Настройка на любовь

Утро субботы пахло озоном и напряжением. Кавех стоял у стоек с шинами, перебирая варианты на квалификацию. Слики — гладкие, без протектора, для сухой трассы — лежали отдельно. Промежуточные, с неглубокими канавками, ждали своего часа у дальней стены. Дождевые, с глубоким рисунком, напоминающим внедорожные покрышки, громоздились в самом углу. Каждый комплект мог стать решающим. Трасса в этом сезоне была капризной. Асфальт — зернистый, будто наждачная бумага, — быстро съедал мягкие составы. Бордюры высокие, с острыми краями — одно неверное движение, и подвеска просится на замену. А второй сектор, с его длинной связкой поворотов, резал шины как бритва. Кавех провёл пальцем по списку рекомендованных составов, сверяясь с показаниями датчиков температуры асфальта. Цифры прыгали перед глазами — за ночь трасса остыла сильнее, чем ожидалось. — Ты уже час пялишься на резину, — голос аль-Хайтама раздался сбоку. — Она не ответит. Кавех не обернулся. Узнал его по шагам — лёгким, почти бесшумным, и по запаху антиперспиранта, который уже въелся в память. — Я думаю, — ответил Кавех. — О чём? — О том, что ты слишком агрессивно входишь в третий поворот. Если поставим мягкий состав, к концу гонки резина сдохнет. — Значит, буду беречь. Кавех наконец повернулся. Аль-Хайтам стоял в двух шагах, прислонившись к стойке. В обычных брюках, в расстёгнутой на верхние две пуговицы рубашке с закатанными рукавами. Волосы ещё влажные после душа — только что с тренировки. — Ты не умеешь беречь, — сказал Кавех. Аль-Хайтам подошёл ближе, заглядывая в планшет через плечо Кавеха. Их разделяло несколько сантиметров. Кавех чувствовал тепло его тела, слышал ровное дыхание. — Умею, когда надо. — Когда надо — это когда я меняю стратегию без твоего согласия? — Ты опять это сделаешь? — Посмотрим. Кавех закатил глаза и отвернулся. Но уголки губ дрогнули в улыбке. Он не хотел улыбаться — но тело не слушалось. Квалификация прошла нервно. Кавех стоял у монитора, вцепившись в край стола, и смотрел на карту трассы. Машины одна за другой выезжали из боксов, делали быстрый круг, возвращались. Времена росли, падали, замирали на табло. Аль-Хайтам показал третье время. Достаточно для старта с первой линии, но не достаточно для победы. Кавех прокручивал телеметрию — данные о скорости, ускорении, работе двигателя, переданные с машины во время заезда. Стиснул зубы. — На втором секторе ты потерял две десятых. — Потому что передняя ось вела себя как телега. — Я тебе говорил поднять давление в шинах! — А я тебе говорил, что это увеличит износ. — И что ты выбрал? — Износ. Кавех выдохнул — резко, с присвистом. — Идиот. — Механик, — ответил аль-Хайтам с той же интонацией. Они смотрели друг на друга через монитор. Техники вокруг делали вид, что срочно нуждаются в проверке болтов. Никто не хотел попадать между ними в такие моменты. — Завтра будет дождь, — сказал Кавех. — Откуда знаешь? — У меня колено болит. Аль-Хайтам приподнял бровь. Серо-зелёные глаза скользнули по лицу Кавеха — изучающе, внимательно. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Кавех постучал по колену. Старая травма, ещё с картинговых времён. Перед дождём суставы ныли — как барометр, только точнее. — Ставь промежуточную резину на старт. — Если ошибёшься, мы потеряем позиции. — А если я прав, выиграем гонку на первой же минуте. Аль-Хайтам молчал целую минуту. Кавех считал удары собственного сердца. Потом пилот кивнул. — Твоя взяла. — Запомни этот момент, — усмехнулся Кавех. — Ты согласился со мной без спора. — Не злоупотребляй. Дождь пошёл за час до старта. Кавех стоял под навесом, глядя на трассу. Вода стекала по асфальту, образуя зеркальные лужи. Ветер гнал тучи, и свет на трассе менялся от серого к почти чёрному и обратно. Идеальные условия для промежуточной резины. Идеальные условия для того, кто умеет рисковать. — Ты колдун, — сказал аль-Хайтам, уже в шлеме, перед тем как сесть в машину. — Я механик, — ответил Кавех. — Мы предсказываем погоду по коленям. — Смотри не потеряй свои колени, когда я вернусь. — Смотри не потеряй мои шины. Аль-Хайтам хмыкнул — коротко, почти неслышно — и опустился в кокпит. Кавех лично затянул ремни безопасности — шеститочечные, крепящиеся к карбоновому креслу в шести точках, надёжно фиксирующие пилота даже при самом сильном ударе. Пальцы скользили по карбону, по ткани комбинезона, по горячей коже перчаток. Их лица были близко — через открытое забрало шлема виднелись серо-зелёные глаза. — Береги себя, — тихо сказал Кавех. — Всегда. И Кавех отошёл на пит-уолл. Гонка началась с хаоса. Красный сигнал погас — двадцать двигателей взревели одновременно. Кавех прильнул к монитору, наблюдая за точкой Аль-Хайтама на карте. Экран показывал трассу в реальном времени, с позициями всех машин, их скоростями и ускорениями. Первый поворот — три машины врезались друг в друга, подняв фонтаны воды. Аль-Хайтам ушёл вправо, скользнул по мокрому асфальту, но удержал. Кавех выдохнул — так, будто сам только что прошёл этот поворот. — Третий, третий, ты цел? — голос инженера по радио. — Цел, — ответил аль-Хайтам. — Резина держит. — Промежуточная, береги. — Знаю. Кавех смотрел на время кругов. Аль-Хайтам не давил — держал дистанцию, ждал. На третьем круге лидер ошибся, вылетел на мокрую обочину, потерял две секунды. Аль-Хайтам подобрался. — Третий, ты можешь его взять, — сказал инженер. — Знаю. На пятом круге аль-Хайтам атаковал. Кавех вцепился в край стола. Машины шли бок о бок, вода из-под колёс заливала камеры. Обгон удался — аль-Хайтам выскочил на прямую первым. Техники заорали. Кавех не заорал. Он выдохнул. Снова. — Хорошая работа, — сказал инженер. — Это не я, — ответил аль-Хайтам. — Это настройки. Кавех услышал. Отвернулся, чтобы никто не увидел его улыбку. На десятом круге аль-Хайтам пошёл на обгон по внешней траектории — там, где никто не рисковал. Мокрый асфальт, бордюр, риск схода. Кавех смотрел на экран и не дышал. — Ты с ума сошёл! — крикнул он в пустоту. Но обгон удался. Второй лидер остался позади. Аль-Хайтам вышел в чистое поле и начал отрываться. Остаток гонки он контролировал жёстко. Никаких ошибок. Никаких рисков. Каждый круг — как копия предыдущего. Кавех знал, чего это стоит. Значит, шины были на пределе. Значит, он берёг их, как обещал. Финиш. Первое место. Команда взорвалась аплодисментами. Кавех не хлопал. Он стоял у пит-уолл и смотрел, как машина заезжает в боксы, как глохнет двигатель, как аль-Хайтам выбирается из кокпита, снимает шлем. Их взгляды встретились. Аль-Хайтам был мокрым от пота и дождя. Пепельные волосы прилипли ко лбу. Но глаза — серо-зелёные — горели. Он подошёл, остановился в шаге. — Твои шины выжили, — сказал он. — Твоя езда — едва. — Я выиграл. — Ты рисковал. — Я доверял. Кавех замолчал. — Твоей стратегии, — закончил аль-Хайтам. — Я доверял твоей стратегии. Он развернулся и ушёл в трейлер переодеваться. Кавех остался стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Празднование в боксах было шумным. Дори разливала шампанское в пластиковые стаканчики — искристое, дешёвое, но от этого не менее радостное. Техники хлопали друг друга по спинам, механики обсуждали сход конкурентов, кто-то уже включил музыку на телефоне. Кавех сидел в углу с чашкой кофе — чёрного, без сахара. Он не любил шумные толпы. И не любил, когда его хлопали по плечу незнакомые люди. — Ты не пьёшь? — аль-Хайтам опустился рядом. Он уже переоделся — в сухие брюки и тёмную футболку. Волосы всё ещё влажные, но уже не от дождя — от душа. Кавех заметил, что шрамов на его предплечьях стало больше. Или он просто раньше не присматривался. — За рулём, — ответил Кавех. — Мы не на трассе. — Я всегда на трассе. Аль-Хайтам посмотрел на него. Взял стаканчик с шампанским, протянул. — Один глоток. За победу. — Твою победу. — Нашу. Кавех взял стаканчик. Их пальцы соприкоснулись. Аль-Хайтам не убрал руку. Секунда. Другая. Кавех чувствовал тепло его пальцев — сухих, сильных. — Нашу, — повторил Кавех и выпил. Шампанское было тёплым и сладким. Оно обожгло горло. Или это был не шампанское. — Приходи сегодня в гараж, — сказал аль-Хайтам тихо, так, чтобы никто не услышал. — После того, как все уйдут. Кавех кивнул. Не спросил зачем. Знал. Гараж ночью был другим. Без суеты, без криков, без запаха жареных сосисок из столовой. Только холодный свет ламп, тишина и тени от подвешенных машин. Воздух — плотный, неподвижный, пропитанный бензином и резиной. Кавех пришёл в час ночи. Переоделся в чистые джинсы и тонкий свитер — комбинезон пах гонкой, а он не хотел, чтобы этот запах мешал. В гараже он остался один. Прошёлся между стеллажами, провёл пальцами по инструментам. Всё было на своих местах. Кроме него самого. Он знал, что будет сегодня. Знал, что хочет этого. Хочет так сильно, что руки дрожат. Аль-Хайтам появился через десять минут. Бесшумно, как всегда. Кавех услышал его шаги за секунду до того, как пилот вышел из тени — лёгкие, почти кошачьи. В обычных брюках, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Предплечья — сильные, с тонкими полосками шрамов. Кавех заметил новый — розовый, ещё не заживший до конца — на левом запястье. Наверное, порезался о карбон. — Ты пришёл, — сказал аль-Хайтам. — Ты звал. Кавех стоял у капота машины. Пальцы дрожали, и он спрятал их в карманы джинсов, чтобы не показывать. Аль-Хайтам подошёл вплотную. Не касаясь. Только дыхание — тёплое, с лёгким запахом мятной жвачки. — Я смотрел на тебя сегодня, — сказал аль-Хайтам. — На трассе. Как ты вцепился в планшет. Как побелели пальцы. — Я волновался. — За машину? — За тебя. Аль-Хайтам выдохнул — резко, как после удара. И потянул Кавеха за ворот свитера на себя. Поцелуй вышел жадным. Аль-Хайтам прижал его к капоту — холодный металл впился в спину через тонкую ткань свитера. Кавех охнул и вцепился в рубашку на плечах аль-Хайтама. Пальцы нащупали ткань, под ней — твёрдые мышцы, шрамы, тепло. — Холодно, — выдохнул он. — Сейчас согрею. Аль-Хайтам расстегнул его джинсы одной рукой — пуговица поддалась не сразу, пальцы скользнули по металлу, щёлкнули. Второй рукой он придерживал Кавеха за затылок, не давая отстраниться. Кавех выгнулся, помогая стянуть ткань с бёдер. Джинсы упали на пол, звякнув пряжкой ремня о бетон. Трусы остались — чёрные, плотно облегающие, под ними уже чувствовалась влажность. — Прямо здесь? На капоте? — спросил Кавех. Вместо ответа аль-Хайтам схватил его за бёдра — широко, жадно, пальцы впились в кожу через тонкую ткань трусов — и притянул к себе. Кавех оказался прижат к нему всем телом, чувствуя, как твёрдый член аль-Хайтама упирается в него через ткань брюк. — Да, — прошептал аль-Хайтам ему в губы. — Прямо здесь. Он расстегнул молнию на своих брюках, стянул их вместе с боксерами одним движением. Член выскочил наружу — твёрдый, влажный на головке, с выступающими венами. Кавех видел его в полумраке гаража и чувствовал, как у него самого встаёт от одного этого зрелища. Аль-Хайтам развернул его, прижав грудью к холодному карбону капота. Кавех вцепился пальцами в кромку, выдохнул облачко пара в ночной воздух. Услышал сзади звук — аль-Хайтам выпрямился, шагнул ближе. Тёплый член прижался к его ягодицам, скользнул между ними, оставляя влажный след. Потом пальцы аль-Хайтама скользнули под резинку трусов, стягивая их вниз — медленно, дразняще. Ткань поползла по ягодицам, по бёдрам, упала на лодыжки. Кавех переступил, освобождаясь, и трусы присоединились к джинсам на бетонном полу. Теперь он стоял голый ниже пояса — холодный воздух коснулся возбуждённого члена, яиц, влажных ягодиц. — Жди, — сказал аль-Хайтам хрипло. Потянулся куда-то в сторону, к карману своей куртки, висящей на стеллаже. — Не надо, — выдохнул Кавех. — Что? — Я уже. *** Кавех думал об этом весь вечер. С того самого момента, как аль-Хайтам сказал «приходи». С того самого взгляда — серо-зелёного, тяжёлого, который задержался на его губах дольше, чем следовало. Он вернулся в свою комнату в общежитии для персонала, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, чем может кончиться этот разговор. Знал — потому что сам хотел этого. Хотел так сильно, что пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на рубашке. В душевой он встал под горячую воду и закрыл глаза. Представил, как аль-Хайтам будет его касаться. Какие у него руки — сильные, с длинными пальцами, которые так уверенно держат руль. Как они будут сжимать его бёдра. Как голос — ровный, холодный — станет хриплым, сдавленным. Он намылил пальцы — гель для душа, скользкий, пахнущий мятой — и опустил руку между ног. Провёл по члену — тот уже встал, просто от мыслей. Сжал, провёл от основания до головки, собирая капельки предэякулята. Потом ниже — пальцы скользнули по яичкам, ещё ниже, к анусу. Он делал это раньше. Не часто, но достаточно, чтобы знать, как правильно. Сначала — один палец, круговыми движениями, расслабляя кольцо мышц. Вода стекала по спине, по ногам, смешиваясь с гелем. Он представил, что это руки аль-Хайтама — длинные пальцы, чуть шершавые от мозолей, оставшихся от руля. Представил, как они входят в него — медленно, осторожно. Второй палец. Теперь шире, глубже. Он выгнулся, упёршись другой рукой в стену душевой кабины, и закусил губу, чтобы не застонать — хотя в душевой никого не было. Горячая вода лилась на затылок, смешивалась с потом, стекала по лицу. Он готовил себя тщательно. Как настраивал подвеску — по сантиметрам, по ощущениям. Водил пальцами внутри, разминая, растягивая, пока мышцы не расслабились, пока не стало мягко и влажно. Потом добавил ещё смазки — специальной, купленной на всякий случай месяц назад и так и не использованной — и повторил. Глубже. Быстрее. Пока не задышал тяжело, пока член не напрягся до боли. Он хотел, чтобы первый раз был правильным. Чтобы не было больно. Чтобы аль-Хайтам вошёл в него легко, плавно, как входил в поворот на идеальной траектории. Чтобы он чувствовал только удовольствие, а не страх или неловкость. Когда он вышел из душа, зеркало было запотевшим. Он провёл по нему ладонью и увидел своё лицо — красные глаза, прикушенную губу, румянец на щеках. Трусы, которые он надел после душа, уже промокли от смазки, оставшейся внутри. Он чувствовал это — липкое, влажное, горячее — каждый раз, когда делал шаг. Член всё ещё был полувозбуждён и тёрся о влажную ткань. «Ты влип», — сказал он своему отражению. И улыбнулся. *** Аль-Хайтам замер. Рука застыла в воздухе. — Что значит «уже»? Кавех не ответил. Только сжал пальцы на капоте сильнее. Лицо горело. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Холодный металл капота прижимался к его животу, к груди, а сзади — горячее дыхание аль-Хайтама. Аль-Хайтам провёл рукой по его бедру, ниже, между ног, коснулся ануса — и замер. Пальцы нащупали то, что не оставляло сомнений. Вход был мягким, влажным, приоткрытым — смазка смешалась с гелем. Внутри было горячо и скользко. — Ты… — голос аль-Хайтама сел до шёпота. — Ты подготовился. Заранее. Кавех уткнулся лбом в холодный металл. Не мог смотреть в глаза. Член стоял твёрдо, прижатый к холодному карбону капота, и каждое движение аль-Хайтама отдавалось в нём пульсацией. — Я знал, чем может кончиться этот разговор, — сказал он в капот. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Не хотел, чтобы ты останавливался. Аль-Хайтам молчал несколько секунд. Кавех слышал его дыхание — тяжёлое, неровное. Чувствовал, как пальцы на его бедре сжались сильнее, потом расслабились. Как большой палец скользнул по влажной коже ягодиц, размазывая смазку. Как головка члена коснулась входа — горячая, влажная, пульсирующая. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал аль-Хайтам тихо. Он убрал руку. Кавех услышал, как он сплюнул на пальцы — коротко, влажно — и снова коснулся. Теперь скользко, легко. Палец вошёл внутрь без сопротивления — проверяя, насколько готов. Кавех выдохнул сквозь зубы. Второй палец. Растягивает, разминает, убеждается, что не больно. — Готов? — спросил аль-Хайтам. — Да, — выдохнул Кавех. — Входи уже. Аль-Хайтам убрал пальцы. Кавех почувствовал, как головка члена упирается в анус — давит, растягивает. Потом член вошёл. Медленно. Плавно. Дюйм за дюймом. Кавех чувствовал каждую долю секунды — как головка проходит кольцо мышц, как натягивается кожа, как он расслабляется, принимая. Внутри было горячо, тесно, но не больно. Аль-Хайтам замер на мгновение, когда вошёл до конца, и Кавех чувствовал это как давление, как полноту. — Можно? — спросил аль-Хайтам. Голос хриплый, сдавленный. — Да, — выдохнул Кавех. — Трахни меня. Аль-Хайтам начал двигаться. Сначала медленно — размеренно, глубоко. Кавех чувствовал каждый сантиметр — как член выходит почти до конца и снова входит, растягивая, заполняя. Машина под ними слегка покачивалась на подвеске — пружины амортизаторов сжимались и разжимались в такт движениям. Потом быстрее. Жёстче. Кавех ловил ртом воздух, царапал карбон капота, чувствовал, как вибрирует металл под пальцами. Собственный член тёрся о холодный капот, оставляя влажный след из смазки и предэякулята. Аль-Хайтам дышал в его шею, кусал плечо через свитер, сжимал бёдра так, что кости ныли. — Тише, — прошептал аль-Хайтам. — Сам тише, — выдохнул Кавех. Аль-Хайтам усмехнулся — коротко, одними губами. И ускорился. Каждый толчок — быстрее, глубже, жёстче. Кавех чувствовал, как член бьёт в одну и ту же точку внутри, как нарастает напряжение внизу живота, как сжимаются яички. — Я сейчас, — выдохнул Кавех. — Жди. — Не могу. — Жди, — повторил аль-Хайтам, и его голос был приказом. Кавех попытался сдержаться, хотел, чтобы это длилось дольше. Но тело не слушалось. Он кончил — беззвучно, только сжавшись и ударившись лбом о капот. Сперма выплеснулась на карбон, на его пальцы, на холодный металл — горячая, липкая. Тело свело судорогой, мышцы пульсировали вокруг члена аль-Хайтама, сжимая, выжимая. Аль-Хайтам последовал за ним через несколько толчков. Замер, прижавшись всем телом к спине Кавеха. Кавех почувствовал, как горячо льётся внутрь — несколько толчков, ещё, и ещё. Потом тишина. Только их дыхание — хриплое, рваное — и тихое постукивание остывающего двигателя. Аль-Хайтам не вышел из него сразу. Остался внутри, тяжело дыша в шею. Кавех чувствовал, как член пульсирует, постепенно затихая, как смесь смазки и спермы стекает по внутренней стороне бедра, капает на бетон. — Ты как? — спросил аль-Хайтам. Кавех не мог говорить. Только кивнул. Аль-Хайтам поцеловал его в плечо — коротко, почти невесомо. И медленно вышел. — Ещё, — сказал аль-Хайтам. Голос всё ещё хриплый, но уже не такой сдавленный. Кавех повернул голову, посмотрел на него через плечо. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу про секс. Кавех усмехнулся. Ноги дрожали, спина ныла от долгой позы, но внутри всё ещё горело. Он хотел этого. Хотел снова. Аль-Хайтам уже шёл к машине, не дожидаясь ответа. Открыл дверцу кокпита — тесного карбонового пространства, где пахло резиной, горячим металлом и победой. Забрался внутрь первым, устроился в водительском кресле — там, где его место. Руль упирался в грудь, педали были под ногами, но он сдвинулся чуть назад, освобождая место. И похлопал ладонью по своим бёдрам — единственное место, куда можно было сесть в этой тесноте. Кавех замер. Сердце пропустило удар. Аль-Хайтам смотрел на него — серо-зелёные глаза блестели в полумраке, губы чуть приоткрыты. Ни слова. Просто ждал. Кавех забрался в кокпит. Тесно было невыносимо — руль упирался ему в бок, рычаг коробки передач впивался в поясницу, колени упирались в приборную панель. Аль-Хайтам развернул его к себе лицом, помогая устроиться сверху, на своих бёдрах. Член вошёл легко — после первого раза мышцы были расслаблены, смазки внутри было достаточно. Кавех опустился до конца, чувствуя, как головка упирается глубоко. Выдохнул — протяжно, сквозь зубы. — Чёрт, — прошептал он. Аль-Хайтам не двигался. Только сжимал его бёдра, большими пальцами гладил кожу у паха. Смотрел. Ждал. — Двигайся, — сказал он. Не попросил. Приказал. Кавех начал сам. Двигаться было трудно — в тесноте кокпита не развернуться. Он приподнимался на несколько сантиметров и снова опускался, чувствуя, как член скользит внутри, как растягиваются мышцы. Аль-Хайтам сжимал его бёдра в такт, иногда приподнимая таз навстречу. Кавех упёрся одной рукой в руль, другой — в плечо аль-Хайтама. Голова почти касалась крыши, волосы упали на лицо, пот стекал по шее. В кокпите было душно — пахло потом, резиной, сексом. — Быстрее, — сказал аль-Хайтам. — Не могу. Тесно. — Можешь. Кавех стиснул зубы и ускорился. Тело слушалось с трудом — мышцы болели, ноги дрожали, но внутри нарастало знакомое тепло. Аль-Хайтам смотрел на него снизу вверх. Глаза — тёмные, тяжёлые. Губы приоткрыты. Кавех кончил второй раз — выгнувшись дугой, ударившись затылком о крышу, выкрикнув имя аль-Хайтама. Сперма выплеснулась на рубашку аль-Хайтама, на его подбородок, на карбон кокпита. Аль-Хайтам кончил следом, притянув его за шею и впившись в губы. Они сидели так несколько минут. Кавех — на коленях аль-Хайтама, голова на его плече. Аль-Хайтам — поглаживая его по спине, рассеянно, медленно. Дыхание выровнялось. Пот остывал на коже. Кавех чувствовал, как сердце аль-Хайтама бьётся — ровно, спокойно. Не так, как у него самого. — Ты знал, — сказал аль-Хайтам. Не вопрос. — Знал. — С тех пор, как я позвал? — С тех пор, как ты сказал «приходи». — Кавех поднял голову. — Я не дурак. — Я и не говорил. — Ты подумал. — Подумал. — Аль-Хайтам провёл большим пальцем по его скуле. — И решил, что ты самый удивительный человек, которого я встречал. Кавех усмехнулся. — Ты становишься сентиментальным после секса. — Только после секса с тобой. — Заткнись. — Заставь. Кавех поцеловал его сам. Нежно. Впервые за эту ночь. Они выбрались из кокпита через полчаса. Кавех поправил свитер, нашёл джинсы под машиной. Трусы были испачканы — он сунул их в карман, чтобы выбросить потом. Аль-Хайтам застегнул рубашку — пуговицы не совпадали, пришлось переделывать. На груди остались следы спермы Кавеха, но в темноте гаража их не было видно. — На пассажирском сиденье пятна, — заметил Кавех, заглядывая внутрь. — Вымоем. — Вдвоём? — Вдвоём. Кавех улыбнулся. Аль-Хайтам протянул руку. — Проводить тебя до комнаты? — Не надо. Увидят. — И что? — Ты сам говорил — Дори не должна знать. — Я передумал. — Передумаешь завтра. — Кавех сжал его пальцы на секунду и отпустил. — Спокойной ночи, гонщик. — Спокойной ночи, механик. Кавех пошёл к выходу. У двери обернулся. — Хайтам? — Ммм? — Ты прав. Я подготовился. — Я заметил. — И ты не сказал «спасибо». Аль-Хайтам усмехнулся — той редкой, тёплой усмешкой, которую Кавех видел только здесь, ночью, в пустом гараже. — Спасибо, механик. За всё. Кавех вышел в ночь. Аль-Хайтам остался в гараже, глядя ему вслед.