Негасимое Пламя

Стены Дракенборга сочились сыростью, а воздух в подземелье застоялся, пропитавшись запахом ржавого железа и старой крови. Тяжелая кованая дверь скрежетнула, и Феанаро втолкнули в камеру так, что он пролетел через всю комнату и врезался плечом в холодный камень. Следом, едва удержавшись на ногах, вошел Моргот. Замок щелкнул, отрезая их от коридора, где еще слышался грубый смех стражников и звон ключей. Камера в Дракенборге была тесной, пропитанной запахом плесени и нечистот. Единственное узкое окно-бойница под самым потолком впускало полоску бледного лунного света, которая разрезала полумрак, падая на грязную солому. — Поверить не могу, — прохрипел Феанаро, поднимаясь и прижимая руку к разбитому боку. — Меня, сына Финвэ, заперли в хлеву вместе с воплощением всей скверны мира. Моргот медленно выпрямился, потирая окровавленные запястья. В серебристом свете его эльфийское лицо казалось маской из бледного мрамора, а в глазах застыла ледяная ярость, направленная не столько на врага, сколько на само их унизительное положение. — Уйми свой пламень, дурак, — голос Моргота звучал тихо и опасно. — Эти смертные считают нас «шпионами». Ты слышал, что они говорили? Завтра они придут с раскаленными щипцами. Феанаро резко обернулся к нему, его глаза вспыхнули внутренним светом, который на мгновение озарил мрачную камеру. — И ты позволишь им коснуться себя? Ты, кто мнил себя властелином судеб? — эльф сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Я скорее выжгу свою душу, чем позволю этим червям праздновать победу над моей плотью. Моргот подошел к стене и прислонился к ней, глядя на Феанаро с кривой, болезненной усмешкой. — Твоя гордыня всегда была твоим ярмом. Посмотри на свои руки — они в грязи и крови. Здесь нет Валинора. Есть только холодный камень... и люди, которые ненавидят нас, пусть и по ошибке. Феанаро ударил кулаком в стену, и звук удара глухо отозвался в тишине подземелья. — Они приняли нас за своих местных эльфов, — процедил он сквозь зубы. — С которыми воюют, и которых ненавидят... и презирают. — Именно, — кивнул Моргот, и в его голосе прорезались нотки прежнего искусителя. — Мы в ловушке. Но вспомни, Феанаро… я учил твоих сородичей ковать мечи не для того, чтобы они ржавели в ножнах. Если мы хотим выбраться отсюда и не сгнить в этой яме, нам придется… договориться. Феанаро замер. Сама мысль о союзе с убийцей его отца жгла его сильнее, чем раны от плетей. Но за дверью снова послышались шаги — тяжелые, уверенные, предвещающие... — Договориться? — эльф обернулся к врагу, и в его взгляде смешались ненависть и горькое осознание реальности. — Только до тех пор, пока мы не выйдем за эти стены. — Разумеется, — Моргот протянул тонкую, испачканную в крови руку, и его глаза сверкнули во тьме. — А когда мы будем свободны, я с удовольствием посмотрю, как ты будешь пытаться меня убить. * * * Стена за их спинами оказалась не просто камнем, а искусно сделанным «ухом» — системой медных трубок, через которые слухачи ловили каждое слово, каждый вздох пленников. Шанса на рывок им не дали: едва Моргот протянул руку к Феанаро, тяжелый засов снаружи грохнул, и в камеру ворвались стражники. Их потащили в пыточную, где палач уже приготовил инструменты. — Итак, — дознаватель подошел к Феанаро и рывком задрал его подбородок. — Твой приятель утверждает, что вы просто заблудились. Но твои глаза… в них горит что-то, чего я не видел даже у самых отбитых фанатиков из бригады «Врихедд». Чей ты шпион, эльф? Кого ты ждешь из-за Яруги? Феанаро сплюнул кровь под ноги палачу, и его голос, хриплый, но властный, разнесся под сводами, заставив пламя свечей дрогнуть. — Ты называешь меня шпионом, смертный подонок? Я — тот, кто ковал свет, когда твои предки еще рыли норы в грязи. Ты не достоин даже произносить мое имя, не то что задавать вопросы. Тяжелый удар плетью рассек плечо Феанаро, но тот даже не вскрикнул, лишь сильнее сжал зубы, и в его зрачках на мгновение вспыхнуло яростное золото Сильмариллов. — Крепкий орешек, — заметил дознаватель, поворачиваясь к Морготу. — А ты что скажешь, может, ты будешь благоразумнее? Расскажи мне о связях с Нильфгаардом, и, клянусь Вечным Огнем, твоя смерть будет быстрой. Моргот, чье лицо наполовину скрывала тень, поднял голову. В его облике, несмотря на грязь и цепи, проступало нечто столь древнее и злое, что палач невольно отложил нож. — Нильфгаард? — Моргот тихо рассмеялся, и этот смех пробрал людей до костей. — Вы ищете предателей смертных королей, в то время как перед вами стоит тот, кто воздвиг Тангородрим. Вы боитесь черного солнца на знаменах, но не знаете, что такое истинная Тьма. Дознаватель нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Хватит этой эльфской зауми! — крикнул он, теряя самообладание. — Железо развязывает языки всем. Эй, раскали клеймо. Посмотрим, как их «древняя кровь» запоет под красным металлом. Палач шагнул к жаровне, и в этот момент Феанаро встретился взглядом с Морготом. Впервые за эпохи ненависти в их глазах мелькнуло нечто общее: ледяное презрение к тем, кто считал себя их судьями. — Они думают, что могут сломить нас болью плоти, — процедил Феанаро, глядя на врага. — Они не знают, что мы сами — огонь и бездна. — Наслаждайся их глупостью, Феанаро, — отозвался Моргот с жуткой ухмылкой. — Чем больше они прольют нашей крови, тем слаще будет миг, когда я вырву их сердца. Для Феанаро это был первый опыт подлинной, унизительной физической муки. В Валиноре боль была концепцией, чем-то далеким и почти эстетическим. Здесь же раскаленное клеймо, коснувшееся его ребер, принесло с собой тошнотворный запах паленой плоти и крик, который он не смог сдержать. Его разум, привыкший к высоким симфониям света, рассыпался на тысячи острых осколков, оставляя лишь животный ужас перед следующим ожогом. Моргот, прикованный напротив, смотрел на это сквозь пелену собственных страданий. Ему было хуже и одновременно проще. Он сам когда-то изобретал эти методы в подземельях Утумно, он знал анатомию боли лучше любого смертного. Но знать и чувствовать — разные вещи. Теперь его собственное творение обернулось против него. Каждый хруст суставов на дыбе отзывался в его памяти эхом тех криков, которые он сам когда-то слушал с упоением. — Ну что, «сиятельный»? — палач с силой рванул рычаг, и суставы Моргота зашлись в сухом, надсадном протесте. — Нравится тебе твоя музыка? Моргот лишь оскалился, его лицо превратилось в жуткую маску. Он знал, что будет дальше, он представлял каждый следующий шаг этого палача, и это предвидение было его единственным сомнительным утешением. Феанаро же, вися на цепях, захлебывался собственной беспомощностью. Огонь его духа не гас, но он теперь жег его самого изнутри, не имея выхода. Он видел, как кровь врага капает на грязные плиты пола, и понимал, что в этой яме они наконец-то стали равны — два падших существа, чьи титулы и величие не стоили и ломаного гроша перед лицом простого человеческого садизма. — Мы… — выдохнул Феанаро, когда палач отошел сменить инструмент, — мы еще… увидим… их конец. — Помолчи, — прохрипел Моргот, чьи глаза застилала кровавая пелена. — Ты не представляешь, сколько… еще… способов у них осталось. Я… я помню их все. Дверь камеры захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Феанаро рухнул на солому, его дыхание было рваным, а пальцы судорожно скребли камни пола. Каждое движение отзывалось вспышкой белого пламени в измученном теле. Неведение, которого он никогда не знал в сияющем Валиноре, давило на него сильнее железных оков Дракенборга. — Они вернутся, — выдохнул Феанаро, поворачивая голову к тени в углу, где неподвижно лежал Моргот. — Это не конец. Они не получили ответов, которых у нас нет. Что еще они могут сделать? Есть ли предел у этой плоти? Моргот пошевелился, и звук его движения был похож на шуршание сухих листьев на могиле. Он лежал на спине, глядя в потолок пустыми, выцветающими глазами. Его лицо, некогда прекрасное, теперь было залито кровью, а плечо вывернуто под неестественным углом. Он не просто знал боль — он был ее архитектором, и теперь он читал грядущее по собственным шрамам. — Предел? — голос Моргота был сухим шепотом, лишенным всякой надежды. — У плоти есть предел, Феанаро. Но у человеческой фантазии его нет. Я сам вложил эти семена в их черные души давным-давно. Он тяжело сглотнул, и по его подбородку потекла тонкая струйка крови. — Они придут завтра с тонкими иглами. Будут вгонять их под ногти, туда, где сходятся все нити чувств, пока ты не начнешь молить о том, чтобы тебе отрубили руки. Потом они вспомнят о соли и кипятке. Будут медленно снимать полоски кожи, слой за слоем, обнажая мышцы, чтобы каждый вздох, каждое прикосновение воздуха казалось ударом молнии. Моргот вздрогнул, его тело непроизвольно напряглось, словно он уже чувствовал вкус того, о чем говорил. — Они выжгут тебе глаза, Феанаро. Лишат тебя света, который ты так любишь. Оставят только тьму и бесконечный, ноющий зуд в пустых глазницах. Они будут дробить кости по кусочку, начиная с пальцев ног, пока ты не превратишься в мешок с переломанным хворостом, неспособный даже стоять. А когда ты будешь на грани безумия, они призовут своих лекарей, чтобы те не дали тебе умереть. Тебя будут латать только для того, чтобы завтра начать заново. Феанаро слушал, и его лицо бледнело, становясь прозрачным, как холодный мрамор. Огонь в его глазах задрожал, столкнувшись с ледяной логикой бывшего Вала. — Я видел это тысячи раз в подземельях Ангбанда, — закончил Моргот, и в его голосе прорезалась жуткая, почти безумная ирония. — Я наслаждался каждым криком. А теперь… теперь я чувствую, как эти тени возвращаются ко мне. Это мой мир, Феанаро. Мой истинный дар этому жалкому человечеству. И завтра они преподнесут его нам обоим. В камере воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным падением капель воды где-то в коридоре. Феанаро закрыл глаза, осознавая, что величайшая битва его жизни будет происходить не на поле боя, а здесь, на грязной соломе, против собственной хрупкости.