Шторм, изменивший все

Он плыл без цели, гонимый холодом, что поселился внутри, куда страшнее глубинного. Слова старейшин звенели в ушах, сливаясь в один оглушительный приговор: убить. Он был слеп и глух ко всему вокруг, он не видел красоты морского дна, не слышал перекликания рыб. Только безысходность, густую и вязкую, как придонный ил. Несмотря на желание уплыть подальше ото всех, Мидория все же вернулся к пиратам, к Бакуго. Однако на этот раз он наблюдал лишь издалека, ведь если его снова ранят, то ему негде будет в безопасности оправится от увечий. Но ему еще было очень неспокойно, будто вот-вот что-то случится. Что если за ним устроют погоню, когда поймут, что он сбежал? Тогда его точно не пощадят и не дадут и шанса. Изуку решил отвлечься, погрузил руки в песок, стараясь найти крабов, прячущихся среди водорослей и камней. Но он не мог избавиться от ощущения, что опасность подкрадывается, и это заставляло его оглядываться и работать быстрее, чтобы не думать. Ночь была безлунной, и море сливалось с небом в единую черную бездну. «Взрыв» стоял на якоре там же, где Изуку в последний раз видели – у скалистого выступа, где волны разбивались о камни с глухим рокотом. Бакуго стоял на корме, сжимая подзорную трубу так, что пальцы побелели. — Где он, черт возьми?! — его голос раскатился по волнам, заставляя матросов вздрагивать. Пираты обыскали все побережье этим вечером. — Капитан, следов нет! — доложил вернувшийся Киришима, вытирая лоб. — Ни крови, ни чешуи… ничего. — Он не мог просто испариться! — Кацуки ударил кулаком по перилам, начиная злиться. Но факт оставался фактом: русал исчез. И это бесило капитана больше всего. — Может, уплыл зализывать раны? В последний раз мы его нехило ранили. — Или вовсе сдох, — предположил неосторожно Каминари, чем вызвал новую волну злости у капитана. Кацуки резко развернулся к нему, сжимая гарпун: — Этот морской черт не сдался бы так просто! Но в глубине души сомнение точило его. «А если правда умер?» Он попытался избавиться от этих мыслей. Какая ему разница? Найдет других русалок, которых даже подороже продать получится, чем его. Но он чувствовал, здесь что-то не так. Этот ублюдок не был трусом. Если бы хотел сбежать, то сделал бы это раньше. Если бы хотел их убить, то уже напал бы. Но он просто исчез. Неужели настолько сильно его ранили? Нет, бывали и похуже разы. Бакуго не мог усидеть на месте, он ненавидел неопределенность, ненавидел, когда добыча ускользала. Но больше всего ненавидел, что этот русал снова заставил его думать о себе. Кацуки выругался сквозь зубы, в последний раз окидывая взглядом пустые воды. Если тот решил сдохнуть где-то в глубинах – пусть, это не его забота. Их судно не будет стоять на месте из-за какой-то одной морской твари. — Все! — внезапно рявкнул он. — Капитан? — Закругляемся, утром найдем других русалок на Южных рифах. В такой темени сейчас ничего не увидим, — пробурчал он, собираясь уйти в свою каюту. Но внезапно остановился, когда тишину разорвал всплеск за бортом. Капитан тут же отдал приказ остальным. Пираты действовали тихо, опуская специальные сети с приманкой – блестящими безделушками, которые так любили морские создания. Их жертва даже не заметила ловушки, подплыв слишком близко. Грубая, просмоленная сеть с шипами-крючьями обрушилась сверху. Русалка вскрикнула от ужаса и боли, запутавшись в грубых веревках. Тонкий хвост беспомощно бился, запутываясь еще сильнее. — ПОПАЛСЯ! — завопил Сэро, таща с матросами добычу на палубу. Но когда пираты разглядели пленницу, накатило разочарование. — Это не он… — хмуро пробормотал Киришима. Перед ними билась молодая русалка с чешуей лунного света и с красными глазами полными ужаса. Бакуго шагнул вперед, его лицо было искажено яростью: — Где зеленый?! Русалка зажмурилась, но ответить не успела. Сети рвануло вниз с такой силой, что половина команды, державшая трос, чуть не рухнула за борт. Эри была младшей в стае Мидории. Глупой, доверчивой, слишком любопытной, точь-в-точь как и он сам. Она видела, как вернулся раненый Изуку, слышала злые шепоты взрослых. И видела, как он потом уплыл прочь, с таким несчастным лицом. Он не заслуживал быть таким одиноким. Решив, что должна его найти, утешить, она наивно поплыла наверх, к лунной дорожке, туда, где, как говорили, он чаще всего бывает. Мидория услышал высокочастотный щелчок, явно взывающий о помощи, и инстинкт сработал быстрее мысли. Он забыл про боль, про предательство, про то, что это могла быть ловушка, про все на свете. Он рванулся на звук, видя впереди темный силуэт корабля и барахтающуюся в сетях маленькую знакомую фигуру. Сеть с мелкой, трепыхающейся добычей начали быстро поднимать на борт. Изуку успел догнать ее у самой поверхности, разрывая веревки когтями и зубами. Неожиданный рывок вниз застал матросов врасплох. Тросы на мгновение выскользнули из их рук, и Эри, вместе с комком водорослей и запутавшейся рыбой, вывалилась в воду. Она тут же, не раздумывая, рванула ко дну, к безопасности. Мидория, не успев отплыть, увидел как из воды взметнулись новые крючья. Один все же впился ему в бок, разрывая кожу. Тошнотворная боль пронзила его, заставив его зажмуриться, кровь тут же окрасила воду в красный. Сверху него раздавались насмешливые голоса пиратов, а их лица исказились от злорадства. — Уплывай! — кричит Изуку ей, стараясь не смотреть в ее испуганные глаза. Он судорожно дернулся, пытаясь освободиться, но стальные зубцы плотно застряли в его плоти. Пираты уже начали тянуть его на поверхность, его рвануло вперед, к борту корабля, ударяя его о деревянные доски, и на мгновение у него потемнело в глазах. — Это он! — захохотал Каминари, наматывая трос. Мидория почувствовал, как паника охватывает его. Каждый мускул в его теле протестовал против того, чтобы сдаться, но крюк лишь глубже впивался в его кожу. — Взять его! — командовал Бакуго, помогая тянуть добычу вверх, его глаза горят триумфом. Изуку отчаянно бился, но боль и предательство сковывали сильнее сетей. В этот критический момент его взгляд упал на Эри, которая выбралась из остатков сетей и все еще находилась рядом. Их глаза встретились на мгновение, и в этом взгляде Мидория увидел страх и желание помочь. Изуку, стиснув зубы, все же вырвался, оставив в крюке клочья чешуи и плоти, нырнул, но было поздно, прочная сеть уже накрыла его. Паника заполнила его сознание, когда Мидория почувствовал, как сеть с грузилами стягивается вокруг него, словно паутина, ловко захватывающая свою жертву. Чешуйки посыпались с его хвоста, цепляясь за грубые узлы. Попытки разорвать сеть не обвенчались успехом, она была сделана из стальных нитей, от чего он лишь обломал свои когти в кровь. Его швырнули на деревянные доски, грубо вырвав из родной стихии, и воздух неприятно обжег легкие, а вокруг уже столпились пираты, глаза которых блестели от алчности. Перед Бакуго предстал худой русал с бледно-синеватой кожей, покрытой мелкой изумрудной чешуей, его жабры на шее судорожно трепетали, а хвост в панике бился о палубу. Кровь стекала между чешуйками на деревянный пол корабля, смешиваясь с морской водой. Его вырвали из дома. И сделал это тот, чей образ уже успел поселиться в его сердце как нечто величественное и пугающе прекрасное. — Ну что, герой? Доволен собой? — оскалился Кацуки. — И что с ним делать будем? — спросил Сэро, облизнувшись. Капитан медленно подошел, его сапоги гулко стучали по дереву. Он наклонился, и его безумное лицо оказалось в сантиметрах от запутавшегося в сетях Изуку. Бакуго прищурился, присаживаясь на корточки, чтобы получше разглядеть свою добычу. Взгляд скользнул по рваным плавникам, бледной коже, дрожащим рукам… — Хлипкий, — усмехнулся он. — Сперва узнаем, где его стая. Одна рыба хорошо, а десяток – лучше, — в его взгляде не было ни капли благодарности за всю ранее предоставленную им помощь. Только холодная, хищная победа. Изуку попытался отползти, но пират резко наступил на его хвост, не давая сдвинуться с места. Невыносимая боль пронзила его, вырывая из него вскрик, но звук получился слабым, хриплым. — Куда собрался, рыбья тварь? — прорычал капитан, надавливая сильнее. Его голос звучал как скрежет стали, лицо было изрезано шрамами, а глаза светились безумным и опасным огнем. Потом Кацуки задумался на мгновение, и резко отпустил Мидорию, отходя от него. — Осмотрите его раны, товар нужен целым. Но если попытается сбежать – рвите плавники, — едко сказал он. Пираты переглянулись, не ожидая такой резкой перемены в поведении своего капитана. Исходя из его приказа, лекарь, вонючий и полупьяный, нехотя промыл рану соленой морской водой и залил ее каким-то жгучим составом, от которого у Изуку потемнело в глазах, а после наложил грубую повязку. Каждое прикосновение причинял русалу боль, но он стиснул зубы, не желая выдавать свои чувства. Кацуки, отступив на несколько шагов, продолжал наблюдать за ним с любопытством. — Я никогда не видел, чтобы русалка чуть ли не сама лезла в сети. Что же ты скрываешь? Зачем нас преследовал столько времени? Изуку поднял глаза, полные боли и усталости, но в них также горела искра сопротивления. Он понимал, что скажи он правду, то никто не поверит ему. Не верили даже свои, не поверят и люди. Капитан усмехнулся, когда тот не ответил, как будто это было забавным. Он вновь подошел ближе, его лицо теперь находилось всего в нескольких дюймах от уха Мидории. — Ты еще не понимаешь, что у нас есть способы заставить говорить даже самых упрямых, — прошептал он, его голос стал угрозой. Изуку затрясся, он был в ловушке, но зато Эри была в безопасности и это для него главное. Грубый смех Бакуго раскатился по палубе, заглушая даже шум волн. — Из-за какой-то малявки с серебряными хвостиком попался? Как жалко, — его слова были полны презрения, но внутри самого капитана копошилось что-то неприятное и непонятное. Глупый поступок и бессмысленная жертва. Он видел, как тот русал рванул к сети, зная, что его ждет плен. Зная, что его уже искали. Зачем? Для чего? Блондин мысленно отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мошкары. Неважно. Главное, что добыча в руках. — Тащите его в трюм! — прорычал Кацуки, разрывая затянувшиеся оцепенение команды. Матросы, опомнившись, с грубыми шутками подхватили сеть с их ценным уловом. Киришима наблюдал молча, его обычно добродушное лицо было серьезно. Он бросил взгляд на капитана, но тот уже отвернулся, отдавая новые приказы, будто только что поймал не разумное существо, а обычную рыбу. Мидория дрожал, сжимая рану на боку, кровь все еще сочилась сквозь пальцы. Его бросили в бочку с соленой водой в углу трюма, которая едва подходила по размеру, руки скованы цепями, а хвост, неестественно согнутый, беспомощно бился о тесные деревянные стенки. Каждый вздох давался с трудом, раны пульсировали, окрашивая воду розовым, он сжался в комок на дне, пытаясь стать как можно меньше. Сверху захлопнули тяжелую крышку, оставив лишь узкую щель для воздуха. Темнота. Давящая тишина, в которой лишь отдаленно доносился скрип корабля и приглушенный гул голосов на палубе. Воздух был спертым и густым, пахло соленой водой, ромом и гниющим деревом. Ближе к полуночи трюм загудел от пьяного смеха и похабных песен, так пираты праздновали победу. Головорезы, с лицами, покрытыми шрамами и грязью, сидели на ящиках и бочках. Они поднимали свои кружки, полные янтарной жидкости, и с громкими криками чокались. Свет фонарей, прикрепленных к стенам, мерцал, отбрасывая длинные тени на деревянные балки, в воздухе витал горьковатый запах алкоголя, смешанный с соленым ароматом моря и дымом от жареной рыбы. Один из пиратов, с длинными спутанными волосами и повязкой на глазу, запел старинную морскую балладу, и вскоре к нему присоединились другие. Изуку закрыл глаза, стараясь уснуть, но звуки радости вокруг него лишь усиливали чувство безысходности. Он чувствовал, как давление в груди нарастает, и с каждой волной боли его отчаяние росло. — За удачную охоту! — орал Каминари, размахивая полупустой бутылкой рома. — Или правильнее будет сказать рыбалку? — Да мы теперь богачи! — вторил ему Сэро, уже настолько пьяный, что едва не сваливался со своего места. Пираты, смеясь и подшучивая друг над другом, делали ставки на то, кто сможет выпить больше рома, и обсуждали на что потратят свою долю денег с его продажи. — …целое состояние! Его одной чешуи хватит, чтобы купить таверну! — А я на свои деньги корабль себе куплю! И команду самых отборных шлюх! Каждое слово било по Мидории, как молоток. Он был для них не живым существом. Он был вещью, товаром. Его жизнь, его мечты, его боль не имели никакой ценности. Бакуго же сидел рядом на ящике, не пьяный, но довольный. В углу его рта дымилась самокрутка, а в глазах горел азарт победителя. Он время от времени кидал взгляды на бочку, его самодовольная ухмылка не исчезала с лица. Голод сводил желудок, но хуже всего было ощущение беспомощности. Изуку прижал сцепленные ладони к лицу, и слезы смешались с водой. — Эй, рыбешка, не сдохла еще? — кто-то вдруг грубо стукнул по бочке, и звук удара оглушительно разнесся в замкнутом пространстве, прервав его мысли. Мидория вжался в стенки, стараясь не дышать, словно это могло его спасти. — Да ладно, открой и проверь! — засмеялся другой голос, и крышка тут же с грохотом отлетела. Свет фонарей ударил по глазам, и русал зажмурился от яркости. Он чувствовал, как внутри него нарастает паника, когда пираты начали смеяться, их грубые голоса звучали как громкие удары молота. — О, смотри-ка, дышит! — пират с перекошенной ухмылкой ткнул в него палкой, конец которой впился в раненое плечо. Мидория хотел вскрикнуть, но тут же закусил губу. Нельзя было показывать слабость. — Тихий, да? — пират с лицом, изуродованным шрамом на пол-лица, склонился ближе. — Капитан велел тебя сохранить, но никто не говорил, что нельзя поиграть, — его глаза блеснули от жадности и веселья, — давайте посмотрим, на что ты способен, морской черт! — Ну давай, рыбешка, развесели нас! — захохотал второй. Его рука вцепилась в зеленые волосы и дернула вверх. Послышались новые шаги по полу, сопровождаемые скрипом – другие тоже начали присоединяться, чтобы поглазеть на мифическое существо. — Ну давай, квакни что-нибудь! — предложил другой, с рыжей бородой. Русал отвел взгляд и сжался, но не издал ни звука. — Ах ты… — пьяный пират, вмиг разозлившись из-за отказа, замахнулся, собираясь ударить. Мидория зажмурился, ожидая новой боли, но… — Хватит, — властный голос Кацуки разрезал пьяный гам. Все тотчас замерли. Смех утих, и в трюме воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом мачт. Пираты расступились перед капитаном, как перед лезвием ножа. В тени, отбрасываемой мерцающим светом фонарей, появился Кацуки, его фигура была внушительной, а глаза сверкали, как острые клинки. — Кто давал вам разрешения к нему лезть? — прогремел голос, заставляя пиратов испуганно вздрогнуть и опустить голову ниже. Его руки были скрещены на груди, а глаза, горящие в полумраке, медленно обводили каждого из головорезов. На его лице не было ярости, было холодное, смертельное спокойствие, что пугало их еще больше. — Капитан! Но ведь… — пират с занесенным кулаком замер, его рука медленно опустилась. — Вы что, идиоты? — прошипел он. — Он нам нужен целым. Если испортите его, то пойдете на корм акулам! — Да мы же просто… — Просто обесцениваете товар, портив его товарный вид. Хотите уменьшить его стоимость? Вы хотите украсть у меня мои деньги? — перебил Бакуго и подошел ближе к спорящему, нависая и оттесняя его к стене. — Мертвая русалка – грош цена. А покалеченная… Он взглянул на Изуку. Тот дрожал, но в глазах не было покорности или даже ненависти, только боль и страх. Кацуки ухмыльнулся и достал кортик с лязгом из ножен. — Если на нем будет хотя бы один лишний синяк, одна царапина, не предусмотренная моим планом… — он медленно провел острием ножа по горлу дрожавшего пирата, — то я сдеру с тебя кожу и сделаю из нее сапоги. Понятно? Тот лишь обреченно кивнул, не в силах вымолвить слово. — Заприте русала обратно. И если кто-то тронет его без моего приказа – выброшу за борт. Дважды повторять никому не пришлось.

---

Корабль покачивался на черных волнах, скрипя мачтами, будто старый моряк ворчал во сне. В трюме, где стояли бочки с припасами, царила густая темнота, нарушаемая лишь редкими бликами лунного света, пробивающимися сквозь щели палубы. Веселье пиратов быстро закончилось после того небольшого инцидента, и все разошлись по своим каютам. Мидория не спал. Его хвост ныл от ран, легкие горели от сухого воздуха, а в ушах стоял звон – то ли от ударов, то ли от тишины, которая была хуже любых пыток. А мысли крутились вокруг одного: «Почему?» Почему люди так жестоки? Почему они охотятся на его род? Он просидел так несколько часов, вслушиваясь в каждый звук, пока дверь в трюм не распахнулась, в помещение тут же ворвался приглушенный поток света. Силуэт, с характерной треугольной шляпой, выделялся на фоне темноты – кто-то спускался в трюм, шаги уверенные, не походившие на шаткую поступь пьяниц. Свет масляного светильника резал тьму, ослепляя Изуку сквозь щели в бочке, он прикрылся рукой, но тут же зашипел от боли – запястья были стерты до ссадин. — Ты не спишь. Хорошо, — прозвучал грубый голос, как корабельные канаты. Крышку со скрипом резко открыли, и перед глазами Мидории возникло лицо Бакуго, освещенное лишь слабым светом. В его глазах не было злорадства, только холодный расчет. Он поставил фонарь на бочку рядом, скрестил руки и впился взглядом в пленника. — Говорят, русалки понимают человеческую речь. Значит, ты меня слышишь. Изуку не ответил. Он знал, что капитан хочет от него, но гордость не позволяла ему просить о пощаде. Вместо этого он стиснул зубы и молчал. Капитан усмехнулся. — Молчишь? Ладно. Тогда слушай, — он наклонился так близко, что Мидория почувствовал запах пороха и железа. — Рыбья тварь, может все же одумаешься? — Кацуки возвышался над ним, скрестив руки и ухмыляясь. В тусклом свете его глаза горели, как раскаленные угли. — Где твоя стая? Говори, и я сделаю твое пребывание здесь не таким адским. — Я не скажу, — прошептал Мидория, голос хриплый, как скрип несмазанных петель, и упрямо стиснул свои острые зубы. Блондин, ожидав такого ответа, хмыкнул. — П-почему вы так… нас ненавидите? — вдруг спросил русал. Страх постепенно отступал, уступая место горькому любопытству. Он поймал взгляд капитана, яростный, испепеляющий, но в самой его глубине таилась какая-то тревожная пустота. Бакуго замер на мгновение, затем рассмеялся, его смех был полон презрения. — Что? — Моя стая… мы никогда не трогали ваш корабль! Капитан фыркнул — резко, без радости. — Это не про ненависть, идиот. Это про деньги, — он ткнул ножом в бочку, в сантиметре от плавника Изуку. — Ты стоишь целое состояние. А твоя стая еще больше. Потому что вы добыча. Красивая, дорогая, но всего лишь рыба. — Вы продаете нас, как вещи! Вы уже поймали меня, так зачем вам еще моя стая? Мы ведь тоже чувствуем. Мы думаем. Мы… — Изуку сжал кулаки, — мы тоже боимся боли. Капитан задумался, затем резко встал, отбрасывая длинную тень на стену. — Море не прощает слабых. Ты либо берешь все, либо тебя смывает за борт. А русалки… вы просто добыча. Как рыба, как золото, как любой, кто не смог защититься. Сильные берут то, что хотят. Слабые – то, что могут. Таков закон. Мидория задрожал, но не от страха, а от ярости. — Мы не вещи! — А кто ты тогда? — Бакуго склонился над ним, усмехаясь, — Человек? Зверь? Или просто глупая рыбешка, которая верит, что этот мир справедлив? Кацуки снова фыркнул, но на сей раз с долей раздражения. — Море… оно безжалостно, оно не дает шансов слабым. Я это понял давно. Наступила пауза. Мидория смотрел на этого человека, на его сжатые кулаки, на шрамы, украшавшие его руки. Он видел не просто охотника, он видел рану. Глубокую и старую. — Говорят, вы поете, — вдруг заговорил Кацуки, тихо, чтобы не разбудить команду, — чтобы заманивать моряков на смерть. Это правда? Изуку, удивленный вопросом, покачал головой. Его голос прозвучал хрипло: — Мы… мы поем только для себя. Для общения. Чтобы рассказывать истории… — Врешь! — прошипел Бакуго, ударив кулаком по бочке так, что та затрещала. — Не все русалки такие. Ты путаешь меня с сиреной, — тихо сказал он. — Мой же род… мы не трогаем корабли. Мы просто живем. — Все вы одинаковые! Все вы обман и смерть, прикрытые красивой оболочкой! И тогда Мидория посмотрел в его глаза, что-то осознавая. Не со страхом. С сожалением, с тем самым пониманием, которое ранит больнее любого ножа. — Ты охотишься на нас не из-за денег, — тихо сказал русал. Его слова повисли в тихом трюме, звеня громче любого крика. — Ты охотишься на нас, потому что боишься. Тебе проще ненавидеть и уничтожать, чем признать, что тот, кого ты любил, сам бросился на свою погибель. Тебе нужен враг, чтобы не винить себя. Наступила мертвая тишина. Казалось, что даже скрип корабля замолк. Лицо капитана стало абсолютно бесстрастным. Потом на нем быстро, как извергающаяся лава, стала проступать ярость. Ярость, рожденная от того, что в него попали в самую суть. Задели за живое. — Что ты вообще понимаешь, тупая рыбина? — его голос стал низким и опасным. — Следи, что говоришь, тварь, — прошипел он, молниеносно схватив его за шею и ударяя головой о край бочки, позабыв о своих же словах не портить товарный вид, — ты НИЧЕГО не понимаешь! Кровь потекла по виску Мидории, но русал не застонал. Он рванулся в ответ и впился зубами в запястье Кацуки, острые клыки впились глубоко в плоть. Капитан рычит, но не отрывает руку, вместо этого другой ладонью сильнее прижимает Изуку к стенке. — Сука! Ненавижу тебя… — шипит Бакуго, но его хватка ослабевает. Кулак свободной руки врезался в щеку, отбрасывая Изуку к противоположному краю бочки. Мидория в этот момент размыкает челюсть, выплевывая чужую кровь. Кацуки тут же отступает, обматывает платок вокруг раны на руке и идет к выходу. У двери оборачивается: — Если еще раз укусишь – вырву все твои зубы. Но это пустая угроза, они оба это понимают. Капитан резко развернулся и ушел, погрузив трюм обратно в непроглядную тьму. Но теперь в этой тьме висели его слова, которые, он знал, попали точно в цель. И от этого было еще страшнее. Изуку снова остается один в темноте. Его губы горят от вкуса чужой крови.

---

Капитан считал что, если русал не боится значит, надо заставить его бояться. Если не ломается – сломать. Его ярость требовала не просто добычи. Она требовала ответа. Она требовала сломать этот глупый, жертвенный дух и заставить эти зеленые глаза наполниться не болью, а страхом. Поняв, что угрозы не действуют на него, Кацуки начал лишать его воды, вычерпывая ведро за ведром, пока кожа Изуку не начала трескаться из-за недостатка влаги, но тот продолжал молчать. Он ведь сам был виноват, что его поймали, а подставлять своих он не намерен, ведь они предупреждали его столько раз. Они не были виноваты и точно не должны страдать из-за его глупости, даже если они его ненавидели, даже если они хотели его убить. — Как долго русалы могут быть без воды? — язвительно спросил капитан, с удовольствием наблюдая, как постепенно сушится кожа на его плечах и лице. Но Мидория молчал, поэтому к вечеру раздраженный Бакуго сменил тактику. В этот раз в его руке полыхал факел, языки пламени отражались в расширенных от испуга зрачках Изуку. Команда, наблюдавшая за этим, переглянулась. Даже они, отпетые головорезы, иногда сомневались в методах капитана, особенно после того, когда он сам недавно кричал о порче товара, но никто не смел перечить. — Знаешь, что происходит с рыбой, когда ее поджаривают? — он поднес горящий факел к русалу, наблюдая за его реакцией. Вода зашипела, когда в нее падали искры. Мидория забился, почувствовав жар от огня, чешуя и кожа покраснела от горячего воздуха. Но его зеленые глаза, обычно такие мягкие, теперь горели холодной решимостью. — Последний шанс, тварь. Говори, где они?! — прошипел блондин, начиная злиться от чужого молчания. — Н-никогда… — русал сжался в комок, пытаясь отстраниться и скрыться под водой от огня. Но Бакуго резко схватил его за волосы, прижав голову к краю бочки. — Ты думаешь, я шучу? — пламя коснулось мокрой кожи у плеча, раздалось шипение, и воздух наполнился запахом паленой плоти. — Прекрати! — захрипел Мидория от боли, вырываясь. Он прерывисто задышал, изо всех сил сдерживая слезы. — Тогда говори! — Кацуки отдернул факел, но не отпустил его. — Или ты действительно готов умереть за них? — Да, — Мидория вдруг поднял голову. В его глазах не было ни капли страха, только упрямство и решимость. Капитан замер, ощутив что-то странное. Что-то, чего он не чувствовал годами. Страх. Не перед силой, не перед угрозой, а перед этой глупой, бессмысленной храбростью и верностью. Тишину прерывали только тяжелое дыхание и треск горящего факела. Бакуго внезапно отступил, проведя рукой по лицу. — Черт с тобой… — он бросил факел на пол, где тот погас в луже воды. Что-то дрогнуло на его лице. Ярость? Уважение? Кацуки ушел, ничего больше не сказав.

---

На следующий день Мидория уже не мог толком пошевелиться от всех принесенных ему увечий. Цепи впивались в запястья, оставляя синяки, а стоячая соленая вода разъедала раны. Он почти не ел и не спал, каждый шорох и скрип заставлял его вздрагивать, ожидая новых пыток. Ожоги воспалились, чешуя по краям почернела, а кожа под ней пульсировала жгучей болью. Он пытался шевелиться как можно меньше, но каждый вдох отдавался огнем в ребрах. Бакуго спустился в трюм, откинул крышку и бросил взгляд на пленника. Бочка, в которой томился Изуку, стояла в луже мутной воды, его раненая чешуя уже теряла изумрудный блеск, а глаза потускнели от боли и бессонницы. Но в этот раз Кацуки пришел не с ножом или огнем. Он молча бросил в бочку кусок ткани. — Завяжи рану. Ты воняешь кровью. Мидория вяло поднял сцепленные руки, пытаясь взять ткань, его пальцы дрожали, когда он попытался обернуть тряпку вокруг гарпунного прокола на плече, но с завязанными руками это было почти невозможно. Капитан с раздражением выдернул из его рук ткань, недовольно начал перевязывать рану, не обращая внимания на намокшие рукава камзола. — С-спасибо… — прошептал русал по привычке, когда тот закончил. Бакуго резко поднял на него яростный взгляд. — Это не доброта. Ты мне нужен живым, мертвый ты не такой ценный. Но когда капитан ушел, Изуку заметил рядом с бочкой ведро с рыбой. Забытое? Или оставленное намеренно? Однако он даже не прикоснулся к нему – сил не хватало, чтобы даже дотянуться до него. Мидория кашлял и хрипел весь день, не обращая внимания на ходивших туда-сюда пиратов, занимающихся каждый своим делом. Тесное пространство, холод и гной в ранах, его тело медленно сдавало. В таких условиях было проблематично восстановиться. — Он еще жив? — спросил Дэнки, заглядывая внутрь бочки. — Еле дышит, — фыркнул Сэро, палкой тыкая в Изуку, от которого не последовало никакой реакции. Пираты испуганно переглянулись, решив позвать капитана. Не хватало, чтобы их товар вот так просто погиб. Блондин, отложив дела, подошел к бочке, смотря на неподвижное тело. — Почему ты не сдаешь их? — спросил Бакуго у русала. — Они бы уже бросили тебя. Сначала ответа не последовало, и Кацуки успел насторожиться. Неужели и правда помер за ночь? Но он не успел прикоснуться к нему для проверки, когда Изуку подал голос: — Потому что… они моя семья, — хрипло ответил Мидория и с трудом поднял голову, смотря на него с удивлением, будто тот задал наиглупейший вопрос. Капитан замер. — Семья, — он фыркнул, но в его голосе не было насмешки. Блондин вернулся к своим делам, изредка поглядывая на пленного. На всякий случай. Раны русала, плохо обработанные пьяным лекарем, воспалились. Жар пробирал его до костей, в бреду ему мерещились то насмешливые лица старейшин, то испуганные глаза Эри, то ледяной взгляд Бакуго. Потом он начал шептать что-то о матери, о теплых течениях, о коралловых рифах, где когда-то играл. — Он долго не протянет, — пробормотал Киришима, глядя, как русал слабо вздрагивает в воде. — Мы меньше денег получим за труп! Кацуки не ответил, что-то обдумывая. Но той ночью, когда все уснули, он вернулся. Капитан спустился в трюм с чистыми тряпками, ведром пресной свежей воды, и небольшой кожаной сумкой с лекарствами. Изуку не спал и слышал приближающиеся шаги, но даже не открыл глаз. Кацуки наклонился, отбросив крышку бочки, и схватил его за волосы и приподнял из воды, заглядывая в стеклянные глаза. — Ты… — русал захрипел, едва шевеля губами и едва осознавая происходящее. Поднять и вытащить русалку из бочки оказалось сложнее, чем Бакуго думал. Хоть Мидория и не сопротивлялся, но его хвост был слишком массивным, тяжелым и скользким. Блондин, ничего не говоря, уложил его на пол, оценил степень тяжести его увечий и приступил к работе. — Ты даже помереть нормально не можешь, — бурчал он, смачивая тряпку в прохладной воде и грубо протирая разгоряченное лицо и шею русала. Потом, не глядя ему в глаза, принялся за рану. Он снял старую, грязную повязку, чтобы промыть, сморщившись от вида воспаленной плоти. — М-мне… больно, — Мидория застонал, когда горячая и жгучая жидкость из бутылька хлынула на рану. Его тело вздрагивало от каждого грубого прикосновения. — А мне плевать, — рявкнул Кацуки, туго заматывая рваный плавник. Но руки его, привыкшие ломать и крушить, сейчас двигались почти… аккуратно. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он, искренне не понимая. Бакуго замер, затем сильнее дернул бинт. — Чтобы не потерять товар, — проворчал он и откинулся назад, вытирая окровавленные руки о штаны. Закончив, он отступил на шаг, все так же хмурясь, будто совершил что-то неприятное. — Глотни, — он приподнял его голову и протянул к губам небольшую плошку с мутным отваром, пахнущем горькими травами. — От лихорадки. Русал, все еще слабый и не верящий происходящему, машинально сделал несколько глотков. Жидкость была горькой, но через несколько минут жар внутри начал медленно отступать, сменяясь долгожданной прохладой. Потом блондин обратил внимание на нетронутое ведро с рыбой, которое он недавно намеренно оставил. — Ешь, идиот, — он грубо сунул ему в рот мелкую рыбешку. — Я… не могу… — Не можешь?! — капитан сжал его челюсть, пытаясь открыть ее. — Глотай. Мидория не понимал. Он смотрел на Бакуго мутным взглядом, но капитан избегал его глаз, продолжая кормить его. Кацуки сидел на корточках и смотрел, как Изуку с трудом, но начинает есть, и в его алых глазах было нечто нечитаемое – не злоба, не жадность, а какое-то сложное, глубокое раздумье. Кацуки запихивал в него еду как тюремный надзиратель, пока русал не начал давиться и кашлять. — Если сдохнешь, мало проку от тебя будет, — сказал он в свое оправдание, сменив воду в бочке на свежую и прохладную, погружая русала обратно. — Спасибо. — Какой же ты наивный болван, — Бакуго фыркнул. — Если помрешь, я твою стаю сам найду и к чертям собачьим разнесу, — бросил он через плечо, и это прозвучало не как угроза, а как… приказ выжить. В темноте своей каюты Кацуки сжимал кулаки, глядя на потолок. «Он должен ненавидеть меня. Бояться. Проклинать.» Но эти зеленые глаза смотрели с пониманием? И это бесило больше всего. Ведь русалки являются хищниками, у них нечеловеческая сила, острейшие когти и зубы, а также пение, которым они могут с легкостью запудрить людям мозги. Но почему этот никогда не пытался им навредить? Казалось, он ожидал чего угодно: проклятий, слез, попыток очаровать его песней. Но не этого. Не наивной, идиотской веры. «Видимо, просто придурок. Просто естественный отбор», — заключил он, закрывая глаза и отбрасывая лишние мысли.

---

Изуку, под наблюдением капитана, уже чуть-чуть да оклемался. Его пересадили в большую деревянную кадку со свежей морской водой и больше не накрывали крышкой, якобы, чтобы ему снова не стало хуже, и его не пришлось опять выхаживать. Все пираты теперь обходили бочку с ним стороной, бросая на него быстрые, любопытные взгляды. Только Киришима иногда приносил ему еду: соленую рыбу и изредка даже фрукты. — Капитан запретил его трогать, — шептались пираты. — Даже слова ему теперь нельзя сказать! — недовольно пожаловался кто-то. Изуку слышал это. И не понимал, почему Кацуки, который еще пару дней назад готов был сжечь его заживо, теперь запрещал даже насмехаться над ним? Но раз действовал запрет, то Мидория немного осмелел – когда утреннее солнце освещало палубу, Изуку приподнимался, цепляясь руками за край бочки, и наблюдал за чужой жизнью. Так он узнавал их имена и привычки. Дни сливались в монотонную череду скрипа дерева, всплесков волн и приглушенных голосов сверху. Но для Изуку они больше не были просто ожиданием конца. Жар окончательно спал, раны потихоньку затягивались, и возвращались силы и любопытство. Сидя в своей бочке-темнице, он начал прислушиваться. Не к обрывкам похвальбы о будущем богатстве, а к обычной жизни корабля. Он начал различать голоса. Самый громкий и заметный после Бакуго – это, конечно, был Киришима. Правая рука капитана, с огненно-рыжими волосами и частой улыбкой, обнажавшей острые зубы. Он был громким, верным, его уважала вся команда. Он был тем, кто гасил конфликты и поднимал дух команды громким хохотом, его раскатистый смех часто гремел над палубой, и он, казалось, постоянно кого-то подбадривал: «Да ты чего, мужик, все ништяк!». В его голосе всегда слышалась неподдельная, простая доброта. Потом был Каминари – вечный двигатель. Его визгливый, полный восторга голос был слышен, когда он ловко взбирался на мачты или выигрывал в кости. Он вечно что-то ронял с грохотом, за что постоянно получал нагоняи и подзатыльники, но тут же отряхивался и несся дальше, словно шаровая молния. На него невозможно было долго сердиться. Он часто напевал себе под нос веселые морские песни, и его смех был заразительным. Сэро – простой, но веселый и общительный парень. Он был мастером на все руки: чинил снасти, вязал узлы, которых не знал никто другой. Изуку видел, как он молча протянул молодому матросу, порезавшему руку, чистую тряпицу и склонился над раной, чтобы помочь, широко улыбаясь. Тодороки же был тише всех. Изуку сначала даже не различал его голос, низкий, спокойный, он говорил мало и только по делу. Но он видел, как ловко он управлялся со всеми поручениями, его движения были точными и выверенными. Он выглядел очень надежным, пусть порой и пугающим. Мина – единственная женщина в команде, метала ножи так, что они вонзались в дерево без промаха. Ее пронзительный, полный энтузиазма смех взрывался, когда она что-то придумывала. Она, как выяснил Мидория, была главным корабельным изобретателем. Он слышал, как она с упоением объясняла Киришиме принцип действия нового типа гарпуна, а тот терпеливо слушал, кивая. Эти пятеро всегда были рядом с Бакуго. Они не боялись его гнева, могли перечить ему, спорить, и капитан, скрипя зубами, их иногда даже слушал. Они были его опорой. И, как с удивлением понял Мидория, они были… добры. Не слабыми, нет, они оставались грозными пиратами. Но даже в их жестоком мире у них были свои кодекс и свое братство. И в отличие от остальных головорезов, в их глазах Изуку не видел чистой жадности или жестокости. Он видел… любопытство. Осторожность. А иногда, в тихие моменты, что-то похожее на сочувствие. С каждым рассветом палубу оживлял звонкий голос Каминари, постоянно спорящий с кем-то. Киришима чинил арбалет, его красные глаза иногда встречались с взглядом русалки, и он нервно ему улыбался. Сэро и Мина играли в кости, но замолкали, если Изуку смотрел слишком долго. Кока на корабле не было, поэтому еду готовили по очереди. Сегодня Тодороки, самый тихий пират, колдовал над котлом: — Если кто-то еще скажет, что похоже на помои – будете лизать палубу, — спокойно угрожал он остальным. — Осторожнее, это порция для капитана, тут острые специи, — предупредил он Мину, которая уже втихаря тянулась к тарелке. И сам Кацуки был капитаном, который кричал, ругался, но никогда не бил своих без причины и поступал со всеми одинаково справедливо. Если не считать русалок, конечно. Когда он появлялся, веселье всегда тут же затихало: — Вы тут цирк устраиваете, а паруса до сих пор не починены?! Но кто был в команде давно, знали, что за его гневом скрывалась своеобразная забота. — Он вчера мне лично мазь принес, когда я обжегся, — признался как-то Дэнки молодому испуганному криками новичку, чтобы успокоить. — Значит, завтра будет шторм, — мрачно шутил Сэро. Мидория начал замечать, что они не были просто убийцами. Они были… вполне себе дружной командой, если даже не семьей. И его мучил только один вопрос – почему они занимаются преступной деятельностью? Со стороны они не казались теми, кем являлись. Только если не считать некоторых членов команды, тех, которые издевались над русалом в первый день. С ними он старался не пересекаться взглядом. Мидория хотел спросить. Но боялся разрушить этот хрупкий мир. Когда Кацуки в очередной раз спустился в трюм, русал встретил его с измученной улыбкой. — Доброе утро, Каччан. — Заткнись, — капитан пнул кадку, но так, чтобы не расплескать воду, — ты сегодня говоришь, где твоя стая. Или я начну отрезать плавники по одному. Он посмотрел на Бакуго не со страхом, а с тем самым любопытством, что копилось в нем все эти дни наблюдений. Капитан ждал ответа, готовый к лжи, к упрямству, к чему угодно. Но он не ждал вопроса. Мидория потрогал свой полузаживший хвост и вдруг заговорил, игнорируя его угрозу: — Я все хотел спросить… почему ты стал пиратом? — Что? — Бакуго замер, не ожидав такого. Его брови грозно сдвинулись. — Ну, ты же сильный, умный… — Мидория затараторил, перечисляя его достоинства, — мог бы быть героем! — Ты… ты совсем охренел? — он схватил нож, краснея от ярости. — Я тебе не друг, чтобы болтать эту хрень! Но не ударил. Мидория даже не дернулся, увидев блеснувший металл в чужих руках. — Почему ты не боишься меня?! — рявкнул Бакуго, хватая Изуку за шею, заглядывая в чужие глаза. Русал спокойно смотрел в ответ. — Я вижу, как ты заботишься о команде. Как остальные смотрят на тебя без страха, как на друга. И потому, что ты не дал мне умереть. Так зачем это? Охота, грабежи… зачем тебе все это? — Ты что, совсем идиот? Ты вообще ничего не понимаешь? — капитан отпрянул, будто обжегся. — Это был расчет! — Ты три ночи подряд менял мне повязки, хотя мог поручить другому, — продолжал он. — Мне нужен живой трофей! Ты под моей ответственностью, и я должен сам за тобой проследить! — блондин пытался оправдаться перед ним. Или же перед собой? — Я не вижу в тебе зла, у тебя наверняка есть свои причины так поступать, — Изуку не отступал, глядя прямо в алые глаза. Капитан резко отпрянул и непонимающе посмотрел на него, его пальцы дрогнули. — На море нет «хороших» и «плохих», — прошипел он, — есть только хищники и добыча. Я выбрал свою сторону. Все, точка. Никаких причин или другой чепухи. — А если… есть третий путь? — Мидория потянулся, его пальцы едва коснулись запястья капитана, заставляя того отдернуться. Бакуго смотрел на него, и на его лице медленно происходила странная трансформация. Гнев, готовый было излиться потоком брани, столкнулся с чем-то другим. С полным, абсолютным недоумением. Его привычная маска непробиваемой уверенности дала трещину. Кто-то боялся его, кто-то ненавидел, а кто-то восхищался его силой. Но никто и никогда… никто не смотрел на него с таким наивным, глупым и вгоняющим в ступор интересом. Никто не искал в нем чего-то еще. Он не привык, чтобы его… понимали. Или пытались понять. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на это наивное, глупое создание, которое осмелилось показать ему его же собственное отражение — искаженное болью и гневом, но не лишенное чего-то еще. Что-то внутри него, каменное и непробиваемое вдруг дрогнуло. Не потому, что слова русала были правдой. А потому, что он произнес их без тени страха. С надеждой. Кацуки молчал. И впервые просто сбежал.