Негасимое Пламя

В камере Дракенборга наступила тьма, которую не могли разогнать даже редкие факелы в коридоре. Когда дверь распахнулась в очередной раз, это не был вызов на допрос. Внутрь ворвался не один и не двое — целая смена караула, около десятка человек, и тот самый щербатый сотник, чьи глаза масляно блестели в неверном свете. Они были пьяны тем тяжелым, угрюмым хмелем, который пробуждает в людях самое низменное, от них разило кислым пивом и животным возбуждением. — Ну что, эльфские девки, — сотник сплюнул на солому рядом с головой Феанаро. — Слыхал я, ваши бабы в лесах славные, а вот как насчет таких холеных лордов? Феанаро попытался подняться, в его душе еще теплился яростный приказ воли, но избитое тело предало его. Когда тяжелый сапог придавил его шею к полу, он впервые познал страх, который не имел отношения к смерти. Это была не боль от железа, о которой предупреждал Моргот. Это было нечто, чего не существовало в его мире — осквернение самой сути духа через немощь плоти. — Говорят, эльфская кожа нежнее шелка, — прохрипел один из стражников, хватая Феанаро за волосы и рывком ставя на колени. — Поглядим, насколько ты прочный, принц из навозной кучи. — То, что последовало за этим, не было просто унижением. Это была агония, к которой ни Феанаро, ни Моргот не были готовы. Для их эльфийских тел, обладающих обостренной чувствительностью, каждое прикосновение грубых, мозолистых рук ощущалось как ожог. Когда первый из стражников навалился на Феанаро, эльф закричал — резко и высоко. Боль была острой, разрывающей, она пронзала позвоночник и отдавалась в самом основании черепа. Это не было похоже на удар меча; это была тупая, грязная боль, которая вытесняла из легких воздух и из разума — последние остатки света Амана. Моргот, прижатый к стене другим стражником, наблюдал за этим с расширенными от ужаса глазами. Он, знавший тысячи способов калечить плоть и ломить волю, никогда не закладывал в свою «симфонию тьмы» этого. В его понимании власть была абсолютным подчинением или уничтожением, но не этим животным, бессмысленным актом похоти. Когда его самого повалили на солому, он закричал — не так, как кричат от дыбы, а с надрывом существа, чье представление о мироздании только что окончательно рухнуло. В камере пахло потом, дешевым пивом и безнадежностью. Их передавали из рук в руки. Каждый следующий солдат был злее и грубее предыдущего, словно они соревновались в том, кто сильнее унизит «гордых нелюдей». Плоть Феанаро, никогда не знавшая подобного насилия, начала сдаваться: мышцы сводило судорогой, а суставы стонали под весом тяжелых мужских тел. Морготу пришлось еще тяжелее. Его тело, хоть и было оболочкой Вала, теперь подчинялось всем законам плотской, земной анатомии. Он чувствовал, как мир вокруг меркнет. Это было не то величие Тьмы, которое он ковал в Утумно. Это была мелкая, постыдная тьма человеческого порока. Боль становилась невыносимой, пульсирующей; каждый толчок отдавался в избитых ребрах и вывернутых плечах. Он пытался воззвать к своей силе, чтобы испепелить их всех, но из его горла вырывался лишь жалкий, хриплый скулеж. — Гляди, как этот шпион дергается! — хохотал стражник, сдирая кожу с бедер Моргота грубыми заклепками своего пояса. — Наверное, в лесах его только так и учили родину любить! Через час камера превратилась в место скорби. Воздух стал тяжелым от запаха пота, крови и семени. Когда последний из солдат, закончив, с трудом поднялся на ноги, он окинул взглядом два распростертых на соломе тела. Тела, которые еще недавно принадлежали величайшим сущностям мироздания, теперь выглядели как груды окровавленного мяса. — Гляди-ка, — сотник кивнул на Феанаро, который лежал неподвижно, глядя в пустоту остекленевшим взором. — Совсем обмяк, гордец. Надо бы их обмыть, а то сдохнут раньше допроса. Он расстегнул гульфик, и теплая, едкая струя ударила Феанаро в лицо, заливая спутанные волосы и разбитые губы. Другой стражник последовал примеру командира, целясь в Моргота, который сжался в комок, содрогаясь от омерзения. Солдаты один за другим начали мочиться на них, соревнуясь в меткости, заливая им глаза, рты и кровоточащие ссадины. Запах аммиака смешался со смрадом нечистот. — Теперь вы наши, — бросил сотник, уходя. — До завтра, белки. Когда дверь наконец захлопнулась и наступила тишина, она показалась страшнее криков. Феанаро лежал в грязной соломе, чувствуя, как едкая влага на его коже остывает, превращаясь в липкую корку. Каждое волокно его тела вопило от боли — тупой, унизительной, лишающей субъектности. Его душа, его «феа», казалась надломленной, оскверненной так глубоко, что даже свет Дерев не смог бы ее очистить. Феанаро медленно поднял взгляд на Моргота, который сжался в темном углу, похожий на изломанную куклу. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, а лицо — маской из грязи и мочи. — Ты обещал мне… — голос Феанаро был едва слышным шелестом. — Ты обещал, что они придут с иглами. Почему ты… не предупредил о… этом? Моргот поднял голову. В бледном свете луны, просачивающемся сквозь щель, его лицо казалось изможденным ликом мученика, если бы не тлеющая в глубине зрачков древняя ненависть. Он с трудом сглотнул, и его кадык дернулся. — Потому что этому я их не учил, — прохрипел он, давясь словами и в его интонации проскользнуло нечто похожее на надломленное изумление. — В моих подземельях… такого не было. В Утумно мы ломали кости. Мы вырывали сердца и переплавляли волю в рабство. Но это… Это животное, грязное безумие плоти… Я… я такого не создавал. Они додумались до этого сами. Феанаро замер. Ужас, который он испытывал до этого, сменился ледяным, пронизывающим до костей осознанием. Он смотрел на того, кто когда-то претендовал на власть над всем сущим, и видел в его глазах тот же шок, ту же беспомощность перед лицом человеческой низости. — Так ты этого тоже не ожидал, — произнес Феанаро, и в его словах не было торжества, только бесконечная горечь. — Ты, Великий Враг, Первый среди Валар… Ты лежишь в той же грязи, что и я. И ты так же бессилен перед этим сбродом. Моргот криво усмехнулся, и эта гримаса больше походила на оскал черепа. Он посмотрел на свои дрожащие, испачканные руки. — Я исказил их, Феанаро. Я дал им тьму. Но я недооценил их способность превращать эту тьму в помойную яму. Они превзошли своего учителя в самом мерзком смысле этого слова. Феанаро закрыл глаза, и по его щеке, смывая грязь и чужую мочу, прокатилась единственная слеза, горькая, как соль Белерианда. В этот миг он понял: этот мир не просто жесток, он лишен того величественного трагизма, к которому они привыкли. Здесь нет места эпическим битвам за свет — здесь есть только сырая камера, вонь и бесконечное, обыденное зло, которое не нуждается в темном властелине, чтобы процветать. — Если мы не вырвемся завтра, — прошептал Феанаро, — от нас не останется даже тени. Они выпьют нас досуха, Моргот. И это будет самая постыдная смерть в истории. Моргот промолчал, но его пальцы судорожно впились в солому, словно он пытался нащупать в этом гнилом мире хоть какую-то опору.