Негасимое Пламя

Рассвет в Дракенборге не принес света — лишь серый, промозглый туман вполз в камеру через бойницу, обнажая истинный масштаб ночного кошмара. Феанаро попытался пошевелиться, и мир взорвался острой, пульсирующей болью. Мышцы бедер и спины сводило судорогами, а внутри все ныло от грубого, рвущего вмешательства. Это не была благородная рана от меча; нутро горело так, словно туда залили кипящую смолу. Их не покалечили всерьез. Стражники были опытными зверями: они берегли «игрушки» для дальнейших забав и допросов. Кости остались целы, глаза — нетронутыми, чтобы пленники могли во всех красках видеть свое падение. — Вставай, — голос Моргота прозвучал как хруст сухих костей. Он сидел, привалившись к стене. Его некогда прекрасное лицо превратилось в месиво из засохшей крови и грязи, но в глазах застыло нечто страшное. Он смотрел на Феанаро, и в этом взгляде не было сочувствия — только холодный расчет существа, которое начало адаптироваться к аду. — Я не могу… — выдохнул Феанаро, содрогаясь. Попытка опереться на руку отозвалась такой резью внизу, что он едва не потерял сознание. — Можешь. И встанешь, — Моргот подался вперед, превозмогая собственную боль. — Потому что сейчас придет надзиратель. Если он увидит, что ты сломлен, он отдаст тебя тем же ублюдкам «на завтрак». Феанаро заставил себя сесть, закусив губу до новой крови. Гнилая солома прилипла к его телу, пропитанному мочой и чужим семенем. Он чувствовал себя грязным до самой сути своего духа, до феа, которую не могла отмыть никакая вода в мире. — Они оставили нам глаза, — прошептал Феанаро, глядя на свои дрожащие пальцы. — Чтобы мы видели это торжество плоти. — Они оставили нам глаза, чтобы мы видели их страх, когда всё изменится, — отрезал Моргот. Снаружи послышался тяжелый шаг и звон ключей. В замке заскрежетало. Дверь отворилась, и в камеру вошел дежурный стражник — не один из ночных, а суровый, пожилой солдат с ведром вонючей баланды. Он окинул их взглядом, поморщился от запаха и поставил ведро на пол. — Живы еще, выродки? — буркнул он, пнув ведро в их сторону. — Жрите быстрее. Через час придет главный дознаватель. У него на вас большие планы. Говорит, если вы такие крепкие снизу, то и дыбу выдержите подольше. Когда дверь снова закрылась, Феанаро посмотрел на ведро с бурдой, в которой плавали куски заплесневелого хлеба. Тошнота подкатила к горлу. — Если мы умрем здесь… — начал он. — Мы не умрем здесь, — Моргот подполз к ведру, его движения были рваными, полными скрытой муки. — Ты съешь это, Пламенный Дух. Ты съешь эту грязь и превратишь ее в ярость. Феанаро поднял взгляд на врага. Впервые за верования эпох он увидел в Морготе не воплощенное Зло, а отражение собственной агонии. * * * Через час за ними пришли. Их не вели — их волокли по каменным коридорам, потому что их мышцы ног отказывались держать вес. Воздух пыточной залы, пахнущий уксусом и раскаленным углем, показался почти милосердием после вони камеры, но это ощущение длилось лишь до тех пор, пока Феанаро не швырнули на дыбу. Дознаватель, человек с тонкими, почти женственными пальцами и ледяными глазами, уже ждал их. Он явно был недоволен ночным «самоуправством» стражи, но не из сострадания, а потому что чужая похоть мешала его тонкой работе. — Посмотрите на них, — негромко произнес он, обращаясь к секретарю. — Чуть не испортили такой материал. Но глаза… глаза целы. Это хорошо. В глазах я читаю правду быстрее, чем в криках. Он подошел к Феанаро и с силой нажал на свежий ожог на его боку. Эльф выгнулся, из его горла вырвался задушенный хрип. Боль, накопленная за ночь, теперь фокусировалась в одной точке, становясь невыносимо острой. — Ты думал, что ночные забавы парней — это предел? — дознаватель взял со стола длинную, тонкую иглу. — Нет. Это была грязь. А сейчас начнется искусство. Он начал медленно вводить иглу под ноготь указательного пальца Феанаро. Это была филигранная, сводящая с ума мука. Феанаро чувствовал, как сталь раздвигает живое мясо, как каждый нерв в руке превращается в раскаленную проволоку. Он видел, как его собственная кровь, чистая и алая, выступает из-под роговой пластины. Моргота в это время распяли на стене, забив кольца так, что его плечи находились в состоянии вечного вывиха. Дознаватель обернулся к нему, не вынимая иглы из пальца Феанаро. — Твой черед, — холодно сказал человек. — Ты вчера упоминал Тень. Расскажи мне, чья это метафора? Вы работаете на Эмгыра вар Эмрейса? Это он научил вас так высокомерно молчать? — Я… — Моргот захлебнулся собственной слюной, когда палач нанес резкий удар коротким кнутом по его животу, прямо по следам ночных издевательств. — Я видел… миры, которые сгорали по моему слову… — Опять сказки, — дознаватель поморщился и кивнул помощнику. — Разверните его. Раз он так привык к мужскому вниманию за эту ночь, мы добавим в этот процесс немного железа. Нагрейте расширитель. Феанаро видел, как лицо Моргота исказилось от подлинного, первобытного ужаса. Тот, кто сам когда-то придумал превращать эльфов в орков через бесконечную селекцию боли, теперь смотрел на инструменты, которые должны были окончательно разорвать его тело. — Нет… — выдохнул Феанаро, пытаясь отвлечь внимание на себя. — Слушай меня, смертный… я… я скажу… — Ты скажешь то, что я захочу услышать, — отрезал дознаватель, возвращаясь к его руке. — Но сначала я хочу посмотреть, как ломается твое величие. Он рванул иглу вбок, раздирая ложе ногтя. Крик Феанаро заполнил залу, сливаясь с лязгом железа, которое палач вынимал из углей. Мгновение абсолютной, концентрированной боли, как ему казалось, длилось вечность, но сознание отказывалось милосердно гаснуть, удерживаемое искусством мучителя. Когда палач приблизился к Морготу с тяжелым, лоснящимся от копоти инструментом, бывший Вала замер. Он знал механику боли, знал, как ткани рвутся под давлением стали, но до этого момента всё это было лишь теорией, которую он применял к другим. Теперь же теория обрела вес каленого металла. — Разверните его и зафиксируйте ноги, — буднично приказал дознаватель. Моргота растянули на скамье, разводя его избитые, дрожащие бедра в стороны и закрепляя лодыжки кожаными ремнями. В его глазах, хранивших память о вечности Эа, отразилось раскаленное докрасна железо, которое палач только что вынул из жаровни. Расширитель небрежно смазали дегтем, чтобы входил легче, вонь испарений шкворчащей на металле жижи забивала дыхание. Когда металл коснулся его плоти, Моргот издал звук, который не был похож на человеческий или эльфийский крик. Это был утробный, сдавленный хрип существа, чей мир окончательно схлопнулся до размеров этой пыточной. Первой мукой стал ожог, становящийся все глубже по мере проникновения горячего металла в отверстие, и так истерзанное ночными издевательствами стражи. А потом инструмент начал медленно, неумолимо раскрываться внутри, раздвигая, а затем и разрывая мышцы и ткани. — Ну же, великий повелитель Теней, — прошептал дознаватель, склонившись к самому уху Моргота. — Расскажи мне, как ощущается твое величие, когда оно насажено на железный винт? Боль была ослепляющей. Она не просто жгла — она выворачивала Моргота наизнанку, заставляя его тело выгибаться дугой, пока ремни не начали врезаться в кожу до костей. Каждый оборот винта отдавался в его разуме грохотом падающих гор. Он чувствовал, как все его естество протестует против этого чудовищного механического насилия. Это было хуже, чем яд Унголиант, потому что в этой боли не было величия — только гарь плоти под железом и методичное, медленное разрушение. Феанаро, прикованный рядом, был вынужден смотреть на это. Он видел, как лицо Моргота становится серым, как жилы на его шее вздуваются, готовые лопнуть, и как из его глаз текут слезы — не от раскаяния, а от запредельного шока плоти. — Хватит… — прохрипел Моргот, когда палач сделал еще один оборот, и послышался влажный треск рвущихся связок. — Хватит… я… я скажу всё… — О, мы только начали, — улыбнулся дознаватель, подавая знак палачу зафиксировать рычаг. — Пусть металл остынет внутри тебя. Это помогает сосредоточиться на истине. Моргот обмяк в оковах, его дыхание превратилось в клокочущий хрип. Расширитель, оставленный внутри, превращал каждое микродвижение в новую вспышку агонии. Величайший враг Арды теперь был лишь куском кровоточащей материи, застывшим в позе предельного унижения, на какое только способен человек. Он посмотрел на Феанаро, и в этом взгляде, сквозь пелену боли, промелькнуло страшное признание: он, создатель орков, наконец-то понял, что такое быть их жертвой. Дознаватель удовлетворенно кивнул, глядя на то, как обмяк Моргот, превращенный в живое пособие по анатомии боли. Вид истерзанного эльфийского тела, в котором стыло каленое железо, разжег в людях ту самую темную искру, которая заставляет хищника продолжать терзать добычу, даже если та уже не сопротивляется. — Гляди-ка, — дознаватель указал на Феанаро, чье лицо было белым, как мел. — У него точно такое же сложение. Тонкая кость, нежная кожа. Раз первая «белка» так быстро запела от этого инструмента, глупо было бы не проверить второго. Палач, чьи руки были по локоть в крови и дегте, подошел к Феанаро. Опыт Моргота показал, что по уже поврежденным тканям металл идет легче, а боль становится в разы интенсивнее, превращаясь из острой в разрывающую. Феанаро рванулся в цепях, его глаза вспыхнули отчаянным, почти безумным огнем, но его тут же прижали к скамье четверо крепких парней. Его развернули точно так же, не заботясь о том, что его суставы уже вывернуты до предела. — Нет! — выкрикнул Феанаро, и этот крик, полный первородной гордости, сорвался на хрип, когда холодный наконечник расширителя коснулся его. Второй расширитель не стали калить, палачи лишь небрежно мазнули инструмент тем же дегтем, облегчая себе задачу. Металл вошел глубоко, раздвигая то, что еще ночью было растерзано стражниками. Феанаро почувствовал, как его тело словно раскалывается надвое. Это не было похоже на ковку меча, где огонь созидает; это был черный, мертвый холод, который уничтожал его достоинство и плоть одновременно. Когда палач начал медленно вращать рукоять, Феанаро забился в путах, его ногти скребли по дереву скамьи, оставляя глубокие борозды. Каждый скрип механизма отдавался в его позвоночнике электрическим разрядом. Боль была такой густой, что он начал терять зрение — перед глазами поплыли кровавые пятна, а свет пыточной стал тусклым и грязным. Он чувствовал, как металл внутри него раздвигает кости таза, и как рвутся не только связки, но само то, что эльфы считали священными узами плоти и духа. — Смотри на него, — прохрипел дознаватель, заставляя Моргота поднять голову. — Твой друг теперь делит с тобой твою «Тень». Моргот смотрел. В его глазах, затуманенных собственной агонией, отражалось лицо Феанаро — искаженное, залитое потом и слезами, лишенное всякого величия. Два величайших духа Арды теперь были одинаково распяты на железных винтах, связанные общим позором и общей, невыносимой физической мукой. — Ты… мразь… — выдохнул Феанаро, обращаясь то ли к дознавателю, то ли к самому мирозданию, которое позволило этому случиться. Палач сделал последний оборот и зафиксировал замок. Теперь они оба лежали неподвижно, боясь даже вздохнуть, потому что любое сокращение мышц превращало застрявшее в них железо в тысячи раскаленных игл агонии. — Так-то, — удовлетворенно произнес дознаватель, вытирая руки платком. — Теперь вы оба расскажете мне всё: от того, кто ваш связной в Вызиме, до того, на каком языке вы шептались в камере. Он сел за стол, приготовив перо и бумагу. * * * Но рассказывать было нечего. Дознаватель, уверенный что пытуемые продолжают игру, мог только изумляться их упрямству. Он воспринял это как вызов своему мастерству. — А, мало вам, тварям? Ну, упрямые! А если вот тааак? В пыточных Дракенборга знали толк в инженерном садизме. Рукояти обоих расширителей, наглухо зафиксированных в телах пленников, были загнуты, превращая их в подобие крюков, концы рукоятей образовывали петли, пригодные для подвеса. Подмастерья палача, действуя грубо и слаженно, продели в эти кольца тяжелые крюки, соединенные одной длинной цепью, перекинутой через блоки в потолке. — Поднимай! — скомандовал дознаватель. Блок надсадно скрипнул. Феанаро и Моргота оторвали от скамей, и вся тяжесть их тел мгновенно перенеслась на инструменты, застрявшие внутри. Это была запредельная, тошнотворная мука: металл, врезавшийся в разодранные ткани, теперь стал единственной точкой опоры. Они висели спина к спине, связанные по рукам и ногам так туго, что веревки врезались в мясо, превращая их в единый, содрогающийся кокон из боли и позора. Цепь была общей, и когда один из них начинал конвульсивно дергаться, стараясь облегчить страдание, это движение немедленно передавалось через цепь второму. Феанаро чувствовал каждое содрогание Моргота как новый удар ножа в свое чрево, а Моргот, захлебываясь хрипом, принимал на себя каждую судорогу Пламенного Духа. Они стали единым механизмом, где агония одного была продолжением агонии другого. — Оставьте их так до вечера, — бросил дознаватель, забирая со стола бумаги. — Их собственный вес сделает за нас остальную работу. К закату они будут умолять о том, чтобы просто сдохнуть. Факелы потушили. Дверь пыточной залы захлопнулась, и лязг тяжелого засова окончательно отрезал их от мира живых. В наступившей темноте слышалось только прерывистое, свистящее дыхание и скрип цепи под потолком. Каждая секунда казалась вечностью. Кровь и сукровица мерно капали на холодные плиты пола, отбивая такт их медленного угасания. Феанаро чувствовал, как его сознание плывет, но чудовищная боль внутри, усиленная весом собственного тела, не давала ему провалиться в спасительное забытье. — Моргот… — выдохнул он, и этот звук отозвался новой вспышкой боли, так как при вдохе мышцы напряглись вокруг металла. — Молчи… — прохрипел бывший Вала. Каждое его слово заставляло цепь дергаться, передавая импульс Феанаро. — Каждое… движение… рвет нас обоих… Они висели в пустоте, лишенные величия, лишенные надежды, связанные общим инструментом пытки. Творец Сильмариллов и Властелин Тьмы превратились в два окровавленных куска мяса, подвешенных на одной цепи в подземелье людей, которые даже не знали их настоящих имен.