Настройка на любовь

Квартира Хайтама встретила Кавеха тишиной и запахом пыли. Они заехали сюда прямо из госпиталя — Кавех настоял, хотя аль-Хайтам предлагал отвезти его в общежитие для персонала. «Там тебя никто не вылечит, — сказал Кавех, паркуясь у знакомого подъезда. — А здесь я хотя бы знаю, где у тебя аптечка». Аль-Хайтам не спорил. Возможно, потому что голова всё ещё кружилась. Возможно, потому что не хотел спорить. Квартира была стерильной. Серые стены, чёрная мебель, ни одного лишнего предмета. На кухне — идеально чистая столешница и одна чашка в сушилке. В гостиной — диван, телевизор, стеллаж с книгами. Ни фотографий, ни растений, ни даже магнита на холодильнике. — У тебя тут как в операционной, — сказал Кавех, оглядываясь. — Мне нравится порядок, — ответил аль-Хайтам, осторожно опускаясь на диван. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, а правая рука всё ещё болела — Кавех заметил, как он придерживает её, когда садится. Швы на виске чернели под прядями волос, но повязку уже сняли. Вместо неё — тонкая полоска пластыря, которую медсестра наклеила перед выпиской. — Тебе положен покой, — Кавех прошёл на кухню, открыл холодильник. Внутри было пусто. Бутылка минералки, наполовину пустая, упаковка тофу с истекшим сроком и три банки энергетика. — И нормальная еда. А не тот ужас, который ты называешь «рационом». — У меня есть йогурты. — Один йогурт — это не еда. — Три йогурта. — Ты съел мой йогурт, между прочим. — Я компенсировал. В виде трёх других. Это называется инвестиция. Кавех закатил глаза и начал выкладывать на столешницу продукты — он заехал по дороге из госпиталя в супермаркет. Яйца, овощи, курица, рис, зелень. И зелёный чай. Три пачки. — Ты собрался кормить меня неделю? — спросил аль-Хайтам из гостиной. — Я собрался кормить тебя, пока ты не встанешь на ноги. Или пока Дори не уволит меня за прогулы. — Дори не уволит. Ты нужен команде. — А ты нужен команде? — Кавех выглянул из-за угла. — Потому что если ты снова сядешь за руль с сотрясением, я сам тебя уволю. — Ты не можешь меня уволить. — Могу. Я твой механик. Я скажу, что машина не готова. — Ты блефуешь. — Проверить хочешь? Аль-Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. Потом уголки его губ чуть приподнялись. — Ты невыносим. — Я знаю. Кавех готовил с видом человека, который делает это нечасто, но отчаянно хочет казаться профессионалом. Он пересолил суп. Он пережарил курицу. Он порезал палец, когда нарезал овощи, и аль-Хайтаму пришлось идти на кухню и заклеивать порез пластырем. — Ты умеешь готовить? — спросил аль-Хайтам, затягивая лейкопластырь на его пальце. Говорил он медленно, с паузами — голова всё ещё болела, и Кавех видел, как он щурится от яркого света. — Умею. — Это не похоже на «умею». — Я умею по-своему. — То есть плохо. — То есть с душой. Аль-Хайтам усмехнулся и сел за стол. Кавех поставил перед ним тарелку супа — пересоленного, но горячего. Сам сел напротив с чашкой кофе. — Ты не будешь? — спросил аль-Хайтам. — Я не голоден. — Ты всегда голоден. — Сегодня — нет. Аль-Хайтам посмотрел на него. Взял ложку. Сделал глоток. Поморщился. — Солёный. — Я знаю. — Я не жалуюсь. — Ты только что пожаловался. — Я констатировал факт. Кавех хотел сказать что-то едкое, но заметил, что аль-Хайтам ест. Медленно, осторожно, но ест. И почему-то от этого стало тепло в груди. После обеда аль-Хайтам отправился в душ. Кавех остался на кухне, мыл посуду и слушал, как шумит вода. Он думал о том, что впервые за долгое время не хочет никуда бежать. Не хочет возвращаться в свою комнату в общежитии для персонала. Не хочет завтрашнего дня с его мониторами и графиками. Он хочет остаться здесь. С аль-Хайтамом. В этой стерильной, бездушной квартире, которая вдруг перестала быть стерильной и бездушной. — Ты чего задумался? — голос аль-Хайтама раздался сзади. Кавех обернулся. Аль-Хайтам стоял в дверях кухни, в чистой футболке и домашних штанах. Волосы влажные, на виске пластырь. Он выглядел уставшим, но живым — и этого было достаточно. — Ни о чём, — ответил Кавех. — Врёшь. — Думал о том, как тебя привязать к кровати, чтобы ты не сбежал. — Звучит как план. — Врач сказал — покой. — Я в порядке. — Ты ходишь шатаясь. — Это из-за таблеток. — Это из-за сотрясения. Аль-Хайтам вздохнул и прошёл в гостиную. Кавех пошёл за ним. Усадил на диван, укрыл пледом — аль-Хайтам сопротивлялся, но Кавех не слушал. — Ты ведёшь себя как моя бабушка, — сказал аль-Хайтам. — Твоя бабушка, наверное, была умной женщиной. — Она была тираном. — Я это слышал? — Ты это и есть. Кавех сел рядом, взял пульт от телевизора. — Что смотрим? — Гонки. — Нет. — Документальный фильм о двигателях? — Нет. — Новости? — Нет. — Тогда что? Кавех листал каналы, пока не наткнулся на старый чёрно-белый фильм. Какой-то детектив, судя по кадрам. Люди в шляпах размахивали пистолетами и говорили слишком быстро. — Это? — Пойдёт, — сказал аль-Хайтам. Они сидели молча. На экране что-то взорвалось, потом кто-то кого-то допрашивал. Кавех не следил за сюжетом. Он чувствовал тепло аль-Хайтама через плед, слышал его дыхание, видел, как он медленно закрывает глаза. — Не спи, — сказал Кавех. — Не сплю. — У тебя глаза закрыты. — Я моргаю. — Ты моргаешь уже минуту. Аль-Хайтам не ответил. Через несколько секунд его голова опустилась на плечо Кавеха. Кавех не отодвинулся. «Ты влип», — сказал он себе снова. Но в этот раз это прозвучало не как предупреждение. Как обещание. Следующие два дня прошли в тихом, бытовом ритме. Кавех готовил — всё так же не очень вкусно, но аль-Хайтам ел. Кавех давал таблетки, следил, чтобы тот не сидел за компьютером дольше часа. Аль-Хайтам сопротивлялся, спорил, называл Кавеха «тираном» и «бабушкой», но слушался. — Тебе нужно принимать лекарство, — сказал Кавех утром третьего дня. — Я не хочу. — Тебе не всё равно. — Они горькие. — Запей чаем. — Чай тоже горький. — Ты пьёшь зелёный чай без сахара. Ты вообще-то любишь горькое. — Не в таблетках. Кавех вздохнул, взял таблетку, подошёл к аль-Хайтаму. Тот сидел на диване с планшетом — листал телеметрию, хотя Кавех запретил. — Отдай, — сказал Кавех. — Что? — Планшет. — Я работаю. — Ты отдыхаешь. — Я работаю. — Хайтам. — Кавех. Они смотрели друг на друга. Кавех выхватил планшет из рук аль-Хайтама и сунул под подушку. — Ты — ребёнок, — сказал он. — А ты — зануда. — Открой рот. — Что? — Таблетка. Открой рот. Аль-Хайтам приподнял бровь. — Это новый способ? — Не искушай меня. — А я и не искушаю. Кавех сунул таблетку ему в рот и сунул кружку с чаем. Аль-Хайтам запил, поморщился. — Ненавижу. — Знаю. — Ты злоупотребляешь моим состоянием. — Твоё состояние злоупотребляет моей добротой. Аль-Хайтам усмехнулся. Кавех сел рядом. Вечером того же дня Кавех мыл посуду и слышал, как аль-Хайтам ходит по квартире — из комнаты на кухню, с кухни в коридор, обратно в комнату. — Ты что, наматываешь круги? — спросил Кавех, вытирая руки. — Скучно. — Посмотри телевизор. — Там ничего нет. — Почитай. — Все книги я уже прочитал. — Позвони Дори. — Она будет обсуждать контракты. — Тогда спи. — Я не хочу спать. Кавех вышел из кухни. Аль-Хайтам стоял у окна, смотрел на улицу. Вечернее солнце падало на его лицо, подсвечивая швы на виске. Он выглядел лучше, чем вчера — бледность ушла, под глазами уже не было таких тёмных теней. Но взгляд оставался тяжёлым. — Я понимаю, тебе скучно, — сказал Кавех. — Но тебе нужно восстановиться. Ещё неделя — и вернёшься за руль. — Я знаю. — Тогда потерпи. — Я не умею терпеть. — Научись. Аль-Хайтам повернулся к нему. В серо-зелёных глазах горело что-то знакомое — то, что Кавех видел в гараже, в их первую ночь. Тяжёлое, тёмное, голодное. — Хватит, — сказал Кавех. — Чего? — Смотреть на меня так. — Как? — Как будто я десерт. — Ты и есть десерт. — Врач сказал — никаких нагрузок. — Я помню. — Тогда не смотри. — Не могу. Аль-Хайтам подошёл ближе. Кавех не отступил. Чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким запахом мятной жвачки. Чувствовал, как воздух между ними становится плотным. — Ты меня дразнишь, — сказал Кавех. — А ты поддаёшься. — Я пытаюсь быть ответственным. — Будь ответственным завтра. Сегодня побудь моим. Кавех выдохнул. Закрыл глаза на секунду. Открыл. — Ты невыносим. — Я знаю. Кавех опустился на колени перед аль-Хайтамом. Тот не ожидал — Кавех видел это по тому, как расширились его глаза, как дёрнулась рука, чтобы остановить. Пилот стоял у окна, и вечерний свет падал на его лицо, делая черты резче. — Что ты… — Не двигайся, — сказал Кавех. — И не говори ничего. Пожалуйста. Аль-Хайтам замер. Его руки опустились по швам, пальцы чуть сжались. Кавех расстегнул его домашние штаны. Пальцы дрожали — не от страха, от волнения. Он делал это раньше? Нет. Но он хотел. Хотел так сильно, что голова шла кругом. Штаны упали на пол. Боксеры остались — чёрные, плотно облегающие. Кавех видел, как член напрягается под тканью, как натягивается резинка. — Кавех, — голос аль-Хайтама был хриплым. — Ты не обязан. — Я знаю. — Врач сказал… — Врач сказал — никаких нагрузок для тебя. А для меня — не говорил. Он стянул боксеры. Член выскочил наружу — уже почти твёрдый, влажный на головке. Кавех смотрел на него секунду, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Потом наклонился. Он делал это впервые. Знал теорию — из книг, из фильмов, из разговоров, которые никогда не вёл. Но теория оказалась бесполезной. Язык не слушался, зубы мешали, дыхание сбивалось. Он слишком сильно сжимал губы, слишком часто останавливался, слишком много думал. Но аль-Хайтам не жаловался. Он стоял неподвижно, только пальцы вцепились в подоконник. Дышал тяжело, рвано, но не торопил. Иногда проводил рукой по волосам Кавеха — не направляя, просто касаясь. Кавех чувствовал, как член пульсирует у него во рту, как нарастает напряжение в теле аль-Хайтама. Чувствовал солёный вкус предэякулята, смешивающийся со слюной. — Кавех, — выдохнул аль-Хайтам. — Я сейчас. Кавех не остановился. Сжал губы сильнее, задвигал головой быстрее, чувствуя, как мышцы лица начинают болеть. Аль-Хайтам кончил с глухим стоном. Кавех почувствовал, как горячая жидкость заполняет рот — несколько толчков, ещё, и ещё. Он не знал, что с этим делать. Проглотил, не думая. Вкус был странным — солёным, горьковатым, чуть сладким. Он отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони. Сел на пятки, тяжело дыша. Чувствовал себя неловко, неумело, но почему-то не жалел ни секунды. Аль-Хайтам не дал ему встать. Он опустился на колени перед Кавехом — медленно, осторожно, потому что голова всё ещё кружилась. Взял его за плечи, притянул к себе. Кавех оказался прижат к его груди, чувствуя, как бьётся сердце — ровно, спокойно. — Иди сюда, — сказал аль-Хайтам. Он поднялся, потянув Кавеха за собой. Усадил его к себе на колени — прямо на пол, у окна, потому что до дивана было далеко. Кавех обхватил его за шею, уткнулся носом в плечо. Пахло табаком, деревом и немного потом. — Ты как? — спросил аль-Хайтам. — Нормально. — Не больно? — Нет. — Не страшно? — Немного. Аль-Хайтам поцеловал его в висок. Потом в щёку. Потом в уголок губ. — Ты молодец, — сказал он. — Не надо меня хвалить, как ребёнка. — А как тебя хвалить? — Никак. Просто… обними. Аль-Хайтам обнял крепче. Кавех чувствовал его сердце — ровное, спокойное. Не такое, как у него самого. — Зачем ты это сделал? — спросил аль-Хайтам. — Ты знаешь зачем. — Скажи. — Не хочу. — Скажи. Кавех поднял голову. Посмотрел в серо-зелёные глаза. — Потому что я люблю тебя. И потому что ты идиот, который вылезает из разбитой машины и таскает на себе других водителей. И потому что я не хочу, чтобы ты думал, что ты один. Аль-Хайтам молчал. Смотрел на него долго. Потом улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой. — Я и не думал. — Врёшь. — Немного. Он поцеловал Кавеха. Нежно, медленно, без спешки. Кавех ответил — тоже нежно, тоже медленно. — Ты невыносим, — сказал Кавех. — Я знаю. Они сидели на полу, обнявшись, пока вечернее солнце не сменилось сумерками. Кавех не знал, сколько времени прошло — десять минут, час, два. Он чувствовал тепло тела аль-Хайтама, слышал его дыхание, видел, как пластырь на виске чуть отклеился по краю. — Тебе пора спать, — сказал он наконец. — Ты тоже. — Я посплю на диване. — Нет. Со мной. — Хайтам… — Со мной. Кавех не спорил. Они лежали в кровати аль-Хайтама. Узкой, одноместной — рассчитанной на одного человека, но Кавеху не было тесно. Он лежал на боку, уткнувшись лбом в плечо аль-Хайтама, и слушал его дыхание. — Завтра Нилу принесёт новые каблуки, — сказал аль-Хайтам. — Её каблуки подождут. — Дори будет звонить. — Пусть звонит. — Ты не боишься её? — Я боюсь только одного. — Чего? — Что ты снова упадёшь. Аль-Хайтам отпустил голову, посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Тогда не упаду. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда спи. — Ты первый. Кавех закрыл глаза. Дыхание аль-Хайтама было ровным, тёплым. Сердце билось спокойно. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как долго это продлится. Не знал, узнает ли Дори, уволят ли их, разорвут ли контракты. Он знал только одно: он не хочет просыпаться без аль-Хайтама рядом. И, кажется, аль-Хайтам чувствовал то же самое.