Настройка на любовь

В день гонки небо висело над трассой как мокрое одеяло — серое, тяжёлое, готовое пролиться в любую секунду. Кавех стоял у пит-уолл, вцепившись в планшет, и смотрел на радар. Пятна дождя наползали с запада. Не ливень, но достаточный, чтобы сделать асфальт зеркальным. Он провёл пальцем по экрану, увеличивая карту осадков, и чувствовал, как внутри разрастается знакомое напряжение — то самое, которое всегда приходило перед дождём. Колено ныло. Он постучал по нему костяшками, будто это могло помочь. — Ну что там? — Тадж подсунулся под локоть с кружкой кофе. От него пахло жареными зёрнами и усталостью. — Через десять минут начнётся. К третьему сектору будет стоячая вода. — Скажешь ему? Кавех покосился на боксы, где аль-Хайтам надевал комбинезон. Пилот был спокоен — как всегда перед стартом. Поправил ремешок на запястье, проверил застёжку на шее. Ни тени нервозности. Только привычная, отточенная годами собранность. — Он и так знает, — ответил Кавех. — Ему не надо, чтобы коленки болели. — А тебе надо? — Мои коленки — моё дело. Они у меня для дождя. Тадж хмыкнул и отошёл. Аль-Хайтам появился через минуту — уже в шлеме, с опущенным забралом. Кавех не услышал его шагов — только почувствовал, как воздух стал плотнее. Пилот подошёл вплотную, и Кавеху пришлось задрать голову, чтобы видеть его глаза через затемнённый визор. — Коленки ноют? — спросил аль-Хайтам, перекрывая шум двигателей. — А твои? — У меня коленки не ноют. У меня голова болит от твоих прогнозов погоды. — Значит, дождь будет. — Ты и без коленок знаешь. — Знаю. Но с коленками — надёжнее. Кавех хотел ответить что-то едкое — про то, что надёжность не помешала бы и самому пилоту, — но слова застряли в горле. Он смотрел в затемнённый визор и не видел глаз аль-Хайтама, но знал, что тот смотрит на него. Знает. Чувствует. Аль-Хайтам отвернулся к машине. Кавех пошёл за ним — проверить ремни, в последний раз затянуть крепления. Пальцы скользили по карбону, по ткани комбинезона, по горячей коже перчаток. Запах резины и бензина смешивался с чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только перед стартом. — Береги себя, — сказал Кавех тихо, склонившись к самому уху. — Всегда, — ответил аль-Хайтам и захлопнул забрало. Кавех отошёл на пит-уолл. Дождь начался ровно через семь минут — первыми упали крупные, редкие капли, потом чаще, чаще, и вот уже вода заливает асфальт, и видимость падает до минимума. Старт дали без задержек. Красный сигнал погас — двадцать двигателей взревели одновременно. Кавех прижался к монитору, наблюдая за точкой аль-Хайтама на карте. Экран показывал трассу в реальном времени — позиции машин, скорости, ускорения. Пятна дождя на карте наползали на третий сектор. — Третий, третий, видимость? — голос инженера по радио. — Плохая, — ответил аль-Хайтам. — Но держу. — Береги резину. — Знаю. Первые пять кругов прошли как по маслу. Кавех следил за временем кругов, за температутой шин, за давлением в системе. Аль-Хайтам не давил — держал дистанцию, ждал. На третьем круге лидер ошибся, вылетел на мокрую обочину, потерял две секунды. Аль-Хайтам подобрался. — Третий, ты можешь его взять, — сказал инженер. — Знаю. На пятом круге аль-Хайтам атаковал. Кавех вцепился в край стола. Машины шли бок о бок, вода из-под колёс заливала камеры. Обгон удался — аль-Хайтам выскочил на прямую первым. — Хорошая работа, — сказал инженер. — Это не я, — ответил аль-Хайтам. — Это настройки. Кавех услышал. Отвернулся, чтобы никто не увидел его улыбку. Но улыбка тут же исчезла, потому что на десятом круге дождь превратился в стену воды. — Третий, заезжай на промежуточную, — сказал инженер. — Согласен. Аль-Хайтам начал сбавлять скорость, чтобы зайти на пит-лейн. Но не успел. Всё случилось за несколько секунд. Кавех смотрел на экран и видел, как впереди аль-Хайтама две машины врезались друг в друга. Одна развернулась поперёк трассы, вторая уткнулась в барьер. Дым, осколки, красный флаг — но с задержкой. Кто-то на вышке замешкался. Третья машина, которая шла сразу за ними, не успела среагировать. Её занесло на мокром асфальте, выбросило в сторону — прямо под колесо аль-Хайтаму. — Уходи! — заорал Кавех в пустоту. Голос сорвался, и он не узнал его. Аль-Хайтам ушёл. Рванул руль вправо, уходя от лобового удара. Машина скользнула к барьеру, врезалась в него — и в тот же миг третья машина, которая всё-таки не удержалась, догнала его сзади. Удар. Ещё удар. Карбон разлетелся осколками. Кавех увидел, как точка аль-Хайтама на карте замерла. — Третий! — голос инженера. — Третий, ответь! Тишина. Кавех перестал дышать. — Третий, ты меня слышишь? Шум. Треск. Чей-то кашель. — Слышу, — голос аль-Хайтама был тихим, но ровным. Слишком ровным. — Машина не едет. Заднюю ось, кажется, оторвало. — Как ты? — Жив. Голова… немного шумит. Кавех выдохнул — с хрипом, с присвистом, будто сам только что выбрался из-под обломков. Кавех рванул с пит-уолл раньше, чем красный флаг успели вывесить окончательно. — Назад! — заорал маршал, перекрывая ему дорогу. — Нельзя на трассу! — Там мой пилот! — Кавех попытался обойти, но маршал схватил его за рукав. — Правила! Никто не пускает до разрешения! Кавех дёрнулся, но хватка была железной. Подбежал второй маршал, потом третий. Они оттеснили его за барьер, что-то кричали про безопасность, про эвакуацию, про то, что медики уже там. Он остался за ограждением, вцепившись в металлическую трубу, и смотрел. Смотрел, как аль-Хайтам выбирается из разбитой машины — шатаясь, держась за дверцу. Как снимает шлем — и Кавех видит кровь на виске, красную полосу на белой коже, стекающую по щеке. Смотрел, как аль-Хайтам идёт к первой разбитой машине — медленно, неуверенно, но идёт. Как помогает медикам достать водителя — поддерживает за плечи, пока носилки не уносят. Смотрел, как он переходит ко второй — там водитель уже выбрался сам, но не может стоять. Аль-Хайтам подставляет плечо, доводит до маршалов. — Ходит, — сказал кто-то из техников рядом. — Сам вышел. Живой. Кавех не ответил. Он видел, как аль-Хайтам шатается. Как проводит рукой по лбу и смотрит на пальцы — красные. Как сжимает зубы, когда поворачивает голову. — Хватит! — закричал Кавех. Пилот повернулся и пошёл в сторону барьеров — туда, где стоял Кавех. Сделал три шага. Четвёртый — пошатнулся. Пятый — схватился за барьер. Кавех увидел его лицо — бледное, с запёкшейся кровью на виске. Глаза — серо-зелёные, затуманенные. Он смотрел прямо на Кавеха. — Аль-Хайтам! — заорал Кавех. Пилот шагнул ещё раз. И рухнул. Сначала на колени, потом — на мокрый асфальт, лицом вниз. Кавех перелез через барьер. Маршал попытался его остановить, но он оттолкнул его — грубо, с силой, которой сам от себя не ожидал. Рванул по трассе, скользя на мокром асфальте, не чувствуя, как холодная вода заливается в кроссовки. Он упал на колени рядом с аль-Хайтамом, перевернул его на спину. Глаза закрыты. Дыхание поверхностное, частое. Кровь из виска текла уже не так сильно — наверное, свернулась или закончилась. — Хайтам! Открой глаза! Слышишь меня? — Скорая! — орал кто-то позади. — Я сказал — открой глаза! Аль-Хайтам не отвечал. Медики оттеснили Кавеха через минуту — ему показалось, что через вечность. Он стоял под дождём, смотрел, как аль-Хайтама грузят в машину, как закрывают двери, как мигалка исчезает за поворотом. Техники пытались увести его в боксы, но он не двигался. Стоял и смотрел на пустую трассу, на разбитую машину, на осколки карбона, которые смывало дождём. — Он жив, — сказал кто-то из маршалов. — Дышит сам. Сотрясение, наверное. И рассечение. Кавех кивнул. Не почувствовал облегчения. Только пустоту. В госпитале ему сказали: сотрясение средней тяжести, рассечение виска — наложили четыре шва. Кости целы, внутренних повреждений нет. Через два дня выпишут, если голова перестанет кружиться. — Можно к нему? — спросил Кавех. — В палату? Да, но он спит. Мы дали обезболивающее — голова болит сильно. — Мне всё равно. Можно я посижу рядом? Медсестра — пожилая, с усталыми глазами — посмотрела на него, на его мокрый комбинезон, на руки, которые всё ещё тряслись. Посмотрела на его лицо — бледное, красноглазое, с прикушенной губой. — Идите, — сказала она. — Только тихо. Аль-Хайтам лежал на койке, бледный, с повязкой на виске. Волосы растрёпанные, под глазами синяки — не от ударов, от усталости. Или от потери крови. Швы виднелись из-под марли — чёрные нитки, аккуратные, но чужеродные на его лице. Кавех сел на стул. Взял его руку — осторожно, боясь навредить больше. Пальцы были тёплыми. Живыми. Он сжал их — не сильно, просто чтобы чувствовать. — Ты идиот, — сказал Кавех шёпотом. — Ты вышел из машины с разбитой головой. Ты таскал на себе других водителей. А потом упал лицом в асфальт. Аль-Хайтам не отвечал. Дышал ровно. — Я думал, ты умер, — Кавех сжал его пальцы сильнее. — Когда ты не ответил по радио. Когда я увидел машину. Когда ты упал. Голос дрогнул. Он почувствовал, как к глазам подступают слёзы — горячие, нелепые. Сморгнул. — Не делай так больше. Я серьёзно. Тишина. Только дождь за окном. Кавех наклонился. Осторожно, боясь потревожить, поцеловал аль-Хайтама в неповреждённый висок. Кожа была тёплой, чуть солёной — от пота или от слёз, он не знал. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Если ты умрёшь, я сам тебя убью. Он не знал, сколько просидел так. Час, два, три. Держал руку аль-Хайтама, смотрел на его лицо, слушал дыхание. Дождь за окном стих, потом пошёл снова. В коридоре кто-то ходил, говорили голоса. Кавех не слышал. Он смотрел на швы на виске, на синяки под глазами, на ровный подъём и спад груди. Он задремал на стуле — голова упала на край койки, пальцы всё ещё сжимали пальцы аль-Хайтама. Сон был липким, тревожным — ему снилась разбитая машина, дым, кровь на асфальте. Разбудило его движение. Кто-то гладил его по голове — тяжело, неуклюже, будто рука не совсем слушалась. Кавех поднял лицо. Аль-Хайтам смотрел на него — серо-зелёные глаза затуманенные, но живые. Повязка на виске чуть сбилась, из-под неё виднелись швы. Губы потрескались, на щеках — бледность. — Ты плакал, — сказал аль-Хайтам хрипло. Голос сел — то ли от усталости, то ли от того, что в горле пересохло. — Нет. — У тебя красные глаза. — Они всегда красные. Это моя фишка. — Сейчас они краснее, чем обычно. — Тебе кажется. У тебя сотрясение. — У меня сотрясение, — согласился аль-Хайтам. — А у тебя — красные глаза от слёз. Кавех хотел сказать что-то едкое — про то, что аль-Хайтам не врач, про то, что ему положен покой, а не диагнозы. Но вместо этого он сжал его руку и уткнулся лицом в одеяло. — Не смей больше, — сказал он глухо. — Не смей что? — Пугать меня. Падать в обморок. Вытаскивать людей из машин, когда у тебя самого голова разбита. — А что мне нужно было делать? Стоять и смотреть? — Да! Стоять и смотреть! У тебя сотрясение! — У них тоже было сотрясение. А у одного — перелом ноги. — Аль-Хайтам поморщился, пытаясь сесть прямее. Кавех подхватил его, подложил подушку. — Я не мог уйти. — Мог. Ты не врач. — А кто, если не я? Кавех хотел закричать. Сказать, что аль-Хайтам — идиот, который не думает о себе. Сказать, что Кавеху плевать на других водителей, если аль-Хайтам при этом рискует собственной головой. Вместо этого он положил голову аль-Хайтаму на грудь. — Ты что делаешь? — спросил аль-Хайтам. — Слушаю, — ответил Кавех в ткань больничной рубашки. Рубашка пахла дезинфекцией и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в госпиталях. — Что именно? — Сердце твоё. Пауза. Несколько ударов. Кавех считал их — один, два, три. Ритмично, спокойно. Живое сердце. — Стучит, — сказал он. — Я вообще-то в курсе. Оно у меня всегда стучит. Такой орган, знаешь ли… — Заткнись, Хайтам. — Кавех вжался лицом сильнее, будто хотел провалиться сквозь рубашку, сквозь рёбра, оказаться внутри и самому убедиться, что всё работает. — Дай мне просто минуту. Пожалуйста. Аль-Хайтам замолчал. Поднял руку — медленно, осторожно — и положил Кавеху на затылок. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. Он не гладил — просто держал. — Всё нормально, — сказал он. — Правда. Удар был сильный, но я успел сгруппироваться. Машина приняла на себя основную силу. — Ты потерял сознание. — Ненадолго. — Ты упал лицом в асфальт. — Я упал лицом в асфальт, — повторил аль-Хайтам. — Но это потому, что у меня закружилась голова. А не потому, что я умирал. — Я не знал. — А теперь знаешь. Кавех поднял голову. Посмотрел ему в глаза — серо-зелёные, уставшие, но живые. — Если ты ещё раз так сделаешь, я привяжу тебя к койке. — Прямо здесь? В госпитале? — В гараже. К стеллажу с шинами. — Звучит заманчиво, — аль-Хайтам усмехнулся — криво, через боль. — Не смейся. У тебя сотрясение. — Я не смеюсь. Я улыбаюсь. — Одно и то же. Они сидели молча. Кавех держал аль-Хайтама за руку — просто так, потому что хотел чувствовать тепло. Пальцы были чуть прохладными, но крепкими. — Зачем ты пришёл? — спросил аль-Хайтам. — В смысле? — На трассу. Тебя не пускали. Я видел, как маршалы тебя держали. — Я прорвался, когда ты упал. — Я заметил. — Я хотел убедиться, что ты жив. — Убедился? Кавех снова положил голову ему на грудь. Сердце — ровно, спокойно. — Убедился. — Тогда иди домой. Выспись. — Нет. — Кавех, у тебя глаза краснее, чем у меня повязка на голове. — Я сказал нет. Аль-Хайтам вздохнул. Не спорил. Через час пришла медсестра — та самая, пожилая, с усталыми глазами. Проверила давление, посмотрела швы. — Всё в порядке, — сказала она. — Голова не кружится? — Немного, — признался аль-Хайтам. — Это пройдёт. Завтра утром выпишем, если не станет хуже. Приедет кто-нибудь? — Я, — сказал Кавех, даже не думая. — Я сам доеду, — возразил аль-Хайтам. — У меня есть ноги. Даже две. — Ты забыл, где живёшь, когда у тебя температура поднимается до тридцати семи, — парировал Кавех. — А тут сотрясение. Так что сиди и не рыпайся. Медсестра перевела взгляд с одного на другого. Опустила глаза на их переплетённые пальцы — Кавех так и не отпустил руку аль-Хайтама. — Я ничего не видела, — сказала она с лёгкой улыбкой и вышла. — Она видела, — вздохнул Кавех. — Она женщина умная, — согласился аль-Хайтам. На следующий день аль-Хайтама выписали. Кавех приехал за ним на своей старой машине — с вмятиной на крыле и вечно горящей лампочкой давления масла. Дорога до госпиталя заняла полчаса, и всё это время он не мог найти места — крутил руль, переключал радио, стучал пальцами по приборной панели. — Ты на этом ездишь? — спросил аль-Хайтам, стоя у выхода из госпиталя. Повязку сняли, остались только швы — четыре чёрных нитки на виске, чуть припухшая кожа вокруг. Волосы он зачесал так, чтобы закрыть их. — А ты на чём хотел? На такси? — Я думал, ты возьмёшь командную. — Командная у Дори. Я не стал просить. — Испугался? — Дори? Нет. Просто не хотел, чтобы она знала, где ты живёшь. Аль-Хайтам усмехнулся и сел на пассажирское сиденье. Пристегнулся — с трудом, потому что правая рука всё ещё болела от ушиба. Кавех завёл двигатель. Машина чихнула, чихнула ещё раз и завелась. — Едешь как старушка, — заметил аль-Хайтам через минуту. — У тебя сотрясение. Я не хочу, чтобы тебя укачало. — Меня укачивает от твоей манеры водить. — Тогда молчи и смотри в окно. — Там дождь. — Прекрасный вид. Аль-Хайтам замолчал. Через пять минут его голова откинулась на подголовник — он уснул. Дыхание стало ровным, глубоким. Кавех сбавил скорость. Ехал тихо, объезжая ямы. У подъезда аль-Хайтам проснулся сам. Посмотрел на дом, на Кавеха. — Ты останешься? — спросил он. — А ты как думал? Кавех заглушил двигатель. Вышел. Холодный воздух ударил в лицо, и он поёжился. Аль-Хайтам выбрался сам, но Кавех всё равно подставил плечо. — Я не инвалид, — сказал аль-Хайтам. — А я осторожный. — Ты параноик. — А ты — идиот. Идём уже. Они вошли в квартиру. Кавех уложил аль-Хайтама на диван, укрыл пледом — тот сопротивлялся, но слабо, больше для вида. Пошёл на кухню — заварил чай. Зелёный, как любил аль-Хайтам. — Ты нянчишься со мной, — сказал аль-Хайтам, принимая кружку. — Ты заслужил. — За что? — За то, что вышел из машины и потащил на себе других водителей. С разбитой головой. — Я уже объяснил. Я не мог… — Я знаю, что ты не мог, — перебил Кавех. — Поэтому ты идиот. И поэтому я с тобой. Аль-Хайтам хотел что-то сказать, но Кавех не дал. — Пей чай. И спи. Завтра поговорим. — О чём? — О том, как я буду за тобой ухаживать следующие две недели. — Мне не нужен уход. — А я всё равно буду. Смирись. Аль-Хайтам вздохнул. Отпил чай. Закрыл глаза. — Ты невыносим, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Кавех, садясь рядом. Он не взял его за руку. Не поцеловал. Просто сидел рядом, чувствуя тепло его плеча через плед. Сердце аль-Хайтама билось ровно. Кавех слушал и улыбался. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Знаю, — ответил аль-Хайтам, не открывая глаз. — Просто чтобы ты помнил. — Не забуду. Дождь за окном кончился. Кавех откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Впервые за два дня он почувствовал, что всё будет хорошо.