Негасимое Пламя

Очередное утро в Дракенборге началось с резкого света масляного фонаря, ударившего по воспаленным глазам. Дверь пыточной открылась, и вместе с дознавателем вошел человек в сером халате, от которого пахло кислым вином, уксусом и травами. Это был лекарь — тот, чья работа заключалась не в исцелении, а в поддержании искры жизни в тех, кому не дозволено было угаснуть. Он подошел к висящим на цепи фигурам и брезгливо осмотрел их кожу, превращенную проволочной плетью в кровавое месиво. — Запеклось, — сухо констатировал он, тыкая пальцем в рану на плече Феанаро. Эльф вздрогнул, и цепь со скрипом качнулась. Расширители внутри обоих снова рванули живое мясо, выбивая из Моргота приглушенный, утробный хрип. — Сначала сними их, — приказал лекарь палачу. — В таком положении мне неудобно обрабатывать раны. Блоки заскрежетали. Тела Феанаро и Моргота медленно опустили на пол, но крюки и цепь, соединяющие инструменты внутри них, не убрали. Когда их ноги коснулись каменных плит, они оба рухнули, не в силах держать собственный вес. Металл внутри сместился, и Феанаро забился в путах, кусая собственные окровавленные губы, чтобы не доставить мучителям удовольствия своим воплем. — Держите их, — скомандовал лекарь. Стражники прижали их к полу, наступив сапогами на цепь, крепящуюся к крюкам внутри них. Лекарь достал бутыль с крепким спиртовым настоем и без предупреждения выплеснул половину на изрезанную спину Феанаро. Огонь, который когда-то был сутью эльфа, теперь охватил его снаружи. Боль была такой силы, что сознание Феанаро на мгновение вспыхнуло белым, но лекарь тут же сунул ему под нос губку с резким аммиачным запахом, возвращая в реальность. — Не спать, красавчик, — пробормотал он. Затем настала очередь Моргота. Когда спирт коснулся его содранной кожи, бывший Вала выгнулся дугой. Крюк, крепящийся к придавленой сапогом стражника цепи, дернулся внутри Валы, вызвав волну агонии. — Теперь самое интересное, — лекарь достал длинный пинцет и начал методично вытаскивать из их ран ворс от соломы, щепки от скамьи и металлические занозы от обломившихся при ударах зазубрин проволоки. Он делал это медленно, соскабливая запекшуюся кровь и сукровицу ножом. Для Феанаро это было хуже самой пытки: холодный расчет «спасителя» пугал больше, чем ярость палача. Лекарь действовал аккуратно, чтобы не вызвать сильного кровотечения, но его пальцы, ощупывающие истерзанные мышцы, не знали милосердия. — Эти двое на диво живучи, — заметил лекарь, оборачиваясь к дознавателю. — Плоть плотная, регенерация выше человеческой. Можешь продолжать вечером. Я сейчас смажу их мазью с белладонной — это притупит остроту боли, чтобы они не потеряли рассудок, но оставит их в полном сознании. Он начал втирать в их раны вонючую зеленую кашицу. Мазь жгла, вызывая тошноту и странное, мутное оцепенение, но тяжесть железных расширителей внутри никуда не делась. Напротив, теперь, когда воспаленные нервы были «подлечены», они чувствовали каждый миллиметр металла в своем чреве с пугающей отчетливостью. — Оставьте их пока на полу, — бросил дознаватель, выходя. — Пусть полежат в собственном соку. Вечером проверим, как работает мазь. Лекарь собрал свои инструменты и ушел, даже не взглянув на них. Феанаро и Моргот остались лежать, связанные цепью, которая теперь была заляпана свежей мазью и сукровицей. — Ты слышал… — прошептал Феанаро, чувствуя, как белладонна начинает путать мысли. — Он сказал… «регенерация выше». Мы будем… заживать… только для того… чтобы нас снова… рвали. Моргот закрыл глаза. В его одурманенном мозгу всплыл образ расширителя, и он почувствовал, как металл внутри него стал будто частью его скелета. — Это вечность, Феанаро, — выдохнул он. — Вечность в Дракенборге. Мы наконец-то… обрели ее. Белладонна растекалась по венам ядовитым теплом, превращая острую, как бритва, боль в тяжелый, гулкий пульс. Мир вокруг плыл, стены пыточной раздвинулись, и в этом вязком мареве два изломанных существа остались наедине со своим общим позором. Они лежали в грязи, скованные цепью, торчащей из их внутренностей, и каждое движение соседа отдавалось в глубине живота тупым, мучительным толчком. — Ты… ты чувствуешь это? — прошептал Феанаро. Его голос больше не звенел сталью, он был похож на шелест пепла. — Мир… он пахнет не тьмой. Он пахнет гнилью. Твоя Тьма была хотя бы величественной. Моргот дернулся, и крюк, соединяющий их, звякнул, заставляя Феанаро прикусить язык. Бывший Вала повернул голову, глядя на врага затуманенными, лихорадочными глазами. — Величие… это ложь, которой мы тешили себя в Арде, — выдохнул он. — Там мы были игроками. А здесь… здесь мы просто глина. Феанаро, я слышу, как твое сердце бьется. Оно бьется так же быстро, как у испуганного орка в моих ямах. Феанаро закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти блеск Сильмариллов, но видел лишь грязные сапоги стражников и блеск расширителя. — Зачем ты не дал мне убить тебя там, в лесу? — спросил эльф, и в его словах была почти детская обида. — Если бы мы сгорели там, в ярости битвы… это было бы достойно песен. А теперь… о чем они споют? О том, как нас использовали как скот и подвесили на одном крюке? Моргот издал звук, похожий на сухой, надтреснутый смех, который тут же перешел в приступ кашля. — Песен не будет, — прохрипел Моргот, когда боль немного утихла. — Здесь никто не поет, Пламенный Дух. Знаешь… я бы сейчас отдал все свои короны за один чистый удар твоего меча. Только чтобы это закончилось. Чтобы металл внутри меня перестал быть частью моей плоти. Феанаро нащупал своей связанной рукой пальцы Моргота. Это не было жестом прощения — это было судорожное хватание за единственное другое живое существо, которое понимало масштаб падения. — Мы не можем умереть, — прошептал Феанаро, и в его голосе прорезался подлинный ужас. — Лекарь… он будет латать нас вечно. Ты понимаешь? Вечность на этом полу. С этим железом внутри. Моргот сжал пальцы Феанаро, и его голос стал зловеще четким, несмотря на действие мази. — Твое феа… твой огонь. Он еще горит. Если ты выжжешь себя дотла… если ты взорвешься светом, как тогда, у границ жизни… ты сможешь сжечь и мою оболочку. Мы уйдем в Ничто. Вместе. Феанаро замер. Идея уничтожить себя и своего заклятого врага в одном очистительном пламени была заманчивой. Но в этом мире его огонь казался лишь крошечной искрой, задавленной тоннами холодного камня и человеческой жестокости. — Я… я не чувствую пламени, — признался он с горечью. — Только холодную сталь. И вонь. — Ищи глубже, — прошипел Моргот, придвигаясь ближе, насколько позволяла цепь. — Ищи под болью. Ищи в ненависти к ним, а не ко мне. Если ты не сделаешь этого… вечером они вернутся. И они придумают что-то еще. Что-то, чего я тоже не учил их делать. Феанаро закрыл глаза, пытаясь нащупать в глубине души ту яростную искру, что когда-то сожгла его физическую оболочку в Белерианде. Он искал великое пламя, способное испепелить этот проклятый замок, но нашел лишь холодную золу и липкий страх. Материя этого мира была тяжелой, приземленной; она не подчинялась духу. — Огня нет, — выдохнул он, и этот шепот прозвучал как окончательный приговор. Моргот дернулся, его пальцы впились в руку Феанаро. — Ищи! — прохрипел он. — Ты же Дух Огня! Сожги нас! Но вместо очистительного пламени в замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь распахнулась, и на пороге снова возник палач. На этот раз он не улыбался. Его движения были деловитыми и скупыми, как у мясника, заступающего на долгую смену. За его спиной двое помощников вкатили тяжелую жаровню, в которой угли уже светились ядовито-оранжевым. — Лекарь сказал, вы хорошо заживаете, — голос палача гулко отозвался в пустоте зала. — Значит, можно добавить веса. Он подошел к лежащим на полу эльфам и грубо пнул их, заставляя цепь между расширителями натянуться. Моргот вскрикнул, его тело дернулось, передавая рывок Феанаро. — Поднимайте их снова, — скомандовал палач. — Но теперь не просто на крюк. Помощники закинули цепь через блок. Пленников начали медленно отрывать от пола. — Видите эти гири? — палач указал на свинцовые кольца, каждое весом в добрый пуд. — Мы повесим их на ваши щиколотки. Он подошел к Феанаро и начал привязывать груз к его лодыжкам. Тяжесть мгновенно потянула тело вниз, и расширитель внутри эльфа с влажным хрустом сместился, врезаясь во внутренности. Феанаро запрокинул голову, из его горла вырвался хрип, который тут же эхом отозвался в теле Моргота. — А теперь — самое веселое, — палач взял из жаровни длинные щипцы с плоскими губками. — Чтобы вы не скучали, пока гири делают вас «длиннее»... Он прихватил раскаленными щипцами грудную мышцу Феанаро, метя в чувствительное пятно соска. Тот закричал, и от его судороги Моргота рвануло на втором конце цепи. — Видишь? — засмеялся палач, глядя на Моргота. — Посмотрим, как долго вы сможете висеть смирно, когда я начну прижигать вам живое мясо. Он вдавил раскаленный металл в пах Моргота. Бывший Вала забился в путах, и Феанаро почувствовал, как стальной крюк внутри него совершает медленный, раздирающий рывок. — Не… двигайся... — прохрипел Феанаро сквозь пелену слез и боли. — Я… не могу… — выдохнул Моргот, когда щипцы снова коснулись его плоти. Они висели в воздухе, связанные общим железом, превращенные в живой маятник боли. Каждое содрогание одного становилось пыткой для другого. Палач методично переходил от одной жертвы к другой, оставляя на их телах дымящиеся следы, и тишина пыточной залы заполнилась звуками, которые не должны были слышать ни боги, ни люди. Тяжесть свинцовых гирь в сочетании с непрекращающимися судорогами привела к ожидаемому финалу. Ткани из истязаемых тел не выдержали. Раздался жуткий, влажный звук рвущейся плоти. Феанаро и Моргот рухнули на каменный пол одновременно, сорвавшись с крюков. Металл расширителей, вырванный с мясом под весом тел, со звоном покатился по плитам, волоча за собой соединяющую их цепь. Пол под ними мгновенно стал скользким и багровым. То, что осталось на месте ран, представляло собой жуткое зрелище — развороченное, бесформенное месиво. — Твою мать! — рявкнул палач, отскакивая в сторону, чтобы не забрызгать сапоги. — Они же сейчас кончатся от потери крови! — Не дай им подохнуть! — закричал дознаватель, вскакивая из-за стола. — Живо, железо! Прижигай! Помощники бросились к жаровне. Из углей выхватили клейма, раскаленные до белого свечения. Феанаро лежал на боку, его глаза закатились, обнажая белки, а пальцы судорожно скребли камень. Он чувствовал, как жизнь уходит из него вместе с теплом крови, и это было почти блаженством — пока клеймо не опустилось на развороченную рану. Запах паленого мяса заполнил комнату мгновенно. Феанаро выгнулся так, что его позвоночник едва не хрустнул, а из горла вырвался звук, в котором не осталось ничего эльфийского — только животный, запредельный ужас. Шипение плоти под раскаленным металлом заглушало крики. Палач с силой придавливал железо, буквально «запечатывая» сосуды, сплавляя кожу, мышцы и обломки хрящей в одну обугленную корку. — Теперь второй! — скомандовал дознаватель. Моргота перевернули ногой. Он был в полусознании, но когда белое железо коснулось его изуродованного чрева, он очнулся. Его крик слился с шипением пара. Прижигание было физически больнее самой пытки расширителем — это была агония выжигания нервных окончаний заживо. Там, где была открытая рана, теперь возникла черная, дымящаяся воронка обугленной ткани. — Жить будут, — выдохнул палач, отбрасывая остывающее клеймо. — Но срать будут кровью до конца своих коротких дней. Феанаро и Моргот лежали в шаге друг от друга, окутанные горьким дымом собственной сгоревшей плоти. Боль больше не была пульсирующей — она стала монолитной, огромной, как гора, которая раздавила их. Они не могли пошевелить ни рукой, ни ногой; каждое сокращение мышц вызывало невыносимое натяжение на свежих ожогах. — Бросьте их — хмыкнул дознаватель, вытирая лицо от пота. — Если доживут до утра после такого — значит, в них точно сидят бесы. Ночь превратилась в бесконечный, липкий бред. В тесном каменном мешке Дракенборга стоял тяжелый, тошнотворный запах паленого мяса и застарелого пота. Феанаро и Моргот лежали на гнилой соломе настолько близко, что чувствовали исходящий друг от друга жар — это был не светлый огонь души, а ядовитый жар воспаления и горячки. Прижженные раны пульсировали в такт биению сердец, и каждая пульсация отдавалась в черепе ударом кузнечного молота. Лихорадка стерла границы реальности. Стены камеры то раздвигались до пределов тронного зала Тириона, то сжимались до черноты железных подземелий Ангбанда. В этом полузабытьи они перестали понимать, где кончается их собственная боль и начинается чужая. — Nanyë fanyarë... (Я — облако...) — сорвалось с сухих, потрескавшихся губ Феанаро. Его голос, лишенный силы, звучал как шелест листвы в пустом лесу. Он заговорил на древнем квенья, на языке, который не слышали небеса этого мира. Слова лились сами собой, превращаясь в тягучую, горькую песнь о потерянном свете и невозвратном величии. Феанаро звал своего отца, звал братьев, которых проклинал, и его пальцы судорожно скребли солому, словно пытаясь нащупать холодный блеск камней, ставших его проклятием. Моргот отозвался не сразу. Его лихорадка была чернее и глубже. Он лежал, прижавшись спиной к боку Феанаро, и этот единственный контакт был для него якорем, не дающим окончательно сойти в безумие. — Умбар... (Судьба...) — прохрипел он, искажая мелодику эльфийской речи гортанными звуками, которые больше походили на рокот обвала. — Намо ванда... (Клятва Намо...) Стражник, дежуривший за дверью, испуганно перекрестился и приник ухом к смотровой щели. Он не понимал ни слова, но сами звуки этого языка, древние и совершенные даже в предсмертном хрипе, заставляли его волосы шевелиться на затылке. Ему казалось, что в камере шепчутся не пленники, а сами демоны, делящие между собой души этих «остроухих». — Слышь, Стефан! — крикнул он напарнику. — Они на дьявольском наречии завывают! Точно колдуны эти шпионы нильфгаардские, магией брызжут! — Заткнись ты, — донеслось из коридора. — Они кровью харкают, а не магией. Пусть шепчут, к утру оба остынут. Но они не остывали. Ожоги на их телах, ставшие черными корками, соприкасались, и этот физический контакт в бреду казался им единственной формой существования. Феанаро чувствовал, как жар Моргота проникает в его собственные раны, и в этом не было ненависти — только общее, безнадежное гниение. Впервые за тысячи лет они были не врагами, а просто двумя кусками плоти, которые мир людей пережевал и выплюнул. — Ты... здесь... — выдохнул Феанаро, когда бред на мгновение отступил, оставив лишь серую предутреннюю хмарь. — Здесь, — отозвался Моргот, и его рука, лишенная ногтей после вчерашнего допроса, накрыла ладонь Феанаро. — Мы оба... в самом сердце... твоей Клятвы, Пламенный Дух.