Негасимое Пламя

Тяжелая дверь камеры с грохотом распахнулась снова, впуская внутрь едкий свет факела и трех стражников — тех самых, что развлекались здесь в первую ночь. Они были пьяны и злы: вчерашний «прогул» дознавателя лишил их возможности «попользоваться» пленниками прошлой ночью, и теперь они пришли за своим. Щербатый сотник подошел к лежащим на соломе эльфам и грубо перевернул Феанаро сапогом на живот. Эльф вскрикнул, когда обугленная корка на его ранах натянулась и треснула, выпуская свежую сукровицу. Стражник брезгливо поморщился, оглядывая черную воронку ожога, оставленную клеймом. — Твою ж мать, — проворчал он, сплевывая на пол. — Посмотри, Стефан. Запеклось всё к чертям. Живого места нет, одна гарь. Куда тут совать? Сплошной уголь и гной. Второй стражник подошел к Морготу, пнув его в бок так, что тот согнулся, захлебываясь кашлем. — И этот такой же, — с досадой отозвался Стефан, расстегивая пояс. — Палач постарался, сука. Испортил девок. Я в это дерьмо лезть не собираюсь, еще заразу подхвачу. Сотник навис над Феанаро, чьи глаза, полные лихорадочного блеска, смотрели на него с нескрываемым, мертвым презрением. Человек схватил эльфа за волосы, дергая его голову вверх, и приставил к его губам холодное железо кинжала. — Слышь ты, принц помойный, — прохрипел сотник, и от его дыхания разило перегаром. — Рот-то у тебя целый. Если не хочешь, чтобы я прямо сейчас начал ковырять твою дыру горелую, возьми в рот. Живо! Феанаро стиснул зубы так, что послышался хруст. Он чувствовал, как Моргот рядом замер, прижатый к полу сапогом другого солдата. Величайший творец нолдор, чей голос когда-то вел за собой народы, теперь чувствовал на своих губах грязные пальцы наемника. — Не заставляй меня просить, остроухий, — сотник ударил его наотмашь по лицу, разбивая и без того опухшую губу. — У тебя есть выбор: либо ты работаешь языком, либо мы с ребятами насуем тебе прямо в твои «припеки». Выбирай. Моргот, прижатый лицом к гнилой соломе, слышал каждое слово. Он чувствовал, как Феанаро содрогается от ярости и унижения, которое было глубже любой физической боли. Это было окончательное падение — здесь, в темноте, под хохот пьяных солдат, их гордость вырывали по кускам, оставляя лишь голую, дрожащую потребность выжить. — Ну! — рявкнул стражник, рывком притягивая голову Феанаро к своему паху. — Глотай, мразь! — Еще укусит, — осадил сотника Стефан, перехватив его руку. — Гляди, какие у него глаза сумасшедшие. Чистый волк. Цапнет — и ищи потом лекаря, чтоб зашивал. Сотник замер, глядя в полыхающие яростью и болью зрачки Феанаро, и сплюнул прямо ему на лоб. — И то верно. Мне мой хер еще самому пригодится. Давай его сзади, — он рывком перевернул эльфа лицом в солому, придавив тяжелым коленом его поясницу, прямо над обугленным краем ожога. Феанаро взвыл, когда свежая корка на ожогах снова лопнула от давления, и он почувствовал, как камень пола прилипает к открытому мясу. — Вкуды тут лезть, Степа? Там же всё спеклось, — проворчал третий стражник, брезгливо трогая носком сапога край черной воронки на теле Феанаро. — Да выше бери, дурень! — хохотнул Стефан, наваливаясь на эльфа всем весом и заламывая ему руки так, что суставы протестующе хрустнули. — Между шрамов место найдется. А что грязные — так сполоснемся потом из ковша, во дворе бочка полная. Не впервой нелюдей топтать. Сотник оскалился и рывком вошел в разодраное и обожженное нутро Феанаро. Пламенный Дух, чья гордость была выше гор, понял, что предел настал. Когда грубое, животное насилие соединилось с острой болью растерзанных ожогов, из его горла вырвался крик, какого Дракенборг еще не слышал. Это был не просто вопль боли — это была агония разрываемой души. Звук звенел в медных трубках «уха», резонировал в каменных сводах и, казалось, заставлял пламя факелов дрожать. — Эк орет, — довольно пропыхтел сотник, вбиваясь в содрогающуюся рану, — небось, от удовольствия. В своих лесах, поди, только с оленями и пробовал, а тут настоящая мужская ласка! Феанаро кричал до тех пор, пока в легких не кончился воздух, а потом снова и снова, пока его связки не лопнули. Под конец из его открытого рта вырывался лишь жуткий, сиплый свист и кровавая пена. Он полностью сорвал голос, и когда стражники закончили с ним, он лишь беззвучно разевал рот, содрогаясь в конвульсиях на окровавленной соломе. Когда солдаты, тяжело дыша, повернулись к Морготу, тот уже всё решил. Он видел, что сделали с Феанаро, слышал тот запредельный крик и понимал: его измученное тело просто не вынесет такого же вторжения через обугленные шрамы. Моргот медленно поднял голову. Он намеренно угасил в глазах древний мрак, сделав взгляд пустым и покорным, чтобы не провоцировать их на новую ярость. Когда Стефан подошел к нему, расстегивая пряжку, бывший Вала сам приоткрыл рот. — Ого, гляди-ка! — гоготнул стражник, останавливаясь. — Этот поумнее будет. Понял, что к чему, решил шкуру поберечь. Моргот закрыл глаза, когда грязные пальцы вцепились в его волосы. Боль от разорванных вчера тканей внутри всё еще пульсировала, но по сравнению с тем, что пережил только что Феанаро, остаточная боль была пока еще ничтожной. Это было тошнотворно, унизительно и невыносимо грязно; вкус немытого тела и слизкой похоти заполнял его рот, вызывая рвотные позывы, которые он подавлял из последних сил. Но он знал — от этого можно отплеваться. Это смывается водой. А то, что вырвали из Феанаро вместе с его криком, не заживет никогда. Когда последний из стражников закончил, он грубо вытерся о волосы Моргота и сплюнул сверху. — Славная работа, парни. Этот хоть не орал, — Стефан пнул неподвижное тело Феанаро. — А этот, видать, совсем дошел. Гляди, даже не дышит будто. — Дышит, куда он денется, — сотник зачерпнул воды из ковша, ополоснул лицо и выплеснул остатки на Моргота. — Пошли. Завтра повторим, если лекарь их не заберет. Они ушли, оставив за собой запах нечистот и тяжелую, мертвую тишину. Моргот долго лежал неподвижно, а потом начал мучительно отплевываться, содрогаясь всем телом. Он повернулся к Феанаро. Тот лежал ничком, его пальцы были глубоко зарыты в солому, а из горла всё еще доносился тот самый жуткий, сухой свист вместо дыхания. — Феанаро... — прошептал Моргот, и в его голосе впервые за эпохи прозвучало нечто, похожее на горькое, надломленное сострадание. — Ты... ты слышишь меня? Творец Сильмариллов не ответил сразу. Его дух ушел куда-то очень глубоко, в те темные чертоги сознания, куда не проникал даже свет Амана, оставив на полу Дракенборга лишь пустую, оскверненную оболочку. Он лежал неподвижно, и только судорожный, свистящий хрип из разорванного горла доказывал, что он еще жив. Но когда Моргот, отплевываясь от соленого вкуса унижения, снова позвал его, Пламенный Дух медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову. Его глаза были дикими. В них не осталось ни величия, ни разума — только первобытный, животный блеск существа, которое заживо содрали с его собственной сущности. Он смотрел на Моргота так, словно видел его впервые, и в этом взгляде сквозило безумие. — Почему… — просипел Феанаро. Без голоса, почти неслышным шелестом. — Почему ты… не кричал? Моргот замер, прижавшись щекой к холодному камню. Он всё еще чувствовал во рту омерзительный привкус стражников, но по сравнению с тем, что он видел на лице нолдо, это казалось почти терпимым. — Они… — Моргот сглотнул, чувствуя тошноту. — Они насытились. На тебе выплеснули всё. На меня… сил не осталось. — Нет, — Феанаро дернулся, и обугленная корка на его измочаленной ране снова разошлась, орошая солому багрянцем. Его взгляд впился в Моргота с пугающей ясностью. — Ты… ты сам… Он не договорил, но в его глазах вспыхнула догадка, которая была страшнее самой пытки. Он вспомнил тишину, которая воцарилась в камере после его собственного безумного вопля. Он вспомнил, что не слышал борьбы, не слышал ударов или хрипов сопротивления со стороны того, кто когда-то претендовал на трон мира. Феанаро понял. Он увидел это в позе Моргота, в его неповрежденном — сверх того, что уже было — теле, в том, как тот старательно отплевывался в углу. — Ты открыл им рот, — на грани слышимого выдохнул Феанаро. В его беззвучном сипении было больше яда, чем в словах дознавателя. — Ты… Властелин Тьмы… Моргот не выдержал его взгляда и отвернулся. Его гордость, и без того растоптанная, превратилась в пыль. Но вместе с тем в нем закипела злая, черная правда этого нового мира. — Да! — выплюнул он, содрогаясь всем телом. — Я открыл. Потому что я слышал твой крик, Феанаро! Я слышал, как внутри тебя рвалось всё. Я видел, как они вбивали тебя в эти камни. И я понял… я понял, что лучше быть их подстилкой, чем позволить им сделать со мной то же самое. Здесь нет Клятв. Здесь есть только те, кто глотает, и те, кого рвут. Феанаро снова откинул голову на солому. Его дикие глаза теперь смотрели в потолок, в пустоту, где когда-то были звезды. — Ты всегда был трусом, Мелькор, — свистяще выдохнул он. — Но я не знал… что ты можешь пасть так низко. — Мы оба на дне, — отрезал Моргот, вытирая губы грязным плечом. — Разница лишь в том, что я завтра смогу кричать, а ты — только сипеть.