Негасимое Пламя

Лязг засова прозвучал, спустя долгие часы их мук, как вопль общего ужаса. В пыточную залу вошел палач, но на этот раз в его руках не было игл или клещей. Он нес тонкую плеть из стальной проволоки, покрытой мелкими зазубринами. — Висите, голубчики? — его голос был обманчиво ласковым. — Кровь в жилах застоялась, надо бы разогнать. Он встал сбоку, чтобы видеть обоих. Первый удар хлестнул по бедрам Феанаро. Тонкая сталь не просто ударила — она вгрызлась в кожу, снимая ее тончайшей стружкой. Феанаро дернулся всем телом, и этот рывок мгновенно передался через цепь и крюк внутрь Моргота. Бывший Вала захлебнулся криком, потому что металл расширителя под весом дернувшегося соседа рванул его внутренности. — Красиво поете, — ухмыльнулся палач. Второй удар пришелся по спине Моргота. Проволока обмоталась вокруг его ребер, вырывая крошечные клочки плоти. Он содрогнулся, и теперь уже Феанаро почувствовал, как крюк внутри него ходит ходуном, раздирая раны, нанесенные еще утром. Палач вошел в азарт. Он начал хлестать их по очереди, методично и ритмично. Боль от плети была обжигающей, поверхностной, но она заставляла их тела совершать непроизвольные движения. Каждая судорога, каждый вздох боли превращался в добавочную пытку: они сами терзали друг друга через связывающую их цепь. — Пощады… — прохрипел Моргот, когда очередноц удар плети рассек его плечо до кости. — Эльфя не просят пощады, они только поют о ней, — палач нанес резкий удар снизу, целясь в самые уязвимые места. Феанаро кусал губы до тех пор, пока они не превратились в кровавое месиво. Он чувствовал, как проволока сечет его кожу, и как в то же время железо расширителя под его собственным весом и рывками соседа уходит всё глубже, грозя разорвать его пополам. В глазах темнело. Мир сузился до свиста стали в воздухе и оглушительного скрежета цепи под потолком. Они висели на крюках, как две туши на бойне. Избитые, оскверненные, связанные болью. Проволочная плеть превратила их тела в сплошную кровавую рану, а подвешивание на расширителях делало каждый удар судорогой глубочайшей агонии. Палач остановился только тогда, когда сам запыхался. Он вытер пот со лба окровавленным рукавом и посмотрел на два безвольно свисающих тела, которые лишь изредка подергивались. — Ну, теперь точно дозрели. Господин дознаватель будет доволен. Он бросил плеть в таз с водой и вышел, оставив их раскачиваться на цепи в липкой, удушливой тишине. Кровь текла по их телам непрерывными струйками, из ран на коже, и из-под торчащих между ног рукоятей, смешиваясь на полу в одну общую лужу. Ночь в пыточной зале Дракенборга тянулась бесконечно. Дознаватель так и не явился — важные государственные дела или просто пьяный ужин в компании коменданта оказались важнее двух изломанных «белок». Их оставили висеть. Тяжесть тел заставляла сталь расширителей вгрызаться в ткани всё глубже. Кровь, подсохшая на спинах после проволочной плети, стягивала кожу, превращая каждое микродвижение в пытку. Но сама их природа, их проклятое бессмертие, не давало им спасительного забытья. Сердца продолжали биться — мерно, тяжело, перекачивая жизнь по истерзанным сосудам. Тишину, нарушаемую лишь редким скрипом цепи, прорезал едва слышный звук. Это был не стон, а прерывистый, лишенный всякого величия шепот. — Я идиот… — прохрипел Моргот. Его голос был похож на шелест сухого пергамента. От каждого звука крюк внутри него вибрировал, и Феанаро, висящий спиной к нему, почувствовал эту дрожь всем своим существом. — Нахера… я такое придумал… — Моргот захлебнулся собственной слюной и болезненно кашлянул, отчего оба тела на цепи синхронно качнулись, вызывая новый всплеск агонии. Феанаро молчал долго. Его разум, когда-то способный охватить гармонию сфер, теперь был занят только одним: попыткой не сойти с ума от пульсации в разодранном чреве. — Ты придумал… систему, — выдавил он наконец сквозь сцепленные зубы. — Но ты… ты не учел… что однажды… в ней не останется… места для палача… только для мяса. — Я думал… — Моргот судорожно вздохнул, и его пальцы, связанные за спиной, до белизны сжали веревки. — Я думал, что страдание… это инструмент власти. А это… это просто… грязь. Бессмысленная… гнилая… человеческая грязь. Он замолчал, чувствуя, как расширитель давит на тазовые кости. В его памяти всплывали залы Утумно, где он сам наблюдал за подобным, но тогда он видел лишь результат. Теперь он был процессом. — Они не дадут нам умереть, — продолжал Моргот, и в его шепоте послышались нотки подлинного, детского ужаса, который был невозможен для Вала. — Утром придет лекарь… промоет раны… даст отвар… чтобы завтра… мы чувствовали всё… еще острее. Феанаро закрыл глаза. На его лицо, испачканное мочой и кровью, упала капля конденсата с закопченого потолка. В этом мире, где магия была чужой, а люди — безумными, их вечность превратилась в замкнутый круг из железа и проволоки. — Значит… — Феанаро через силу повернул голову, насколько позволяли путы, — мы будем… висеть здесь… пока камни… не рассыпаются в прах? — Пока они… не наиграются, — ответил Моргот. — А они… никогда… не наедаются… болью.