужно было немедленно задавить привычной яростью. Он стоял по колено в воде, мокрый, изможденный, с лицом, на котором бушевала война между злостью, недоумением и чем-то еще, что он отказывался признать. Его голос прозвучал хрипло и обвиняюще, пытаясь заглушить собственное смятение и стыд: — Это все из-за тебя! Ты испортил мне весь чертов план! — он прикрикнул, указывая на Изуку дрожащей рукой. — Из-за тебя шторм! Из-за тебя мой корабль на рифы чуть не напоролся! Из-за тебя Киришима…! — его голос сорвался на имени друга, и это придало его ярости отчаянный, почти истеричный оттенок. Он искал виноватого, цеплялся за старую ненависть, как утопающий за соломинку. Но Мидория просто смотрел на него, игнорируя его тираду. Он медленно приподнялся на руках, морская вода стекала с его заживающей кожи, а в глазах не было ни страха, ни оправданий. Только тихая, безмолвная усталость. И этот взгляд обезоруживал. Кацуки замолчал, тяжело дыша. Обвинения повисли в воздухе, пустые и никчемные, разбивающиеся о простой, неопровержимый факт: этот русал спас его и его команду ценой своей свободы и чуть ли не жизни. Ярость схлынула так же быстро, как и накатила, оставив после себя горький осадок стыда и все тот же жгучий, неотвязный вопрос. Он сдался, его плечи поникли. Ему нужно было бежать, от этого места, от этого взгляда, от этого невыносимого чувства, что его черно-белый мир рухнул, и он остался среди обломков, не зная, что с ними делать. — Где корабль? Команда? — его голос стал непривычно тихим. — Я… не знаю. Но они должны быть в безопасности. Голос, когда он заговорил снова, был уже не яростным ревом, а сдавленным, хриплым шепотом, полным неподдельного, животного непонимания: — Зачем? — он выдохнул, смотря на Мидорию почти умоляюще. — Зачем ты это сделал, а? — вопрос повис в воздухе, тяжелый и полный отчаяния. Он ждал оправданий, долгой речи о морали или, может, о какой-то скрытой выгоде. Но Изуку просто посмотрел на него своими все еще слабыми, но уже более ясными глазами. — Я не мог оставить, мое тело двинулось само. Вот и все. Никаких упреков, никаких условий, никакой философии. Простая, неопровержимая констатация факта, идущая от самого сердца. Этот простой ответ обезоружил Бакуго окончательно. Вся его броня – ярость, цинизм, годы ненависти – рассыпалась в прах перед этой детской, упрямой добротой. Он ждал боя, а ему предложили мир. Он ждал врага, а перед ним был тот, кто видел в нем что-то, чего он сам в себе не видел уже очень давно. — Вот бля… — с досадой прошипел он и обернулся к Изуку, глаза горящие, но не злые. — Ты полный идиот. Мидория подплыл ближе и сел рядом на мелководье, его хвост поблек от усталости. — Почему? — капитан выдохнул, искренне не понимая его поступка. — Я ведь… — Знаю, — русал грустно улыбнулся, он сидел у воды, плеская бледным хвостом в волнах. Его кожа уже зажила, но он все еще выглядел слабым, слишком человечным, слишком беззащитным. И Бакуго впервые за всю жизнь не нашел слов. В этот момент пират, охотник на русалок, понял, что его война закончилась. Проиграна. Не силой оружия, а простым, глупым, самоотверженным милосердием. Он не мог это вынести, он отшатнулся, как будто его ударили, а в глазах мелькнула паника, растерянность, а затем – непреодолимая потребность бежать. Кацуки резко отвернулся от него, развернулся и шагнул в сторону чащи леса, сжимая в руке последний нож, уцелевший после шторма. — Подожди! — Мидория попытался приподняться, но хвост предательски запутался в прибрежных водорослях. — Там может быть опасно! В ответ прозвучал только хруст веток. Капитан исчез в зелени джунглей, оставив за собой лишь след из смятых папоротников и яростного молчания. Ему нужно было остаться одному, разобраться в хаосе внутри, избавиться от этого назойливого, щемящего чувства. Через несколько минут адреналин и ярость окончательно выгорели, оставив после себя пустоту и голод. Он был практиком, и сейчас ему нужно было выживать, а не думать о всякой ереси. Остров встретил Кацуки ядовитыми ягодами и густой растительностью. Он затаился, прислушиваясь и высматривая дичь, но в лесу из еды только фрукты, весящие слишком высоко, из живности лишь насекомые да мелкие грызуны. Не густо. Придется рыбачить, а это значит снова встретиться с ним. Бакуго выругался сквозь зубы, пиная гнилой пень. Ни кроликов, ни птиц, никакой съедобной животинки – лишь мокрые от росы папоротники, насмешливо кричащие чайки над морем, паутина, которую он успел собрать своим лицом да ядовито-яркие грибы. Бакуго шел напролом, свирепо рубя лианы ножиком, как будто они виноваты во всем. Мысли путались от усталости, а рана на груди ныла. Он провел так несколько часов, пытаясь хоть что-то выследить, но тщетно. Голод и, что еще хуже, жажда, становились все сильнее, а ярость сменилась мрачным, беспомощным раздражением. Он, грозный капитан Бакуго, был побежден не мечом и не пулей, а собственной беспомощностью и необходимостью признать очевидное. После бесплодных поисков, голод и здравый смысл начали перевешивать желание скрыться. — Чертов русал, чертов остров, чертов шторм… — ворчал капитан, ломая сухие ветки для костра и сбивая пару кокосов, чтобы хоть как-то утолить жажду. Он не заметил, куда ведут его ноги – обратно к берегу, именно к тому месту, где он оставил… его. Рыбачить. Да, просто порыбачить. Море полно рыбы, а он голоден. Вот и все. Когда он вернулся к берегу, русал все еще был там. В воде показался зеленый силуэт, и блондин тут же нахмурился и демонстративно отвернулся. Мидория сидел у кромки воды, ковыряя ракушку в песке, поднял голову, зеленые глаза встретились на мгновение с алыми. Что-то внутри, что он тщательно пытался задавить, дрогнуло и ослабло. Ожидание увидеть пустой берег, осознание, что русал уплыл, было бы куда более понятным и простым. Но это… это было сложнее. — Кач… — Не мешай мне! — рявкнул Бакуго, швыряя охапку хвороста на песок. — Я ловить рыбу пришел, а не болтать с тобой. Он не посмотрел в сторону Изуку, уселся на камни в отдалении, с мрачным видом достав нож, и начал мастерить примитивную острогу из ветки. Его движения были резкими, злыми. Он будет ловить рыбу, он будет выживать, пока его не найдет команда, но он не будет больше смотреть в те зеленые глаза, которые видели его насквозь. По крайней мере, не сейчас. Десятая попытка поймать рыбу и снова скользкая живность увернулась, оставив его с мокрыми рукавами и кипящей злостью. Кацуки в пятый раз замахнулся заостренной палкой, но воткнул ее лишь в пустую воду. Вечернее солнце палило спину, голод скручивал желудок, а это проклятое море словно насмехается над ним. Каждая неудача заставляла его внутренне кричать от ярости и унижения. Он, чертов капитан, не мог поймать даже жалкую рыбешку! — Твою мать! — он швырнул самодельное копье в песок после очередной попытки. Мидория, молча наблюдая за этим, только вздохнул и нырнул. Через пару минут на песке незаметно появилась крупная свежая рыба, еще бьющая хвостом землю. Изуку, прячась за скалой, незаметно кидал ему еще мелкую оглушенную рыбу на мель, но капитан быстро его разоблачил. Ярость, горячая и мгновенная, вспыхнула в Бакуго. Это была жалость, жалость от русала. Самое унизительное, что только можно было представить. — ТЫ, — Кацуки развернулся к камню, где торчал зеленый хвост. — Что ты себе позволяешь, тварь жалостливая?! Думаешь, я не могу сам о себе позаботиться?! Я в твоих подачках не нуждаюсь! Изуку медленно выплыл, виновато улыбаясь: — Э… рыбы тут очень глупые? — Я тебя ненавижу! — капитан взревел, схватил лосося и швырнул им в Мидорию. — Подавись своей рыбой! Он снова ушел в лес, кипя от злости. Но голод никуда не делся, а лишь усилился. Он снова провел несколько часов в бесплодных поисках хотя бы фруктов, а ближе к ночи желудок уже сводило от болезненных спазмов. Мысли о той серебристой рыбине, такой сочной и свежей, преследовали его. Стемнело. В лесу стало холодно и жутко. Здравый смысл медленно перевешивали гордость. С проклятием, бормоча себе под нос о «тупой рыбе» и «жалком положении», он по-воровски, крадучись, выбрался обратно к берегу. И уже через несколько секунд с рычанием Бакуго схватил брошенную им же рыбу – Мидория, видимо, закинул ее обратно на берег. Он принялся ее чистить и потрошить своим кортиком, яростно шипя что-то под нос о «нахальных морских выблядков» и «подачки». — Зато жареная будет чертовски вкусная… Он уселся на песок в паре метров от воды, отвернувшись, и начал с яростью тереть сухие палки друг о друга, добывая огонь. Его спина была напряжена, уши горели от стыда. Он ощущал на себе взгляд из-за скал, но упорно игнорировал его, чувствуя жгучую горечь от того, что его в очередной раз спас тот, кого он так яростно отвергал. Вечер перевалил за девять, луна уже висела над островом, как серебряный крюк. Костер трещал, освещая лицо Кацуки оранжевыми неспокойными тенями. Он молча ел и сверлил взглядом спину спящего русала на мелководье, сжав кулаки на коленях, в сотый раз перебирая в голове один и тот же вопрос: «почему он все еще здесь?». Он ломал голову, вспоминая все, что сделал русалу: цепи, раны, голод, пытки. И в конце концов хотел продать людям, которые бог знает, что сделали бы с ним. Он должен был ненавидеть его, должен был уплыть при первой же возможности. Отомстить, в конце концов, но вместо этого спас Киришиму и их команду. И прямо сейчас помогал своему врагу не умереть с голоду. — Придурок… — прошептал он и, доев, улегся на нагретый песок спиной к русалу.

---

Раннее утро застало Бакуго за работой. Внутреннее бешенство и невыносимая необходимость что-то делать, двигаться, выплескивать смятение в действие, заставили его взяться за самодельный топор. Он принялся рубить пальмовые ветки с такой яростью, которой хватило бы, чтобы разнести в щепки целый корабль. Глухие удары по древесине стали разноситься по тихому берегу, нарушая утренний покой. Шум разбудил Мидорию, обычно он спал дольше, позволяя солнцу как следует прогреть воду на отмели, но сегодня пришлось проснуться раньше. Он с недовольной гримасой всплыл у своего любимого камня, уже теплого от первых лучей солнца, и тяжело на него вывалился. Его хвост лениво шлепал по воде, пока он растягивался, наслаждаясь теплом. Потом принялся ковыряться в камнях, время от времени вытаскивая маленьких, сердитых крабов. Изуку время от времени наблюдал за блондином, лежа на теплом камне, сонно тыкая палкой в расщелины. — М-м… вылезай… — бормотал он, ковыряя какого-то несчастного краба между скалами. Тот беспомощно щелкал клешнями, но Изуку даже не пытался его поймать, а просто тыкал, зевая, пока краб не свалился обратно в воду. — …А, уплыл. Кацуки, весь в поту и с плохо скрываемым раздражением, глянул на эту идиллическую картину. Контраст между его яростной борьбой за выживание и ленивым бездельем русала резал ему глаз. — Ты… это твой способ охотиться?! Мидория вздрогнул, поднял голову и уставился на него заспанными глазами. — А? — А?! — Бакуго швырнул в него ветку, но промахнулся. — Мы тут с голоду подыхаем, а ты в дурака играешь?! — крикнул он, переставая рубить. — Совсем обленился? Лучше бы пещеру для себя нашел и свалил, или еще что! Сидишь, как на курорте! — В пещере будет темно и холодно, — просто ответил он, как будто это было исчерпывающим объяснением. — А здесь солнышко. Изуку моргнул, потом медленно потянулся и поймал краба голыми руками и бросил его в сплетенную из лиан корзину. Кацуки фыркнул, но промолчал, возвращаясь к своей работе. — Ты всегда такой… энергичный с утра? — Заткнись, тварь, — капитан швырнул полено прямо в него, но без настоящей злости. Русал поймал дерево и пристроил к костру – уже научился предугадывать эти бессмысленные атаки. Бакуго, закончив рубить деревья, подкрался к нему сзади, сжав кулаки. — Ты все еще здесь, — констатировал он. — И тебе доброе утро! Хочешь… — русал повернулся к нему, желая поделиться уловом. — Не перебивай! — капитан ткнул ему в грудь пальцем. — Ответь мне честно. Почему ты до сих пор здесь? Шторм кончился. Ты цел. Что ты тут торчишь? Мидория непонимающе моргнул. Его настроение, казалось, мгновенно поникло, а его плечи слегка опустились. Он смотрел на воду, а не на Бакуго, и его голос, обычно такой легкий, стал тише и приглушеннее. — Потому что ты здесь. — Что? — Кацуки застыл. Вот так просто? — Мне все равно некуда возвращаться. Моя стая… они думают, что я предатель, — он попытался сказать это легко, как бы отмахиваясь, но у него не вышло. Хоть русал продолжал улыбаться, но его улыбка превратилась в натянутую и такую неестественную, что резало глаза. — И ты с этим смирился?! — Кацуки скривился, будто от отвращения. — Еще так упрямо защищал их шкуры. — Но если бы я их сдал, тогда я был бы и правда предателем. А я не такой, — прошептал он, отводя взгляд. Мидория замолчал, снова принялся ловить краба, но уже без прежнего энтузиазма, просто чтобы занять руки. Он, просто сидевший на своем теплом камне, внезапно показался очень одиноким. Он старался сохранить на лице подобие улыбки, которая не дотягивала до глаз. Вода тихо плескалась между ними, прерывая затянувшееся молчание. — Я ненавижу то, что ты делаешь, — тихо признался русал, — но не тебя. — Я не… — И я не брошу тебя, — перебил Мидория, его глаза сверкнули упрямством, как море на закате. Капитан почувствовал, как что-то в груди сжимается. — И ты не выглядишь алчным человеком, как некоторые. Если тебе так отчаянно нужны были деньги… значит, случилось что-то серьезное. — Не неси херни, я уже говорил, почему это делаю, и я не собираюсь повторять, — буркнул он, отвернувшись. Кацуки принялся раскладывать нарубленное дерево, чтобы пожарить еды и отвлечься, пока русал не решился спросить его: — Почему «Взрыв»? — Изуку разбирал свой улов, отделяя съедобных крабов от ядовитых. Капитан не ожидал такого вопроса, но все же ответил: — Потому что все должны знать, что мы взорвем любого, кто перейдет нам дорогу. Мидория тихо усмехнулся и окончательно замолчал. Ночи здесь были слишком тихими, после бури наступила неестественная, гнетущая тишина, в которой слышен был только шепот волн и треск угасающего костра. Бакуго, привыкший к постоянному гулу волн, скрипу корабельных досок и храпу команды, не мог уснуть. Тишина давила на него, в ней слишком громко звучали его собственные мысли. Кацуки, ожидая, когда еда приготовится, лежал на спине, уставившись в черное небо, и ненавидел каждую секунду этого проклятого затишья. А потом… он услышал это. Сначала это был едва уловимый звук, похожий на шелест прибоя о дальний берег. Потом он стал чище – тихая, мелодичная последовательность нот. Мелодия была грустная и умиротворяющая одновременно, она плыла по воде, окутывая остров невидимым покрывалом спокойствия. Это было пение русала на непонятном для человека языке, то самое, о котором ходили леденящие душу легенды, что сводит моряков с ума и заманивает их на смерть. Блондин озирался, пытаясь понять, откуда доносится звук, готовый к атаке, к борьбе. Но… ничего не происходило. Мелодия не была ни зовущей, ни соблазняющей. Она была тихой, медленной и невероятно красивой, что у Кацуки перехватило дыхание. В ней не было магии, затуманивающей разум. Бакуго никогда не признается, но эти звуки успокаивали его мысли. Голос скользил между нотами, как рыба между волн – то исчезая, то всплывая вновь. Слишком мягко. Слишком… спокойно. Кацуки зажмурился, стиснул зубы, но не приказал ему заткнуться. Он лишь замер у своего костра, ожидая, что сейчас на нем используют магию, но этого не произошло. Вместо этого странное, глубокое спокойствие медленно разлилось по его измученным нервам. Напряжение, с которым он жил, кажется, всегда, стало отпускать, дыхание выровнялось, а веки налились свинцом. Это не было дурманом, не было коварным пением. Это было… убаюкивающим. Как колыбельная, которую он не помнил, но которую его душа узнавала. — Вот, ешь. — Кацуки, все же прервав его песню почти на самом конце, бросил ему поджаренную рыбу, которую Изуку сам же и поймал сегодня днем. — Спасибо, — русал улыбнулся, разбирая мясо пальцами. Капитан скривился: — Че ты все время благодаришь? Я бы тебя съел, если б не… — Не что? Бакуго замолчал, уставившись в костер. — Не будь ты таким полезным. Мидория рассмеялся, и даже у капитана непроизвольно дернулся уголок рта. — А твоя стая… они что, правда вот так просто бросили тебя? — этот вопрос не давал ему покоя. Изуку провел пальцами по шраму на боку, улыбка вовсе медленно сошла с его лица. С его стороны донесся тихий, почти неслышный вздох. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нем слышались едва уловимые бездонные усталость и горечь. — Они меня никогда недолюбливали. Еще я помогал людям, ослушавшись, поэтому меня там не ждут. — Глупо, — фыркнул капитан. — Я всегда верил, что между нашими мирами может быть что-то, кроме ненависти и охоты. Что можно понять друг друга. Они видели в этом слабость. Измену, — он говорил тихо, словно боялся, что его слова услышит кто-то еще. Он замолчал, и в тишине было слышно, как он сглатывает ком в горле. — Сначала они меня просто предупреждали, но теперь, если я вернусь… они просто убьют меня, — последние слова он произнес почти шепотом, но они прозвучали громче любого крика. В них не было страха. Было лишь горькое, окончательное принятие. Кацуки промолчал, не зная, что должен ответить. Посмеяться? Поддержать? Все возможные варианты казались неподходящими. Он смотрел на этого странного русала, который пел ему колыбельную, сидя в изгнании, которое он получил, по сути, из-за него. Из-за его команды. Он так и не вымолвил ни слова, чувствуя непривычную неловкость. Бакуго смотрел в звезды, пытаясь переварить услышанное, а Изуку молча сидел в воде, обняв свой хвост обеими руками. — А твоя команда? Они будут искать тебя? — тихо спросил вдруг Мидория. Кацуки задумался, переворачивая нож в руках: — Если не сдохли, то да… они упрямые. Изуку кивнул, словно удовлетворенный ответом. — Тогда… если я увижу твой корабль, то я помогу им найти тебя, — он произнес это просто, как нечто само собой разумеющееся. — И я укажу путь. Как в шторм. Бакуго замер. Это предложение было настолько неожиданным, настолько… абсурдным, что у него не нашлось даже яростного возражения. Он ничего не ответил, но кивнул. Костер потух, и блондин резко поднялся с песка, отряхиваясь. — Делай что хочешь, — буркнул он, отворачиваясь и направляясь в свое импровизированное укрытие, установленное неподалеку от берега. Остров утонул в синеве лунного света, а волны лизали берег. Он лежал, уставившись в потрескавшуюся от жары кору своего наспех сделанного шалаша, и притворялся, что не слышит, как русал вновь запел. Но это пение пробиралось сквозь стены, сквозь ярость, сквозь все. Оно было не таким, как десять минут назад, оно было глубже и тоскливее, тяжелее, как якорная цепь. Как раскачивание пустого корабля в тумане. Как крик чайки над тонущим матросом. В ней не было убаюкивающей неги, а лишь глубокая, пронзительная печаль о доме. Голос Изуку дрожал, цепляясь за ноты, будто за последнюю надежду. Это было слишком тихо. Слишком одиноко. Бакуго стиснул зубы так, что челюсть заныла, но он не шевельнулся. Не зарычал, не приказал замолчать. А просто… слушал, лежа с закрытыми глазами. Он не понимал слов, но понимал боль. Когда песня стихла, растворившись в шепоте волн так же тихо, как и появилась, а Мидория уснул, свернувшись как брошенный щенок, Кацуки перевернулся на бок. Спиной к нему. Спиной к этому глупому, ненужному чувству в груди. Тишина, наступившая после, была уже иной. Не давящей, а… задумчивой. Кацуки больше не чувствовал себя одним в этой ночи. Ведь где-то там, в темной воде, тосковал кто-то другой.