Настройка на любовь

Гараж команды «Сумеру» пах бензином, горячей резиной и усталостью. Это был тот особый запах, который въедается в кожу, волосы, одежду, который невозможно отстирать или выветрить. Сезон только начинался, но техники уже передвигались по боксам с кофейными кружками, впаянными в ладони, с красными глазами и вечным чувством недосыпа. Кавех стоял у смотровой ямы, перебирая планшет с техническими спецификациями. Ему дали карт-бланш — редкий шанс для новичка. Команда переманила его из молодёжного состава «Фонтейна» с одной целью: сделать машину быстрее. Или надёжнее. Или и то, и другое сразу. Никто не мог внятно объяснить, чего именно хочет их пилот. Кавех провёл пальцем по графику, сверяя показатели прошлого сезона. Цифры складывались в картину: агрессивная езда, позднее торможение, перерасход резины. Пилот, который не умеет беречь. Или не хочет. Он так увлёкся расчётами, что не услышал шагов. Только тень упала на планшет, и воздух стал другим — более плотным, что ли. — Ты новый механик? — голос за спиной прозвучал ровно, без интонаций. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают и не перебивают. Кавех медленно обернулся. Перед ним стоял мужчина чуть выше него. Пепельные волосы, чуть влажные — только что из душа после тренировки. И глаза. Серо-зелёные, холодные, с прищуром, который говорил: «Я уже всё о тебе знаю и пока не впечатлён». — Аль-Хайтам, — Кавех кивнул, не протягивая руки. Он не любил рукопожатия с незнакомцами. А этот, хоть и не был незнакомцем по телевизору, всё равно оставался чужим. — Видел твои гонки в прошлом сезоне, — добавил Кавех. Аль-Хайтам не ответил. Только чуть приподнял бровь — мол, и что дальше? — И ты сжигаешь резину за полдистанции, — продолжил Кавех, потому что пауза затянулась, и кто-то должен был её прервать. — Агрессивный вход в повороты, позднее торможение, рискованные обгоны на мокрой трассе. Зрелищно, но неэффективно. Тишина в гараже стала почти осязаемой. Техники замерли с ключами в руках. Кто-то поперхнулся кофе. Никто никогда не говорил аль-Хайтаму, что он делает что-то неэффективно. Никто не решался. Но аль-Хайтам не взбесился. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Кавеха так, будто тот был новой деталью, которую нужно проверить на совместимость. В его глазах не было злости. Только любопытство. — Продолжай, — сказал он. Кавех выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. — Я пересмотрел телеметрию за последние шесть гонок. — Он развернул планшет, ткнул пальцем в график. Экран подсвечивал его лицо снизу, делая черты более резкими. — Вот здесь, на третьем секторе, ты теряешь две десятых из-за избыточной поворачиваемости. Настройки стабилизатора не соответствуют твоему стилю. Я предлагаю срезать мощность на семь процентов в пользу устойчивости. — Ты хочешь задушить мою машину. — Я хочу, чтобы ты доехал до финиша без риска схода. Аль-Хайтам наклонил голову. Серо-зелёные глаза скользнули по лицу Кавеха, задержались на скулах, на губах, снова поднялись к глазам. — Ты всегда такой самоуверенный? — Ты всегда такой резкий? Техники выдохнули. Кто-то даже усмехнулся, но быстро притворился, что кашляет. Аль-Хайтам не ответил. Вместо этого он протянул руку и взял планшет из пальцев Кавеха. Не вырвал, не выхватил — просто взял, как берут то, что принадлежит тебе по праву. Кавех на секунду растерялся, но не стал сопротивляться. Пилот водил пальцем по экрану, изучая графики. Молчал долго — так долго, что Кавех начал сомневаться, не перегнул ли он палку. — Попробуем, — сказал аль-Хайтам наконец. И добавил, не поднимая глаз: — Но если машина станет черепахой, я сам откручу тебе голову этим планшетом. Он вернул планшет. Кавех взял его, стараясь не показать, как дрожат пальцы. — Договорились. Они смотрели друг на друга. Техники вокруг снова зашевелились, загремели ключами, зашаркали ногами. Жизнь вернулась в гараж. Кавех не улыбнулся. Но внутри что-то ёкнуло. Какое-то странное, тревожное чувство, которое он не мог объяснить. Он спросил себя об этом позже, когда остался один в гараже. И не нашёл ответа. Первая неделя превратилась в войну на истощение. Каждое утро Кавех приносил новые настройки. Каждый вечер аль-Хайтам возвращался с трассы и вываливал список претензий. Не грубо — хуже. С холодной, методичной аргументацией, от которой хотелось стукнуться головой о монитор. — На седьмом круге задняя ось ведёт себя как норовистая лошадь, — говорил он, снимая шлем. — Это потому, что ты входишь в поворот на три километра в час быстрее расчётного, — отвечал Кавех, не поднимая головы. — А ты считаешь, что гонщик — это калькулятор с рулём? — Я считаю, что физику не обманешь. — Физику — нет. А инженеров иногда можно. Кавех тогда не нашёл, что ответить. Только стиснул зубы и пересчитал настройки заново. Сидел до полуночи, вглядываясь в цифры, пока глаза не начинали слезиться. Но к концу недели произошло странное. Аль-Хайтам проехал контрольный круг с новыми параметрами. Вернулся в боксы, выбрался из кокпита, снял шлем. Кавех ждал подвоха, готовился к очередной перепалке. — Лучше, — сказал пилот. — Но не идеально. — Переднее антикрыло даёт недостаточную прижимную силу на прямой, — продолжил он. — Подними на два градуса. — Это увеличит лобовое сопротивление. — Я знаю. Я компенсирую траекторией. — Ты компенсируешь? — Ты не единственный, кто умеет считать. Кавех открыл рот, чтобы возразить, но потом заметил, что аль-Хайтам почти неуловимо усмехается. Не зло. Скорее… заинтересованно. Так смотрят на головоломку, которая наконец-то начинает складываться. Кавех поднял антикрыло. На следующий день время на круге упало на три десятых. Техники хлопали Кавеха по плечу, Дори улыбалась из своего кабинета. Аль-Хайтам стоял у монитора, глядя на распечатку. — Ты гений или везучий идиот? — спросил он. — И то, и другое, — ответил Кавех. В этот раз он улыбнулся. Открыто, не пряча. И заметил, как взгляд серо-зелёных глаз задержался на его губах на долю секунды дольше, чем следовало. — Не расслабляйся, механик, — аль-Хайтам отвернулся первым. — Сезон только начался. На второй неделе они начали замечать друг друга. Не то чтобы раньше не замечали — просто теперь взгляды стали длиннее, паузы — тяжелее. Кавех ловил себя на том, что ищет аль-Хайтама глазами в гараже. Следит, как он ходит, как разговаривает с инженерами, как смеётся — если это можно было назвать смехом. Однажды вечером Кавех сидел за монитором, сверяя показатели давления в шинах. Рядом на стул кто-то поставил чашку. Он поднял голову. — Твой кофе, — голос аль-Хайтама раздался над ухом. — Я не просил. — Ты выглядишь так, будто сейчас уснёшь на клавиатуре. Пей. Кавех посмотрел на чашку. Чёрный кофе, без сахара. Так, как он любил. — Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — Ты вчера жаловался, что в автомате закончился сироп, — сказал аль-Хайтам, не глядя на него. — Пришлось пить чёрный. И ты не скривился. Значит, пьёшь и так, и так. Кавех хмыкнул. Сделал глоток. Кофе был идеальной температуры. — Ты запоминаешь, кто что пьёт? — спросил он. — Я запоминаю всё, что может повлиять на работу. — Спасибо, — буркнул Кавех. — Не благодари. Завтра ты приносишь. — Что?! — Очередь. Я сегодня принёс, завтра ты. — Мы не договаривались! — Договорились сейчас. Аль-Хайтам отвернулся и ушёл к машине, оставив Кавеха сидеть с чашкой в руках и странным чувством, что его только что втянули во что-то. Непонятно во что. На следующее утро он поставил две кружки на стол аль-Хайтама — чёрный кофе для себя и зелёный чай для пилота. — Ты опоздал на три минуты, — сказал аль-Хайтам, даже не взглянув на часы. — Кофеварка сломалась. — Оправдание. — Отстань. Аль-Хайтам взял чашку и сделал глоток. Кавех заметил, как уголки его губ чуть приподнялись. Он не сказал спасибо. Но Кавех и не ждал. Обедали они в общей столовой команды. Длинные пластиковые столы, вечные пятна от кофе, кто-то забыл на подоконнике вчерашнюю буханку хлеба. Кавех наложил себе пасту, сел в углу, развернул планшет. — Ты ешь или работаешь? — Аль-Хайтам опустился напротив с подносом. — И то, и другое. — Это вредно. — Для кого? — Для пищеварения. — Ты теперь мой диетолог? Аль-Хайтам молча вытащил планшет из рук Кавеха и положил на соседний стул. Кавех хотел возмутиться, но живот предательски заурчал. Он взял вилку. Через пять минут они спорили о последнем куске пиццы с пепперони. Кавех не заметил, как это началось. Просто вдруг обнаружил, что они оба тянутся к одному куску, и пальцы соприкасаются на подносе. — Я его первый увидел, — сказал Кавех. — Я первый до него дотянулся, — ответил аль-Хайтам. — Ты даже не любишь пепперони! — Откуда ты знаешь, что я люблю? — Ты вчера оставил половину куска в своей тарелке! Аль-Хайтам замер. Посмотрел на Кавеха долгим взглядом. Кавех покраснел — почувствовал, как жар поднимается к щекам. — Ты следишь за тем, что я ем? — спросил аль-Хайтам. — Я… — Кавех отвёл взгляд. — Это было на виду. Пиццу в итоге поделили пополам. Техники за соседним столом переглянулись и сделали вид, что ничего не заметили. Но Кавех видел, как Тадж усмехнулся в кружку. В конце второй недели Кавех потерял ключ от гаража. Обычная пластиковая карточка, которая открывала все двери. Он перерыл свой ящик с инструментами, проверил комбинезон, заглянул под стеллажи. Пот заливал глаза, а в голове пульсировала одна мысль: «Идиот, идиот, как можно было потерять такую важную вещь». — Чёрт, — выругался он. — Что? — Аль-Хайтам появился из-за угла с чашкой чая. — Ключ потерял. — Карточку? — Да. Аль-Хайтам молча достал из кармана свою карточку, приложил к считывателю. Дверь щёлкнула. — Пользуйся моей, пока не найдёшь. — А ты? — Я редко закрываю. У меня ничего не воруют. — С чего такая уверенность? Аль-Хайтам посмотрел на него поверх чашки. Серо-зелёные глаза блеснули в полумраке гаража. — Потому что все знают, что мои вещи — мои. Кавеху показалось, что в голосе прозвучал второй смысл. Но он не стал спрашивать. Взял карточку, сунул в карман. Пальцы всё ещё дрожали. Карточку он нашёл на следующий день — она завалилась за батарею. Но всю ночь он думал о том, как аль-Хайтам просто отдал ему свой ключ. Не раздумывая. Будто это было само собой разумеющееся. На следующее утро Кавех заглянул в холодильник для персонала и замер. — Где мой йогурт? — Какой? — спросил аль-Хайтам, не поднимая головы от планшета. — Персиковый. Который лежал на верхней полке. С этикеткой «Кавех». — А, этот. — Аль-Хайтам отложил планшет. — Я его съел. — Ты что?! — Там было написано «Кавех». Я подумал, что это бренд. — Это не бренд! Это моё имя! — Странно писать своё имя на йогурте. Кавех открыл рот, закрыл, открыл снова. Воздуха не хватало. — Ты… ты просто невыносим! — А ты громко реагируешь на йогурт. — Это был не просто йогурт! Это был единственный йогурт, который я люблю, а в магазине их больше нет! Аль-Хайтам молча встал, вышел из гаража. Кавех остался стоять, сжимая пустой холодильник. Он уже придумал десять язвительных ответов, когда аль-Хайтам вернулся — через двадцать минут, с пакетом в руке. Он положил перед Кавехом три персиковых йогурта. — Держи. — Откуда… — В магазине на соседней улице был. Я взял все. Кавех уставился на йогурты. Потом на аль-Хайтама. — Ты съел один, купил три. Это… нелогично. — Это компенсация морального ущерба. — Ты признаёшь, что был неправ? — Я признаю, что ты слишком эмоционально относишься к еде. Аль-Хайтам снова взял планшет. Кавех открыл йогурт и съел его молча. Стыд и благодарность смешались в странный коктейль. На следующий день он купил два зелёных чая — себе и аль-Хайтаму. Вечером того же дня Кавех переодевался после смены и вдруг заметил на вешалке чужую куртку. Чёрную, кожаную, с тонким запахом табака и дерева. — Это твоё? — спросил он. Аль-Хайтам посмотрел. — Моё. — Что оно делает на моей вешалке? — Ты перепутал. Это моя вешалка. — Это гараж. Здесь нет «моих» и «твоих» вешалок. — Тогда не жалуйся. Кавех снял куртку, чтобы повесить свою. Пальцы замерли на мгновение — кожа была мягкой, тёплой. Он вдруг почувствовал себя вором, вторгшимся в чужое пространство. — Ты… ты пользуешься духами? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то. — Это антиперспирант. — Антиперспирант так не пахнет. — Я сложный человек. Кавех повесил свою куртку поверх куртки аль-Хайтама. Потом подумал и перевесил на соседний крючок. Аль-Хайтам наблюдал за ним — спокойно, без улыбки. Потом сказал: — Если оставишь свою вещь на моей вешалке, она будет пахнуть мной. Кавех замер. Рука застыла на полпути к следующему крючку. — И что? — Ничего. Просто спросил, готов ли ты к такому. — К чему — к запаху? — К тому, что моё остаётся моим. Даже когда касается твоего. Кавех не нашёлся, что ответить. Только сжал пальцы на своей куртке и повесил её на соседний крючок. Подальше от куртки аль-Хайтама. Но запах — табак и дерево — всё равно преследовал его всю ночь. На третьей неделе Дори отозвала Кавеха в сторону. Она стояла у своего кабинета, жуя мармеладного червячка. Розовый сахар прилипал к пальцам. — Ну как тебе наш звёздный пилот? — спросила она. — Сложный. — Это ты мягко сказала. — Она засмеялась. — Но он тебя слушает. Это редкое явление. — Он слушает только тех, кто умнее его. — И много таких? Кавех пожал плечами. Дори прищурилась. — Ты мне нравишься, Кавех. Не облажайся. — Я не собираюсь. — Хорошо. Потому что если он начнёт проигрывать из-за твоих настроек, я спрошу с тебя. Лично. Она ушла, оставив после себя запах мармелада и странное ощущение, что её «не облажайся» относилось не только к гонкам. Кавех смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое — ответственность? страх? Или что-то ещё, чему он не знал названия. К концу третьей недели Кавех перестал замечать время после полуночи. Гараж жил своей жизнью днём — шумной, суетливой, полной криков и лязга металла. Но ночью, когда уходили все, оставались только они двое. Кавех — перебирающий данные на планшете, сведя брови к переносице. Аль-Хайтам — сидящий рядом на ящике из-под запчастей. Никто не говорил об этом вслух. Не обсуждал, почему не уходит домой. Почему находит предлог остаться. В три часа ночи, когда в гараже гудели только лампы и холодильник с энергетиками, аль-Хайтам посмотрел на Кавеха. — У тебя круги под глазами. — У тебя тоже. — Я сплю четыре часа в сутки. — А я — три. — Это соревнование, кто быстрее сдохнет? — Это соревнование, кто громче жалуется. Аль-Хайтам усмехнулся. Настоящей усмешкой, без тени привычной холодности. Кавех заметил, что у него красивые руки. Длинные пальцы, точные движения. Пилот перебирал какие-то провода, хотя наверняка не разбирался в них лучше Кавеха. Просто ему нужно было чем-то занять руки, когда они говорили. Или когда молчали. А они часто молчали. Сидели рядом, смотрели на открытый двигатель, слушали, как ветер гуляет по пустым боксам. И это молчание не было неловким. Оно было полным. Как будто слова были не нужны. Кавех поймал себя на том, что ждёт этих ночей. Что начинает работать медленнее, чтобы закончить позже. Что приносит на дежурство две кружки, хотя кофе пьёт только он — аль-Хайтам предпочитал зелёный чай. Они никогда не обсуждали это вслух. На четвёртой неделе случился первый серьёзный сбой. Кавех предложил новую схему подвески. Аль-Хайтам посмотрел чертежи, нахмурился — и Кавех увидел, как между бровей пролегла глубокая складка. Пилот молчал минуту, другую, а потом выдал трёхминутную речь о том, почему это «инженерное безумие». Кавех слушал, стиснув зубы. Потом не выдержал. — Ты парализован анализом! — закричал он. — Иногда надо просто поверить в идею! — Поверить? В инженерии нет места вере! — А в гонках есть! Ты веришь, что пройдёшь поворот на пределе. Веришь, что шины выдержат. Веришь, что механики не ошиблись! — Это не вера, это расчёт! — Тогда рассчитай вот это! Кавех швырнул в него гаечным ключом. Не со зла. Просто рука сорвалась. Но ключ полетел прямо в лицо аль-Хайтаму. Тот поймал его в двух сантиметрах от переносицы. — Ты. Рехнулся, — сказал он ледяным голосом. — А ты. Бесишь, — ответил Кавех, тяжело дыша. Они смотрели друг на друга. Серо-зелёные в красные. Красные — в серо-зелёные. Воздух между ними потрескивал. — Если ты не доверяешь мне как механику, скажи Дори. Я уйду, — выдохнул Кавех. — Я не говорил, что не доверяю. — Ты сказал «инженерное безумие». — Потому что так и есть. Но иногда безумие работает. Пауза. Кавех не верил своим ушам. — Ты согласен? — Я согласен проверить на симуляторе. Если не взорвётся — поставим на машину. Кавех моргнул. — Ты… всегда так странно соглашаешься? — Я всегда так странно существую. И они оба засмеялись. Негромко, чтобы никто не услышал. Но достаточно, чтобы напряжение лопнуло, как перетянутая струна. В ту ночь они сидели дольше обычного. До пяти утра. Пили чай — теперь Кавех тоже перешёл на зелёный. Смотрели, как первые лучи солнца пробиваются через щели в воротах гаража. — Знаешь, — сказал аль-Хайтам, не глядя на него, — ты первый механик, который не боится мне перечить. — А ты первый пилот, который не увольняет механика за перечиние. — Может, я просто жду удобного случая. — Может, ты просто не хочешь меня увольнять. Аль-Хайтам ничего не ответил. Но Кавех заметил, как напряглись его плечи. И как медленно расслабились, когда Кавех не стал развивать тему. Ровно через месяц после того, как Кавех впервые переступил порог гаража, произошло то, что он запомнит навсегда. Тест-драйв на новой подвеске. Той самой безумной схеме. Аль-Хайтам прошёл пять кругов. Вернулся. Вылез из машины. Снял шлем. Кавех смотрел на его лицо — бледное, уставшее, но с каким-то новым выражением. — Работает. — Что именно? — Безумие. — Аль-Хайтам посмотрел на Кавеха. — Твоё безумие. Техники вокруг зааплодировали. Кто-то хлопнул Кавеха по плечу. Дори радостно захлопала в ладоши из своего кабинета. Новый контракт с топливным спонсором был уже близок, и она это чувствовала. Аль-Хайтам подошёл к Кавеху. Взял его за запястье. Не сильно, но твёрдо. Пальцы были горячими — то ли от перчаток, то ли от чего-то ещё. — Неплохо, механик, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. Кавех почувствовал тепло его пальцев даже через ткань комбинезона. — Я знаю, — ответил он так же тихо. — Я гений, ты же говорил. — Я говорил «гений или везучий идиот». — Остановимся на гении. Аль-Хайтам отпустил его руку. Отвернулся. Пошёл к трейлеру переодеваться. Но Кавех уже знал. Знал по тому, как долго задержался его взгляд — серьёзный, внимательный, почти тёплый, несмотря на холодный цвет глаз. По тому, как горячими были пальцы на запястье. По тому, что между ними больше не было расстояния — того самого, которое держат между чужими людьми. Он лежал в своей койке в комнате для персонала и смотрел в потолок. «Это глупо, — думал он. — Он пилот. Я механик. Он мужчина. Я мужчина. Он холодный, высокомерный, невыносимый». «Он умеет слушать. Он не боится ошибаться». Кавех перевернулся на бок. «Ты влип, — сказал он себе. — Влип по-крупному». Он не знал, ответит ли аль-Хайтам. Не знал, захочет ли вообще что-то отвечать. Но знал одно: убегать не собирался. Когда в ту ночь они снова остались вдвоём, аль-Хайтам просто сел рядом и положил голову ему на плечо. Устал. Не спрашивая разрешения. Кавех не отодвинулся. Они сидели так почти час. Пока чай в кружках не остыл. Пока дыхание аль-Хайтама не стало ровным — он уснул, привалившись к Кавеху. Вес его головы был тёплым и тяжёлым. И Кавех понял, что влюбился. По-глупому. По-нелепому. В пилота, с которым он ругается каждый день. В мужчину, который спит на его плече в грязном гараже в четыре утра. Он не сказал ни слова. Просто осторожно убрал планшет, чтобы не разбудить, и остался сидеть. Разбудил Кавеха громкий голос техника, который зашёл в гараж за забытой отвёрткой. Кавех открыл глаза. Аль-Хайтам всё ещё спал на его плече, и его пепельные волосы щекотали шею. Кавех чувствовал каждый вздох, каждое движение ресниц. — Аль-Хайтам, — прошептал он. — Просыпайся. Тот не шелохнулся. — Хайтам! — Ммм? — Утро. — Знаю. — Встань, пока нас не увидели. Аль-Хайтам медленно открыл глаза. Серо-зелёные, затуманенные сном, сонные и тёплые. Он посмотрел на Кавеха так, будто видел его впервые. Будто заново узнавал. — Ты плохая подушка, — сказал он хрипло. — А ты тяжёлый. Аль-Хайтам отстранился, потянулся, хрустнув шеей. Кавех смотрел на его шрамы на предплечьях, на то, как играют мышцы под футболкой. — Кофе будешь? — спросил аль-Хайтам. — Я думал, ты пьёшь чай. — Для таких утр — кофе. Он встал и пошёл к кофемашине. Кавех остался сидеть на ящике, глядя ему вслед. И понял, что не хочет, чтобы это утро заканчивалось.