Шторм, изменивший все

Вечерняя трапеза была шумной, как и всегда. Матросы горланили песни, сталкивались кружками и заливали в глотки дешевый алкоголь, предвкушая будущую богатую жизнь. Воздух дрожал от смеха и грохота кулаков по столам. Завтра они войдут в порт, и золото хлынет рекой, потому вновь устроили небольшой пир за сутки до продажи русала, но сегодня смех звучал слишком громко, а взгляды были слишком хищными. Киришима и Каминари, разгоряченные ромом, громко спорили, размахивая руками. — Говорю тебе, за такого русала минимум пять тысяч золотых! — Дэнки стукнул кулаком по столу, расплескав ром из стоящих на нем кружек. — Чешуя у него редкого цвета, да и самец дороже ценится. — Да ладно, я слышал, что за самку давали три! — Эйджиро скрестил руки, задумавшись. — Еще говорят, что русальи сердца – сильный ингредиент для зелий. Выпьешь такое и станешь бессмертным! — Это же явная чушь! — вмешался Сэро. — В это верят только дети. — Еще никто не готовил такое зелье, а значит все может быть! — протестовал Каминари заплетающимся языком. Споры и шутки продолжались еще очень долго. И только один человек не присоединился к веселью – Бакуго подозрительно молчал с самого утра. Он сидел в конце стола, сжимая нож так, что костяшки побелели, но за вечер так и ни слова не промолвил. Его алые глаза были прикованы к темному пятну на столе, будто там, в древесных сучках, скрывался ответ на вопрос, который он не смел задать вслух. — Капитан, да мы после этого хоть на своем острове поселимся! — Дэнки повернулся к капитану, не замечая его плохого настроения. Кацуки даже не обратил на него внимания, в его голове стоял один и тот же образ – изумрудные глаза, смотрящие сквозь всю броню злобы прямо в самую его суть. Этот взгляд был невыносим, он был полон решимости и… разочарования. «Он считал, что я… лучше» Удача наконец-то была на его стороне. Он поймал свою цель, но тогда почему эта победа отдавала такой соленой, как морская вода, горечью? Обычно в такие вечера он либо присоединялся к гулянке, подогревая азарт команды, либо рявкал на них, заставляя соблюдать хоть какую-то дисциплину. Сейчас же он просто молча сидел. Его пальцы медленно барабанили по столу, а на лице застыло выражение глубокой, непроницаемой задумчивости. Он ловил на себе вопрошающие взгляды команды и отводил глаза. Даже его знаменитая ярость, всегда готовая вырваться наружу, казалось, притупилась, уступив место какому-то внутреннему смятению. — Эй, капитан! — Киришима хлопнул его по плечу. — Чего киснешь? Скоро будем купаться в золоте! — Отвали, — Кацуки отбросил его руку от себя и резко встал, опрокинув ящик, на котором сидел. Он вышел из трюма, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Пираты тут же притихли. — Капитан опять не в духе, — разочарованно вздохнула Мина, залпом допив ром. Злой Бакуго был уже обычным явлением, потому никто не обратил никакого внимания, давая тому остыть в одиночестве. Кацуки вышел на пустующую верхнюю палубу. Его алый взгляд был устремлен куда-то за борт, в темноту наступающей ночи, но видел он явно не воду и не звезды. Он слышал даже сквозь стены каждый тост за его здоровье, каждый смех, каждый возглас о том, как они обогатятся. И каждый такой возглас будто отдавался эхом в его голове, сталкиваясь с тихим, навязчивым вопросом: «Зачем тебе все это?» Он видел перед собой не водную гладь, а зеленые глаза русала, смотрящие на него без страха, с какой-то дурацкой, непонятной жаждой понять. «Я не вижу в тебе зла». Эти слова жгли его изнутри сильнее любого алкоголя. Капитан, мучаемый бессонницей, провел ночь в ярости. Каждую минуту ему мерещился тот взгляд, полный не страха, а какого-то дурацкого, непрошеного сочувствия. Он мысленно отвесил себе пощечину, заставляя вспомнить, для чего он вообще все это начал, заставляя забыть о жалости к морскому черту. Ведь были дела поважнее. Он еще долго ворочался в своей койке, сжимая челюсти, и в конце концов вынес решение: с этого момента он даже не взглянет в сторону пленника. Тот был всего лишь товаром. Дышащим товаром, но не более того.

---

Небо следующего утра было ясным, солнце сияло в лазури неба, на котором не было ни единой тучки, и палило так, что даже самые закаленные пираты искали тень. Море лежало гладкое, как зеркало – идеальный день для плавания – лишь легкая зыбь бежала от носа судна. Идиллическая картина, сулящая легкий путь и быструю, богатую продажу. Кацуки стоял на корме, сжимая перила так, будто хотел раздавить их в щепки. Еще двенадцать часов, всего двенадцать часов, и он станет богатым. Всего один день, и он предаст единственное существо, которое смотрело на него не со страхом. Бакуго стал еще более взрывным и нетерпимым, но его ярость была направлена на команду, на паруса, на море, на что угодно, только не на трюм. Он отдавал приказы относительно пленника через Киришиму, избегая даже смотреть в сторону двери, как будто если он не видит русала, то и тех странных, непонятных чувств, что клокотали у него внутри, тоже не существует. А Эйджиро наблюдал. Остальным казалось, что Бакуго вернулся в норму и ведет себя как обычно, но он знал Кацуки лучше, чем кто-либо другой на этом корабле, лучше, чем тот знал сам себя порой. И эта новая, странная отстраненность капитана резала ему душу острее, чем любая абордажная сабля. Это было невыносимо. Верный друг не мог молчать. Он подкараулил капитана у штурвала, когда вокруг него не было других пиратов. — Капитан, — начал Киришима, подходя так, чтобы его не услышали другие. Его голос был тихим, но твердым. — Что? — Бакуго даже не повернул головы. — С тобой все в порядке? — спросил он, опуская формальности. — Ты последние дни… будто не в себе. — Со мной все всегда в порядке, Колючка, — тут же отрезал блондин, но его плечи почти незаметно напряглись. — Лучше займись делом, а не чеши языком. Но Киришима не отступал. Он сделал шаг вперед. — Это из-за него? Из-за русала? Кацуки резко обернулся. Его алые глаза горели, но не гневом, а чем-то иным – тревогой, почти паникой. — Не смей даже заикаться об этой твари! Я приказал не беспокоить меня этим. Твое дело – выполнять приказы, а не копаться в моей голове! Понял? — Я же твой друг, Кацуки! — выдохнул Эйджиро, не отводя взгляда. — Я вижу, что тебя что-то гложет, дай помочь! Лицо Бакуго исказилось в гневе. — Меня гложет мысль, что мы тащим на борту бесполезный груз, который только ест наш провиант! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала натянутая, вымученная деловитость. — Я думаю, какую максимальную выгоду можно с него сорвать, как подороже продать! Вот что меня «гложет»! И пока я не принял решение, он будет сидеть там, где сидит, и не будет мне мотать нервы! Вопросы закончились? Это была отговорка. Грубая, прозрачная и насквозь лживая. Киришима смотрел на него, и в его обычно твердых глазах читалось разочарование и грусть. Он видел стену, которую капитан возвел вокруг себя за считанные дни, и понимал, что ломиться в нее бесполезно, он был слишком упертым и не терпящим сочувствия. — Так точно, капитан, — тихо сказал он, отступая. — Вопросов нет. Кацуки фыркнул, резко развернулся и снова уставился в горизонт, всем видом показывая, что разговор окончен. Но его руки, сжатые в кулаки за спиной, мелко дрожали. Тем временем Мидория не находил себе места, он метался в своей кадке, цепляясь за края и расплескивая воду на пол, а его плавники и жабры нервно подрагивали. Он панически бормотал что-то про приближающийся шторм себе под нос. Изуку, чья жизнь была неразрывно связана с ритмом океана, чувствовал это первым – вода за бортом пела другую песню. Не привычный перекатывающийся шум волн, а низкое, нарастающее гудение, будто где-то в глубине просыпался гигантский зверь. Древесина корабля по-иному скрипела, с тонким, напряженным звуком, которого раньше не было. Он начал стучать по стенке бочки, сначала осторожно, потом все настойчивее, чтобы привлечь внимание. Первым его услышал Каминари, проходивший мимо с ящиками провизии. — Эй, рыбка, что ты там бормочешь? — засмеялся он, заглянув в бочку. — Солнце палит, штиль, о каком шторме речь? Хочешь отсрочки? Не выйдет! — Нет, вы не понимаете, я чувствую это! Скоро… — Изуку попытался объяснить, его глаза были полны искреннего ужаса. Но Дэнки лишь отмахнулся, уходя со смехом: — Ладно, ладно, помечтай! Скоро будешь мечтать в золотом аквариуме какого-нибудь богача! Его крики оставались без ответа. Над головой раздавались неторопливые шаги, слышались обрывки беспечных разговоров. Никто не верил. Никто не слушал. Кто поверит тому, кого презирают всю жизнь? Когда неизвестный ему матрос принес ему скудный завтрак – кусок черствого хлеба, Мидория умоляюще посмотрел на него. — Пожалуйста, передайте капитану, скажите ему, что нужно сменить курс! Сейчас! — Капитан нас высечет, если я буду нести такую чушь, — матрос, туповатый детина с сальными волосами, только усмехнулся и ушел. Но тревога русала нарастала с каждым часом. Он начал настойчивее стучать по стенкам бочки, звать, умолять поверить. Его крики привлекли внимание других пиратов, те подходили, смеялись, тыкали в него пальцем и крутили у виска. Отчаяние подступало к горлу комом. И тогда он услышал тяжелые, уверенные шаги по лестнице. Шаги, которые он научился узнавать из тысячи. — Капитан! — позвал он, когда Кацуки проходил мимо. — Нужно сменить курс! Сердце Изуку забилось чаще от беспокойства. Блондин спустился в трюм, ворча что-то себе под нос о запасах и проклятых отчетах. Он нес в руках сверток с картами и, похоже, собирался устроиться где-то здесь, в относительной тишине, чтобы поработать. — Скоро будет очень сильный шторм, — торопливо, почти захлебываясь, говорил Мидория. — Волны будут высокими, я чувствую! Вы должны мне поверить! Он умолк, ожидая. В тишине трюма слышалось только его собственное прерывистое дыхание и ровный гул надвигающейся бури, неслышимый людям. Потом капитан прошел мимо бочки, даже не удостоив взглядом. На стол упал сверток с картами, заскрипела застежка кожаного портфеля. Бакуго сел, раскладывая пергамент. Он начал что-то чертить карандашом, делая вид, что ничего не слышал. Он не ушел, он не прикрикнул на него, заставляя заткнуться. Он просто… игнорировал его. Полностью. Как будто голос русала был не чем иным, как шумом крыс в трюме. — Капитан… — снова попытался Изуку, но его голос дрогнул и сорвался от отчаяния. Ответом ему было лишь шелест бумаги и скрип грифеля. И это было хуже, чем гнев, хуже, чем угрозы. Это было равнодушие, стена, через которую нельзя было пробиться. Бакуго сидел в нескольких шагах, дышал одним воздухом, но был дальше, чем когда бы то ни было. Мидория бессильно опустился на дно бочки. Его предупреждение повисло в спертом воздухе, никем не услышанное. Где-то над головой пираты смеялись, не подозревая, что море готовит им яростную и внезапную атаку. А капитан, их капитан, который должен был вести их и защищать, упрямо водил карандашом по бумаге, стараясь не слышать тихих, отчаянных предостережений из темноты и не видеть тех зеленых глаз, что, он знал, смотрят на него сквозь щели в дереве с немым упреком и обидой. Отчаяние переполняло Мидорию, превращаясь в навязчивую, слепую потребность быть услышанным. Он не мог позволить им погибнуть из-за глупой гордости этого человека! — Капитан, — его голос стал громче, настойчивее, пробиваясь сквозь нарастающий грохот. Русал начал уже не стучать по бочке, а колотить, отчаянно, из последних сил. — Я знаю море, я вырос в нем! Вы можете доверять мне в этом! Молчание. Гулкое, давящее, прерываемое лишь воем порывами ветра на палубе. — Ты же капитан, ты должен их защищать, а вместо этого ты сидишь здесь и дуешься как ребенок! Это было последней каплей. Раздался оглушительный грохот – капитан в ярости швырнул на пол портфель с картами. — Кто ты такой, чтобы мне указывать!? — проревел Бакуго, и его голос, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что даже Мидория на мгновение оцепенел от ужаса. — Напугать нас решил? Чтобы мы задержались и дали тебе шанс сбежать? — ворчал он, его голос сорвался на злой шепот. — Заткнись и не мешай мне, рыбья тварь. — Нет, я чувствую! Сюда идет страшный шторм! — Мидория протянул руку, пытаясь схватить его за рубашку, чувствуя то, что не могли уловить люди – изменение давления, дрожь воды, едва уловимый запах озона. — Пожалуйста, поверь! — Ты просто хочешь, чтобы я свернул, чтобы я передумал! — Бакуго резко развернулся, ударяя того по руке. — Ты что, решил, что я поверю в этот бред? Небо чистое, ветер слабый. Какая еще буря? — он ткнул острием ножа в грудь русалу, заставляя того отдернуться. — Я не вру! — Мидория почти обиженно залепетал, прижимая отброшенную руку к груди. Однако капитан уже вышел из трюма, не слушая, забыв про работу, проклиная себя, что нарушил данное себе обещание. Лучше бы в своей каюте возился с этими проклятыми картами, но черт его дернул спуститься в трюм. — Он опять за свое, капитан? — спросил подошедший Каминари, когда блондин поднялся на верхнюю палубу. — Про какой-то шторм лопочет. Боится за себя, видимо. — Но он выглядел действительно напуганным, — Ашидо подошла следом и неуверенно продолжила, — что если… — Никаких «что если»! — отрезал Бакуго. — Конечно, он напуган своей участью. Но я капитан этого судна, и я говорю, что шторма не будет! Я сказал, чтобы его никто не слушал. Он пытается вывернуться, хочет паники, чтобы мы его выпустили. Игнорировать. — Но, капитан… — Это приказ! — рявкнул блондин, упрямо смотря вперед. Изуку, услышав это, бессильно опустился на дно бочки, обхватив руками хвост. Он чувствовал опасность всеми своими плавниками, каждой чешуйкой. Над ними сгущалась гибель, а они, слепые, смеялись на солнце. На мгновение в памяти Кацуки всплыли его слова. И сейчас он не видел в нем лжеца, но реальность была очевидна: ясное небо, штиль, идеальная погода. Но для Бакуго это затишье было зловещим. Оно звенело в ушах, давило на виски, заставляло кожу покрываться мурашками. Каждый скрип снастей, каждый всплеск за бортом казался ему зловещим предзнаменованием. Внутри него снова закипела знакомая ярость, ярость на себя за мимолетную слабость, на русала за то, что тот снова вгоняет его в сомнения. «Наверняка магию на мне использует, ублюдок. Он наводит морок, усыпляет бдительность, чтобы потом…» — пытался оправдать он свои мысли. «Чтобы потом что?» — спросил бы его голос разума, будь он чуть громче. Но рациональность тонула в море тревоги и странного, непонятного чувства вины, которое Бакуго отказывался признавать. Чтобы заглушить внутреннюю бурю, Кацуки отдавал приказы громче и яростнее обычного. — Привести в порядок такелаж! Осмотреть все канаты! — рычал он, выискивая малейшие поводы для недовольства. — Привести себя в человеческий вид! Мы же не нищие на плоту, черт возьми! Готовиться к торговле! Слово «торговля» воодушевило команду. Пираты, уставшие от странного напряжения капитана, с радостью ухватились за привычную деятельность. Пираты готовили цепи и клетку для перевозки, обсуждали, как пройдут торги, шутили над русалом, как тот отчаянно хотел спасти свою шкуру. Атмосфера на палубе стала почти праздничной. Но Бакуго больше не смотрел на горизонт с прежней уверенностью. Он смотрел на воду, на неестественно спокойную, почти маслянистую гладь. И на душе у него было так же неестественно спокойно и одновременно тревожно. Приказ капитана был отдан, паруса наполнились слабым, но упрямым ветерком. «Взрыв» двинулся в путь, однако ожидаемого облегчения на палубе не наступило. Приказ был выполнен, но тишина, воцарившаяся после нескольких часов, стала гнетущей. Ведь стоило лишь капитану бросить взгляд на свою команду, как смешки затихали. Его лицо было мрачным, взгляд – отсутствующим, будто он постоянно прислушивался к чему-то, чего не слышал никто другой. Он не разделял их веселье, не поддакивал их планам, он был призраком на собственном корабле. Матросы перешептывались, все еще пытались шутить, но видя напряжение своего капитана, тоже начинали беспокоиться, они кидали тревожные взгляды то на горизонт, то на непроницаемую спину блондина. Даже самый тупой из них, тот самый, что принес Изуку завтрак, теперь почесывал затылок и косился на воду с подозрением. — А что, если рыбка и вправду чует? — пробормотал кто-то за спиной Кацуки, сея сомнения в других. — У моей бабки, царство ей небесное, кости ломило перед бурей, — поддержал другой, сплевывая через левое плечо. — Капитан сказал – нет бури. Значит, нет, — буркнул третий, но в его голосе звучала едва уловимая неуверенность. — Говорят, русалы душу могут смутить одним взглядом. Кажется, наш капитан попал под дурман… — Лишь бы до порта доплыть и сбыть эту нечисть поскорее. А то капитан совсем на себя не похож. Прошло еще несколько часов. Солнце по-прежнему палило немилосердно, но ветер начал меняться. Пускай незначительно, но блондин сильнее напрягся, делая вид, что изучает карты, но его взгляд скользил по линиям, не видя их. Каждую минуту он украдкой бросал взгляд на небо, на воду. Он прислушивался. К тишине. К этой неестественной, мертвой тишине, где исчезли даже крики чаек. Его собственное мореходное чутье, отточенное годами, молчало, сбитое с толку обманчивым спокойствием. Но в глубине души что-то екало – холодный, тревожный комок. Он злился. На себя, на эту рыбу, на всю ситуацию. Он не мог показать слабину. Он – капитан. Его слово – закон. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо в ослепительные оттенки золота и пурпура. Огни порта были уже почти на горизонте, желанная цель, обещание богатства и развлечений. Матросы тут же расслабились, а насмешки над «суеверной рыбой» становились лишь громче и злее. — Где твой шторм, прорицатель? — кричал один, зло ухмыляясь. — Видимо, действительно просто испугался! — вторил ему другой. Даже Киришима, обычно более сдержанный, скептически хмурился. Капитан стоял за штурвалом, его лицо было каменной маской, но пальцы судорожно сжимали дерево. Он заставлял себя верить в ясное небо, давил нарастающую, иррациональную тревогу, которую посеял в нем пленник. Ближе к ночи ветер, почти незаметный утром, начал набирать силу. Он уже не был упрямым и ровным, он порывисто трепал паруса, заставляя снасти напряженно качаться. Зеркальная гладь океана сменилась мелкой, злой рябью. Сначала просто набежали волны покрупнее, потом ветер резко сменил направление. Не просто ветерок, а внезапный, резкий удар, который заставил паруса тревожно захлопать, а Каминари чуть не снести за борт. Все замерли на мгновение, ошарашенные изменением в погоде. Воздух стал густым, тяжелым, запахло грозой. Бакуго все видел, чувствовал смену ветра. Но признать, что эта тварь была права? Признать, что он ошибся, проигнорировав ее? Нет. Ни за что. — Молчать на палубе! — заорал он, заглушая нарастающий гул ветра. — Это просто небольшой ветер! Все по местам! Но ветер лишь усиливался. — Где Тодороки!? — орал Кацуки, пытаясь не потерять равновесие на шатающемся корабле. Внутри него все кричало, что тот зеленоволосый идиот был прав. — Капитан! — закричал обычно сдержанный Шото, вбегая на палубу. — Барометр падает! Бакуго, хмурясь, взглянул на горизонт. Там, где еще час назад было солнце, теперь всего за несколько минут, потемнело. Не с закатной нежностью, а с угрожающей, фиолетово-свинцовой скоростью. Безоблачная лазурь была сожрана наступающей стеной чудовищных, клубящихся туч. Воздух стал густым, тяжелым, заряженным энергией надвигающегося хаоса. Зеркальная гладь воды сменилась зловещей рябью, а затем и первыми белыми гребешками волн. — Черт… — он вспомнил испуганные глаза Мидории, умоляющие послушать его, но сейчас было уже поздно об этом думать. Шторм обрушился, как удар топора, волны высотой с мачты поднимали «Взрыв», словно щепку. Хлынул дождь, а сверкающие молнии освещали испуганные лица младших пиратов. — Убрать паруса! Закрепить все, что может сорвать! — орал Бакуго, цепляясь за штурвал. Гигантская волна накренила корабль, вода хлынула на палубу, чуть не смывая людей за борт. Кацуки, из последних сил удерживающий штурвал, с лицом, искаженным не только яростью, но и щемящим, холодным осознанием, смотрел на надвигающийся ад. Он видел, как его команда мечется в панике, как его корабль, его гордость, вот-вот станет игрушкой стихии. На палубе воцарилась мгновенная, паническая суета. Пираты бросились выполнять приказы, пока вода обрушивалась через борт, а холодный дождь хлестал по лицам испуганных матросов. А в трюме, в бочке, которую уже начало бросать из стороны в сторону, Мидория прижался к стенке, слушая нарастающий рев своей разъяренной стихии. Он не чувствовал торжества, только леденящий ужас и горькую жалость ко всем, кто был наверху. Он не смог помочь им, не смог переубедить, и вот итог. Цепи на чешуйчатых руках лопнули, как нитки. Изуку не знал, откуда у него взялись силы, может, отчаяние, может, древняя магия моря. Гигантский вал поднял корабль почти вертикально, перевернув его кадку, и Мидория болезненно рухнул на пол, цепляясь когтями за доски. Мысль о побеге возникла сама собой. Сейчас все заняты спасением своих шкур, и под общую панику и занятость было проще проскользнуть наружу в бушующую воду. С горем пополам преодолев препятствие в виде ступенек, он оказался на верхней палубе. Пред ним предстала картина: паникующие пираты, держащиеся за канаты, свирепые волны, серое грозовое небо. Будто сама природа гневалась на них. Вдруг раздался грохот – мачта треснула пополам, раздавив ящик с припасами, и Мина едва успела отпрыгнуть. Бакуго орал команды, но гром и ветер заглушал все. Но для Изуку это был шанс. Единственный шанс. Свобода была близка, еще немного и он нырнет в черную воду, где его никто не достанет. Он уже наклонился через борт, могучие мышцы хвоста приготовились к толчку, который унесет его в объятия родной стихии. И в этот миг сквозь вой ветра пробился другой звук, но не ярости, а боли. Эту адскую ночь разорвал резкий вопль Киришимы. Крик был не просто криком боли, это был звук разрываемой плоти и абсолютного, животного ужаса. Что-то в этом крике, в этой чистой, неконтролируемой агонии, заставило Мидорию остановиться. Молния осветила палубу, и Кацуки увидел сквозь пелену ливня то, чего бы предпочел никогда не видеть. Эйджиро, потеряв равновесие от удара волны, случайно напоролся на гарпунную пушку, пробив бок насквозь, когда пытался убрать паруса во время внезапного шквала. Острый, зазубренный наконечник гарпуна вошел ему в бок, чуть ниже ребер, с ужасающей легкостью и вышел, когда судно накренилось в другую сторону, разрывая плоть еще сильнее. Киришима рухнул на колено, сжимая зубы от боли. Алая кровь немедленно смешалась с потоками соленой воды, растекаясь по палубе. Его лицо исказилось гримасой, он пытался остановить кровь рукой, но новая волна, ударившая в борт, швырнула его на спину, усугубляя рану. Мидория застыл в нерешительности, его тело напряглось как струна. Вся его сущность, все инстинкты кричали одно: «Беги! Пока они слабы! Пока они не обратили на тебя внимания!». Но он рванул назад и спрятался за ящиками, боясь попасться кому-то на глаза. Волны сильно качали судно, что приходилось прилагать усилия, чтобы удержаться на одном месте. Время для него замерло. Он видел распахнутую свободу за бортом, темные воды, спасение. И он видел умирающего человека, который не забывал подбрасывать ему еду и смотрел на него не с жестокостью, а больше с любопытством. Перед ним разверзлась бездна выбора. Спастись и вернуться в глубину, к сородичам, которые, возможно, были правы. Оставить этих жестоких, слепых людей на расправу стихии, которую они сами навлекли своим неверием. Или… Вспомнить боль в глазах капитана. Вспомнить редкие улыбки матросов в минуты затишья. Вспомнить, что он так отчаянно хотел найти здесь дружбу, а не смерть. Сбежать означало доказать, что его сородичи правы. Что люди не стоят ничего, кроме страха и ненависти. А остаться значит попытаться доказать обратное. Даже ценой собственной свободы. Даже ценой жизни. — Черт! — Сэро рванулся к пострадавшему, зажимая рану грязной тряпкой, но кровь хлестала сквозь пальцы, тут же смываясь дождем. В его глазах был не просто страх, а настоящая, животная паника за своего сокомандника. — Эй… эй, парни, это… не так страшно, да? — рыжий пират ухмылялся, пытаясь подбодрить остальных и успокоить себя, но глаза уже закатывались, а кровавая пена пузырилась на губах. — Он так не доживет до утра, — хрипел Дэнки, разрывая свою рубашку на бинты, протягивая их Сэро. Бакуго наблюдал за ними, сжав ладони на штурвале, но он не мог сейчас бросить управление, в его глазах читалось нечто большее, чем просто злость. Он орал на всех, но в его глазах читалось что-то новое – беспомощность и страх. Команда застыла около раненого человека, понимая, что такие раны не заживают. Раздался новый оглушительный раскат грома. Капитан, привязанный к рулю, с безумным упрямством пытался выровнять судно, боясь оглядываться на своего раненого друга. Боясь увидеть его мертвым. И тогда тихий голос раздался за ящиками: — Моя кровь… — он сглотнул, заставляя себя говорить громче, чтобы его было слышно сквозь грохот бури, — моя кровь может исцелить. Я могу помочь ему. Все обернулись, десяток глаз, полных ненависти и отчаяния, уставились на него. Перед ними была легенда, сказка, за которой они гонялись годами – русалья кровь, дарующая исцеление. И сейчас он предлагал себя добровольно. Мидория смотрел на них без страха, зеленые глаза светились решимостью в полумраке. — Ты… что? — Каминари осторожно приподнял бровь, даже не удивившись тому, что тот сбежал, ведь были дела посерьезнее. — Мы заживляем раны друг друга, — русал протянул руку, когти на его пальцах блеснули, — но я никогда не пробовал… на людях. — Ты что, предлагаешь ее выпить? — Дэнки скривился. — Нет! Достаточно пары капель в рану. Каминари, обычно такой болтливый, молча сжал кулаки. Он посмотрел на бледное лицо Киришимы, на лужу крови, потом переглянулся с остальными. — Если ему станет хуже? — вдруг подал голос Тодороки, его лицо искажено непониманием и сомнением. Мидория не ответил, понимая, что не сможет доказать обратное. Киришима болезненно застонал, и Сэро первым сдался: — Да черт с ним! Киришима же все равно помрет, если ничего не сделать! — выдохнул он, переводя умоляющий взгляд на русала. — Делай что хочешь, только помоги ему! Это было согласие. Отчаянное, вынужденное, но согласие. Но для Изуку это была первая победа. Он прополз к ним ближе, провел острым, длинным ногтем по своей ладони, при этом что-то шепча себе под нос, и красная кровь вдруг сменилась на ярко-бирюзовую, переливалась перламутром, словно жидкий самоцвет. Не колеблясь больше, он наклонился и позволил нескольким густым каплям упасть прямо на страшную рану на боку Эйджиро. На палубе воцарилась тишина, нарушаемая только воем бури, команда затаила дыхание, наблюдая, как светится русалочья кровь. Все моряки считали мифом, что она может заживлять раны, но теперь все поняли, что до этого все пытались использовать красную, неимеющую никаких магических свойств. Показав такое… Мидория ставил под еще серьезную угрозу себя и других русалок. Но как он мог дать ему умереть? Эффект был почти мгновенным, судороги Киришимы прекратились, его дыхание, ранее прерывистое и хриплое, стало глубже и ровнее. Он не открыл глаза, но смертельная бледность на его лице начала отступать, а поврежденная плоть начала двигаться, срастаясь на глазах. Даже шторм в этот момент будто затаил дыхание. Эйджиро закричал, но не от боли, а от странного тепла, заполняющего тело. Колотая рана довольно быстро закрылась, оставляя только розовый шрам. Все смотрели на это смесью страха и благоговения. Киришима наконец открыл глаза, он сделал глубокий вдох, касаясь ладонью того места, где еще минуту назад торчал гарпун. В его взгляде не было боли, только чистая, немыслимая растерянность. Он посмотрел на Изуку, на его окровавленное запястье, которое русал уже зажимал второй рукой, и все понял. — Ты… — начал он, но слова застряли у него в горле. — Что за чертовщина?! — Дэнки отпрыгнул, крестясь. Мина, упав на колени перед раненым, прикоснулась к шраму, ее глаза изумленно расширились: — Это… магия? — у нее дрожали руки, пока она проверяла зажившее на глазах ранение. Кацуки, все это время яростно сражавшийся со штурвалом, на миг потерял управление. Его взгляд метнулся по палубе, услышав возгласы команды, чтобы оценить ущерб, и он увидел эту картину: его раненый друг живой и невредимый, а рядом был русал с окровавленной рукой, которого обступали его же шокированные матросы – должно быть, они только что оттащили тварь от Киришимы. И в его голове, затуманенной яростью и болью, сложилась единственно возможная для него в этот момент картина: пленник что-то задумал. Ярость, черная и слепая, затопила Бакуго. Все его сомнения, вся та непонятная жалость, которую он видел во взгляде русала – все это мгновенно испарилось, превратившись в топливо для ненависти. Он отпустил штурвал, рискуя потерять корабль, и потянулся за пистолетом, всегда висевшим у его пояса. Мидория увидел искаженное бешенством лицо капитана, увидел направленный на него ствол. В его изумрудных глазах вспыхнуло нечто большее, чем страх. Это было горькое, окончательное разочарование. Ожог предательства. Он попытался помочь, отдал частицу себя, а в ответ только ненависть, его снова неправильно поняли. Он не стал ничего объяснять или оправдываться. Не стал кричать, замерев на месте и принимая свою судьбу. Но в этот момент корабль снова качнулся, и выстрел ушел в свинцовое небо. Каминари, опомнившись, крикнул сквозь шум ветра: — Капитан, нет! Он помог! Он спас… В этот момент Киришима, уже полностью пришедший в себя, с трудом приподнялся на локтях. — Кацуки! — его голос был слабым, но не допускающим возражений. Он, сорвав с себя лохмотья одежды, показал на свой бок. — Смотри! Он исцелил меня! Своей кровью! Ты понял? Он мог сбежать, но остался, чтобы спасти меня! Кацуки замер с вытянутой рукой. Медленно, с трудом, сознание стало складывать реальную картину произошедшего. Его взгляд упал на чистую, здоровую кожу там, где всего минуту назад должна была быть смертельная рана. Потом на бледное, испуганное лицо Изуку, который, истекая собственной кровью, пытался спасти того, кто был его тюремщиком. В его рубиновых глазах что-то надломилось, окончательно и бесповоротно. Вся его ненависть, вся ярость, построенная на мести, рухнула в одно мгновение перед этим простым, самоотверженным актом милосердия. Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Мидория, не теряя времени, уже скользил к борту, пользуясь тем, что капитан оцепенел и внимание всех было обращено на Киришиму. Это предоставило ему отличный шанс, чтобы сбежать. Он оттолкнулся, и холодные волны обняли его, смывая запах алкоголя и крови. Удача снова оказалась на стороне русала, но на этот раз Кацуки не чувствовал злобы. Он чувствовал лишь тяжелое, давящее чувство стыда и горькое осознание того, что он, Капитан Бакуго, оказался слепым и глупым тираном, тем самым монстром, каким всегда считал обитателей глубин. Он потерял не просто добычу. Он потерял нечто большее, даже не успев это осознать. Эйджиро выжил, его рана затянулась, но пираты замерли, не в силах поверить в то, что только что произошло. — Он… спас меня… — прошептал Киришима, касаясь кожи, где еще минуту назад торчал гарпун. Он хотел поблагодарить его, но русала уже след простыл, только бирюзовые капли крови на досках доказывали, что это им не почудилось. Бакуго молчал. Он видел, как тот сбегал, но ничего не предпринял, хоть его инстинкт кричал ему рвануться к борту, схватить арбалет, запустить гарпун в спину убегающему русалу. Его добыча. Его золото. Но его ноги не сдвинулись с места. Кацуки поставил дрожащего Каминари за штурвал, чтобы лично проверить Эйджиро. Его взгляд упал на его окровавленный бок, где уже не было ужасающего фонтана крови, а лишь шрам, по краям которого виднелся странный, почти что перламутровый налет, след магии, которую они только что видели. Он видел, как тот самый русал, которого он преследовал, мучил и готовился продать, ценой собственной свободы остановился, чтобы спасти того, кого капитан считал своим братом. Кацуки медленно, почти механически, опустился на колени рядом с Киришимой, он не смотрел больше на убегающую добычу. Его мир сузился до хриплого дыхания его первого помощника и странного, теплого свечения, исходящего от раны. Впервые в жизни Кацуки Бакуго не знал, что делать дальше. Но времени думать об этом не было, шторм продолжал бушевать с удвоенной яростью, словно само море решило стереть с лица земли их дерзкий корабль. Руль не слушался, паруса были в клочьях, а сквозь водяную пелену не было видно ни зги. — Всем в трюм! Перенести Киришиму! Немедленно! — ревел Кацуки, едва удерживаясь на ногах. Его приказ был последней попыткой навести подобие порядка в хаосе. Пираты, цепляясь за доски, поползли к двери, ведя с собой Эйджиро. Бакуго же остался у штурвала один, его руки сжимали дерево до хруста, но он понимал – это бесполезно. Он не видел ничего. Ни звезд, ни горизонта, ни рифов, которые должны были быть где-то рядом. Корабль, вполне возможно, слепо несло на верную гибель. Изуку, уже далеко от судна, плыл в глубине, где шторм ощущался лишь как беспокойное течение. Ледяная объятия моря должны были принести свободу и облегчение, но Мидория, ныряя все глубже, чувствовал лишь тревогу. Он должен был уплывать, должен был радоваться свободе, но что-то заставило его обернуться. «Взрыв» трещал по швам, пираты кричали, пытаясь удержаться на ногах. Сквозь стену дождя и вздымающиеся волны он видел, что корабль кренился на бок, теряя управление. А впереди… рифы, острые, как зубы морского чудовища «Они все погибнут» И несмотря на предательство, боль, жестокость… он не мог позволить этому случиться. Ведь, чем он был бы лучше их? Если уж спасать, то до конца, верно? Собрав остатки сил, Мидория без единой секунды сомнения рванул обратно к поверхности, к безумию шторма. Он не думал о плене, о бочке, о гарпунах. Он думал о человеке, который, стиснув зубы, перевязывал ему раны. О команде, которая сражалась за жизнь своего товарища. Русал вынырнул прямо у носа корабля, всплывая в бушующих волнах, и поднял руки. Его тело начало слабо светиться изнутри тем самым нежным, перламутровым светом, что исцелил рану Киришимы. В кромешной тьме бури он был единственной точкой отсчета. — Капитан! — панически кричал Дэнки, что выбежал из трюма, не решившись оставить его одного. — Я ничего не вижу! Куда будем править?! Бакуго стиснул зубы, впервые не зная, что делать. — К черту! Вперед, на… Кацуки, ослепленный дождем, вдруг увидел это – тусклое, мерцающее пятно во тьме. Как светлячок в аду, и он сразу узнал это свечение. Это был не маяк, не огни порта. Это был он. Русал, тот, кого он чуть не убил, кого готов был продать. Он вернулся. Мидория взмахнул рукой, указывая налево, и нырнул, оставив за собой светящийся след в воде – путь к безопасности. Капитан больше не колебался, он, всегда полагавшийся только на себя, на свою силу и ярость, сделал выбор, немыслимый еще час назад. — Лево руля! Корабль кренился, скрипел, но повиновался, следуя за мерцающей дорожкой в волнах. Изуку плыл рядом, вел их сквозь шторм, рука то и дело поднималась, указывая путь. — Он… спасает нас? — пробормотал удивленный Каминари, помогая поворачивать штурвал до упора. Кацуки не отвечал и не отрывал от русала глаз, мучаемый одним единственным вопросом: «Почему?». Он не отдавал больше приказов, он просто доверился, впервые в жизни он полностью доверился кому-то другому. И это было страшнее любого шторма. Казалось, сама судьба сжалилась над ними, и самое страшное позади. Благодаря указаниям Мидории, «Взрыв» сумел проскользнуть по узкому, опасному проходу между рифами. Шторм продолжался, но свинцовые тучи начинали редеть, яростный ветер стихал, переходя в усталый вой. Самый страшный гнев моря, казалось, был позади. На изможденных, посеревших от напряжения лицах матросов появились первые проблески надежды. Изуку, плывя перед носом корабля, почувствовал, как волны ослабевают, а хаотичные потоки воды сменяются более предсказуемыми. Он обернулся, чтобы посмотреть, все ли в порядке на палубе, ища взглядом черный камзол капитана. Но в тот момент случилось последнее коварство уходящего шторма – волна, черная, как сама смерть, накрыла корму. А потом увидел его, Кацуки, уже расслабленный, стоявший на самом носу и всматривающийся в свечение Мидории, не успел среагировать и за что-нибудь схватиться. Он, сраженный волной, вмиг исчез за бортом. Бакуго едва успел вдохнуть перед тем, как волна накрыла его с головой, алые глаза мелькнули в воде на миг и скрылись в темной пучине. «Он бы не спас тебя. Он мучил тебя. Он охотился на твою семью. Ты уже сделал достаточно». Но сердце Мидории уже знало ответ. Выбор был молниеносным, без колебаний. Без единой мысли, повинуясь лишь безрассудному порыву сердца, которое всегда верило в людей, Изуку развернулся и рванулся обратно, в самую гущу бушующей воды. Бакуго пытался бороться, но он, оглушенный ударом, беспомощно крутился, его темный намокший плащ тянул его вниз, как камень. Мидория нырнул, поплыв в его сторону, его изумрудный хвост работал с отчаянной силой, прорезая мутные и холодные волны, наполненные обломками. Но его глаза, приспособленные видеть в морском мраке, отчаянно выискивали в темноте тонущее тело. Течение швыряло его, будто он ничего не весил, но русал плыл глубже, и, наконец, в темной синеве показалась бледная рука, безвольно опускающаяся вниз. Изуку обхватил его за грудь, поднимая наверх, к свету. «Не смей умирать» — мысленно молил он, прижимая Кацуки к себе, и рванул к поверхности, прочь из объятий глубин, его хвост из последних сил отталкивался от воды. Русал тянул его вверх, но его движения стали медленными, тяжелыми. Он, недавно использовавший магию и отвыкший от физической нагрузки, быстро истощился. Кацуки очутился на обломке мачты, цепляясь за него, он закашлялся, судорожно глотнув воздух, его глаза были дикими от шока и инстинктивного страха перед утоплением. Рядом, держась за тот же кусок дерева, был Изуку. Капитан увидел бледное, напряженное лицо русала, его зеленые глаза были полны невероятной концентрации, чтобы не потерять сознание. — Ты… — Бакуго подавился соленой водой, — ты… ИДИОТ! Мидория цеплялся за обломок одной рукой, второй удерживал его, не давая уйти под воду. Его ладонь, все еще окровавленная, снова засветилась тем самым нежным светом. Он прижал ее к плечу Кацуки, пытаясь передать ему хоть каплю своей силы, своей выносливости, просто тепла, чтобы тот не умер от холода и шока. После этого пальцы русала вмиг ослабли, зеленые волосы смешались с пеной, а глаза закатились. Его тело обмякло, и он бы ушел под воду на возможное растерзание акул, если бы чужая рука не успела схватить его. — Кто тебя просил… помогать… — Бакуго все еще кашлял, вцепившись в чужое холодное плечо. Он держал его мертвой хваткой, но его собственные силы медленно таяли. «Черт… черт…» Вода была словно ледяной иглой, впивающейся в каждую пору. Сознание капитана затуманивалось, тело коченело, но одна мысль билась в его остывающем мозгу с упрямством загнанного зверя: не отпускать. Ливень продолжал хлестать так, что не было видно ни неба, ни корабля — только серая мгла. Только панические крики команды тонули в грохоте волн: — Капитан! Где вы?! — Он же не выживет в этом аду! Но «Взрыв» уже исчезал за стеной дождя. Корабль сумел вырваться из самого сердца урагана, выйдя в тихие воды. Палуба была искорежена, паруса изорваны в клочья, а в трюме звенела тревожная тишина, но они остались на плаву. Каминари стоял у штурвала, его обычно беззаботное лицо теперь напряжено до предела. — Мы… потеряли его? — испуганно пробормотал Дэнки, вытирая пот с лица. — Нет, — Киришима, нашедший силы выйти, стиснул перила так, что древесина затрещала, — капитан Бакуго не так легко сдается. Но в его голосе не было прежней уверенности.