not dead yet.

Утро в замке пахло не так, как ожидал Джисон. Он думал, что будет: пыль, плесень, тлен и, возможно, жжёные кости. Вместо этого пахло корицей, мёдом и… ванилью? Ванилью, чёрт возьми. — Ты спишь? — раздался голос Минхо откуда-то снизу. Джисон лежал на своей дубовой «кровати» и смотрел в потолок, на котором трещины складывались в карту звёздного неба. — Я слышу твоё дыхание. Оно слишком ровное для сна. — А если я притворяюсь? — крикнул Джисон в сторону двери. — Тогда ты плохо притворяешься. Завтрак через пять минут. Не заставляй меня подниматься. — А что ты сделаешь? Укусишь? — Хуже. Скажу Лили, чтобы она села тебе на лицо. Она вчера ела доширак с чесноком. Джисон подскочил как ошпаренный. — Иду-иду-иду! Через три минуты, взлохмаченный, с сосулькой волос на лбу, он ввалился на кухню. И замер. Кухня была огромной — каменный сводчатый потолок, чугунная плита, которая, судя по всему, топилась дровами, и длинный деревянный стол, за которым могло уместиться тридцать человек. На столе стояла тарелка с овсянкой, кружка с чаем и маленькая вазочка с мёдом. И — отдельно — блюдце с чем-то тёмным, похожим на паштет. — Что это? — спросил Джисон, садясь на лавку. — Паштет из печени трески, — ответил Минхо, помешивая что-то в кастрюле. Он снова был в фартуке, на этот раз с надписью «Blood type O‑positive» (Джисон не знал, смеяться или ужасаться). — Я подумал, тебе нужен белок. Ты вчера плохо поужинал. — Я не ужинал вообще, меня заперли в башне. — Это была проверка на выживаемость. Ты прошёл. — И что мне за это? — Завтрак. — Минхо поставил перед ним тарелку с овсянкой. — Ешь. И не смотри на паштет так, будто он тебя обидел. Джисон взял ложку, зачерпнул. Овсянка была идеальной — не слишком жидкой, с кусочками зелёного яблока и корицей. Он съел половину тарелки, прежде чем вспомнил, что должен подозревать вампира в добавлении крови. — Ты… правда не клал туда кровь? — Правда. — Минхо сел напротив, сложил руки на груди. — У меня есть принципы. Я не кормлю гостей кровью без их согласия. — А с согласия — кормишь? — Если гость просит — почему бы и нет? У меня есть охлаждённая донорская. Первая группа, резус положительный. Как клубника со сливками. Джисон поперхнулся чаем. — Ты… ты серьёзно сравниваешь кровь с клубникой? — А ты пробовал? — Минхо склонил голову набок, и в его чёрных глазах зажглись крошечные искры — не красные, а скорее золотистые. Любопытство. — Вкус зависит от группы. AB отрицательная — как тёмный шоколад. O отрицательная — как чёрный кофе. B положительная — как переспелая вишня. — Откуда ты знаешь, как на вкус вишня? Ты же пьёшь только кровь. — Я не только пью кровь. — Минхо обиженно поджал губы. — Я ем фрукты. Овощи. Иногда — пиццу. Я цивилизованный вампир, а не троглодит. — Который спит в гробу, — напомнил Джисон. — Это вопрос комфорта, а не дикости. Попробуй поспать четыреста лет на обычной кровати — у тебя бы спина заболела. А в гробу… — Минхо мечтательно закатил глаза. — Идеальная эргономика. Ровная поверхность, бортики, чтобы не упасть, и бархатная обивка. Роскошь. — Ты первый вампир, который рекламирует гробы как ортопедические матрасы. — Я первый вампир, который заботится о здоровье позвоночника. — Минхо отодвинул пустую тарелку Джисона и пододвинул блюдце с паштетом. — Ешь. Треска — полезно для мозга. — Мне и так нормально. — Ты назвал меня «клыкастым уродом» в первую ночь. Это говорит о недостатке омега-3. Джисон фыркнул, но паштет взял. Намазал на кусок хлеба (свежий! откуда в замке свежий хлеб?) и откусил. Вкусно. Чёрт возьми, очень вкусно. — Где ты берёшь продукты? — спросил он с набитым ртом. — Доставка. Деревня внизу. У меня есть приложение на телефоне. — У ТЕБЯ ЕСТЬ ПРИЛОЖЕНИЕ?! — Лили установила. — Минхо достал из кармана фартука смартфон — старенький, в трещинах, но работающий. — Она любит смотреть видео с котами. Говорит, это напоминает ей о родине. — О родине? — Лили из Египта. Её предки жили в пирамидах. Она до сих пор считает, что кошки — это низшие существа. Джисон посмотрел на летучую мышь, которая спала на люстре, свернувшись клубком. — Твоя мышь — египтянка? — Нильский крылан. Очень древний род. — Минхо говорил это с такой серьёзностью, будто представлял кандидата в парламент. — Она видела фараонов. Ну, не лично, но её бабушка — точно. — Я в параллельной вселенной, — сказал Джисон, откусывая ещё хлеба. — Точно. Меня укусил вампир, я умер, и теперь я в аду, где вампиры говорят про эргономику гробов, а мыши смотрят видео с котами. — Если это ад, — усмехнулся Минхо, — то почему ты улыбаешься? Джисон поймал себя на том, что действительно улыбается. Снимать нечего, улыбка сама прилипла к лицу, как мёд к ложке. — Потому что ты странный, — сказал он. — И это… забавно. — «Забавно», — повторил Минхо, пробуя слово на вкус. — Меня ещё не называли забавным. Обычно — «ужасный», «кровавый», «монстр», «исчадие ада». Иногда — «ваше сиятельство», если хотели пожить подольше. А «забавный» — впервые. — Привыкай. Я вообще люблю придумывать новые слова. — Какие, например? — «Минсоныч». — Это не слово. Это оскорбление. — Это ласкательное. — Джисон допил чай и откинулся на спинку лавки. — Ладно, граф. Что у нас в программе сегодня? Пытки? Заточение? Или ты покажешь мне свою коллекцию черепов? — Черепа в подвале, но я не рекомендую. Они разговорчивые. Особенно тот, что принадлежал придворному шуту. Он знает тысячу анекдотов, и все — про смерть. — Я пас. Тогда — экскурсия? Минхо вздохнул, снял фартук и поправил манжеты. — Хорошо. Но если ты начнёшь фотографировать мои личные вещи для своего «тиктока», я превращу твой телефон в лягушку. — Ты умеешь превращать телефоны в лягушек? — Нет. Но ты же не знаешь наверняка. Джисон усмехнулся и пошёл за ним. --- — Это большой зал, — сказал Минхо, распахивая двойные дубовые двери. — Здесь проходили пиры, приёмы, казни и один раз — свадьба. Моя сестра выходила замуж за графа фон Кровавого. — Фон Кровавого? — переспросил Джисон, входя. — Это был псевдоним. Настоящая фамилия — Кукушкин. Но звучит не очень, правда? Джисон огляделся. Зал был огромным — сводчатый потолок терялся в темноте, стены украшали гобелены с охотничьими сценами (олени, собаки, всадники и почему-то один единорог). В центре стоял стол длиной метров двадцать, накрытый бархатной скатертью с вышитыми драконами. — Этот стол помнит многое, — продолжил Минхо, проведя пальцем по столешнице. — Здесь ели, пили, спорили, мирились, убивали и… однажды играли в шахматы живыми людьми. — ЧТО?! — Шутка. — Минхо улыбнулся одними уголками губ. — Или нет. Ты никогда не узнаешь. Джисон решил, что лучше не уточнять. — А что это за люстра? — спросил он, показывая наверх. — Оленьи рога. Около двухсот пар. Я убил их всех лично. — Зачем? — Был голодный год. 1648-й. Тридцатилетняя война, неурожай, крестьяне умирали. Олени — единственное мясо, которое было в лесу. Я убивал, а мои слуги раздавали мясо деревне. — Минхо помолчал. — Кровь я оставлял себе. Но мясо — людям. Джисон не ожидал такого. Он думал, что вампир — просто монстр, который пьёт кровь для удовольствия. А оказалось… — Ты… спасал людей? — Я спасал себя. Если бы крестьяне умерли от голода, некому было бы платить налоги. А на налоги я покупал книги. — Минхо отвернулся к стене. — Не надо делать из меня героя. Я эгоист. Просто эгоист с дальним прицелом. — Но ты всё равно помогал, — тихо сказал Джисон. — Даже если из эгоизма. Результат — тот же. — Результат — сотни мёртвых оленей и один сытый вампир. — Минхо резко сменил тему. — Пойдём дальше. Там библиотека. Библиотека была лучшим местом в замке. Джисон понял это сразу, как только переступил порог. Высокие стеллажи, уходящие к потолку, запах старой бумаги, кожи и пыли, который почему-то казался уютным, а не противным. В углу стояло кожаное кресло, рядом — торшер с лампой в виде летучей мыши (разумеется). — Тридцать тысяч томов, — сказал Минхо, показывая на стеллажи. — От античных свитков до современных детективов. Я люблю Агату Кристи. Она никогда не убивала вампиров в своих книгах. Вежливая женщина. — А Стокер? — Джисон кивнул на стеклянный шкаф, где лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте. — «Дракула». Ты говорил, что был консультантом? — Был. — Минхо подошёл к шкафу, прижался лбом к стеклу. — Брэм приезжал в Трансильванию в 1890 году. Я встретил его в гостинице. Он пил виски, я пил… сок. Мы разговорились. Я рассказал ему несколько историй о настоящих вампирах. Он переврал почти всё. — Например? — Например, вампиры не боятся распятий. Мы боимся только тех символов, в которые верим сами. Я, например, не христианин. Для меня распятие — просто кусок дерева. А вот пентаграмма… — Минхо поёжился. — Не люблю пентаграммы. — А чеснок? — Аллергия. Как у людей на арахис. У некоторых вампиров — отёк Квинке, у некоторых — просто чихают. Я чихаю. Поэтому Лили и съела доширак с чесноком — она хотела посмотреть, что будет. — И что было? — Я чихнул три раза, и с верхней полки упал «Война и мир». Том второй. Хорошо, что не первый. Джисон рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. — Ты — самый странный вампир на свете, — повторил он свою утреннюю мысль. — Ты уже это говорил. — И повторю. — Джисон подошёл к шкафу. — А что насчёт сигнализации? Ты сказал, что если я открою шкаф, на меня упадёт кол. — Да. Магическая. Я поставил её в 1923 году, после того как один гость украл у меня первое издание Шекспира. Я нашёл его через три дня. Без головы. Книгу вернул. — Ты его убил? — Нет. Он сам упал с лестницы, когда убегал. Я просто смотрел. Джисон отступил от шкафа на шаг. — Не трогай, — посоветовал Минхо. — Лучше посмотри на портрет. Он показал на стену, где висела огромная картина в позолоченной раме. На ней был изображён мужчина в чёрном камзоле, с тростью и с охотничьей собакой у ног. Лицо было смутно знакомым. — Это… ты? — спросил Джисон, прищурившись. — Я. 1702 год. Художник — Рембрандт. Ну, его ученик. Рембрандт был занят, но рекомендовал своего подмастерья. — Ты знал Рембрандта? — Я знал многих. — Минхо говорил тихо, почти грустно. — Все они умерли. А я остался. Смотреть на их картины. Джисон вдруг понял, что впервые видит вампира без маски. Без усмешки, без иронии, без холодного высокомерия. Перед ним стоял просто… мужчина. Который четыреста лет смотрел, как умирают все, кого он знал. — Минхо, — позвал Джисон. — Что? — А ты… скучаешь по ним? По людям, которых знал? Минхо долго молчал. Потом сказал: — Каждый день. — И добавил, резко меняя тон: — Ладно, хватит грустить. Пойдём в подвал. Ты хотел посмотреть, где танцуют мыши. Подвал оказался именно таким, как Джисон и представлял: каменные стены, сырой воздух, запах древности и… музыка? Из глубины доносились приглушённые звуки — что-то вроде вальса. — Они репетируют, — пояснил Минхо, спускаясь по лестнице. — У нас сегодня вечером концерт. Лили будет дирижировать. — Ты серьёзно? — Никогда. Они вошли в склеп. Вдоль стен стояли гробы — двадцать, тридцать, Джисон сбился со счёта. На некоторых были таблички с именами и датами: «Ли Джунхо, 1588–1642», «Ли Союн, 1601–1666», «Ли Минсо, 1623–1623» — детский гроб, совсем маленький. Джисон остановился у него. — Кто это? — Мой брат, — тихо сказал Минхо. — Умер в младенчестве. До того, как меня укусили. Я не успел его спасти. — Прости. — Не за что извиняться. Это было четыреста лет назад. — Минхо прошёл дальше, к центру склепа, где стоял граммофон. Иголка скользила по пластинке, играя что-то старое, венское. — А это — моя гордость. Граммофон 1901 года. Работает до сих пор. Лили за ним ухаживает. — Чистит пластинки крыльями? — И меняет иголки. Она очень ответственная. Джисон присел на корточки у ближайшего гроба (пустого, как заверил Минхо). Крышка была приоткрыта, внутри — бархатная обивка и следы от когтей. — Когти? — спросил он. — Лили любит спать в гробу моего прадеда. Говорит, там уютнее. — У твоей мыши — любимый гроб? — У моей мыши — вкус. Она не признаёт дешёвую обивку. Джисон покачал головой. — Минхо, у тебя самый необычный дом из всех, где я был. — Ты был во многих замках? — Я был в хостеле в центре Сеула. Там тоже был подвал, но там хранили картошку, а не гробы. Минхо засмеялся — коротко, будто нечаянно. И тут же спрятал улыбку. — Ладно. Экскурсия окончена. Хочешь остаться в подвале — оставайся. Только не трогай гроб прабабки. Она не любит, когда на неё садятся. — А она… может встать? — Нет. Но она жалуется. Мыши слышат. Джисон поёжился и быстро поднялся наверх, оставив Минхо наедине с граммофоном. Вернувшись в свою башню, Джисон рухнул на кровать и уставился в потолок. Телефон всё ещё заряжался в комнате Минхо, книг на русском не было (а на корейском — тем более), интернет не ловил. Оставалось только думать. Думать было не о чем. Ну, почти. Он думал о Минхо. О том, как тот говорил про брата — тихо, без боли, но с какой-то вековой усталостью. О том, как он смотрел на портрет Рембрандта. О том, как он сказал: «Каждый день». «Он один, — понял Джисон. — Четыреста лет один. Ни семьи, ни друзей, только мыши и гробы». Ему стало жалко вампира. А потом он подумал: «Стоп. Он же монстр. Он убивал людей. Я не должен его жалеть». Но жалеть не перестал. — Идиот, — сказал он сам себе. — Ты идиот, Джисон. Ты пришёл в замок за селфи, а нашёл… что? Друга? Друга-вампира? В дверь постучали. Три раза. Коротко. — Войдите, — сказал Джисон. Вошел Минхо. Без плаща, в одной рубашке, с подносом в руках. На подносе — сэндвичи и два стакана с соком. — Обед, — сказал он. — Не спрашивай, из чего сок. Просто пей. — Это кровь? — Апельсиновый. С мякотью. Я не настолько жесток, чтобы поить гостей кровью без спроса. Он поставил поднос на тумбочку (которой раньше здесь не было — Джисон поклялся, что тумбочка появилась только что) и сел на край кровати. Кровать жалобно скрипнула. — Ты грустишь, — сказал Минхо. — Я слышу. Сердце бьётся медленнее, чем утром. — Ты слушаешь моё сердце? — Я слушаю всё, что происходит в замке. Это моя территория. — Минхо взял стакан, отпил. — Но твоё сердце… оно громче остальных. — Из-за страха? — Из-за чего-то ещё. — Минхо посмотрел на него. Чёрные глаза, бездонные, но сейчас в них не было холода. — Ты думаешь обо мне? Джисон покраснел. — С чего ты взял? — Потому что, когда люди думают о других, их сердце бьётся иначе. Я изучил этот ритм за четыреста лет. — И какой у меня ритм? — Растерянный. — Минхо поставил стакан. — Ты не знаешь, как ко мне относиться. Как к монстру — или как к человеку. — А ты сам знаешь? — спросил Джисон. Минхо промолчал. Встал, подошёл к окну-бойнице, посмотрел на серое небо. — Нет, — сказал он наконец. — Не знаю. Но, кажется, я хочу это выяснить. — Вместе? — спросил Джисон. — Вместе, — ответил Минхо. И это был первый раз, когда он сказал правду без усмешки. --- После полуденного разговора в башне они спустились на кухню. Минхо молчал, Джисон тоже. Тишина была неловкой, но не враждебной — скорее такой, когда два человека только что признались друг другу в чём-то важном и теперь не знают, что делать дальше. — Я приготовлю что-нибудь посущественнее сэндвичей, — сказал Минхо, открывая холодильник. — Что ты любишь? — Нормальную еду, — ответил Джисон, садясь за стол. — Не овсянку и не паштет. Мясо. Картошку. Овощи. — Мясо у меня есть. — Минхо достал из холодильника пакет с чем-то тёмным. — Говядина. Стейк. — А кровь? — Кровь в другом отделе. — Минхо кивнул на нижнюю полку, где в прозрачных пакетах алела жидкость. — Донорская. Группы A, B, AB и O. Я коллекционирую. — Коллекционируешь? — У меня есть все четыре группы. Как покемоны. — Минхо усмехнулся, но Джисон не засмеялся. Он смотрел на пакеты с кровью и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от вида — от мысли. Минхо пил это. Каждый день. Каждую ночь. Для него кровь — это еда, как для Джисона — рис или хлеб. Но для Джисона это была чужая жизнь. Чужая боль. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — Минхо повернулся к нему, держа в руках пакет с кровью. — Ты хочешь спросить, не мучаю ли я доноров? Не убиваю ли их? Отвечаю: нет. Всё по договору. Они сдают кровь в больнице, получают деньги, я покупаю. Никто не страдает. — Но это всё равно… — Джисон не мог подобрать слова. — Что — «это всё равно»? — Голос Минхо стал холоднее. — Отвратительно? Мерзко? Не по-человечески? — Я не это хотел сказать. — А что ты хотел сказать? — Минхо бросил пакет на стол. — Что я монстр? Я знаю. Я всегда это знал. Но я не убиваю людей ради еды уже триста лет. Я цивилизованный вампир. Я плачу налоги. Я жертвую на детские дома. Я даже вхожу в совет директоров больницы, чтобы контролировать качество крови. ЧЕГО ТЫ ЕЩЁ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ? Джисон встал. Его тоже начало трясти — не от страха, от обиды. — Я хочу, чтобы ты перестал защищаться! — сказал он громко. — Я не сказал, что это отвратительно. Я сказал, что это… непривычно. Для меня. Потому что я обычный человек, который никогда не видел пакетов с кровью в холодильнике рядом с йогуртом. Но я не осуждаю тебя! — Ты смотришь на меня так, будто я червь, — прошипел Минхо, и в его глазах зажглись красные искры. — Я вижу это. Ты брезгуешь. — Я не брезгую! — Джисон стукнул кулаком по столу. — Я просто… я просто не знаю, как к этому относиться! Но я хочу научиться! Разве это плохо? — Плохо, что ты вообще заставляешь меня объяснять. — Минхо отвернулся к плите. — Ступай в свою комнату. Обед будет через час. Один. Я не хочу есть в твоём присутствии. — Минхо… — Я сказал — выйди. Джисон вышел. Но не в свою комнату — в библиотеку. Он сел в кожаное кресло, обхватил голову руками и просидел так полчаса, слушая, как на кухне гремят кастрюли. «Почему он так остро реагирует? — думал Джисон. — Я же не сказал ничего обидного. Просто… удивился. Ну, пакеты с кровью. Ну, непривычно. Но я же не убежал. Я же остался». В дверь библиотеки тихо постучали. Джисон поднял голову. Никого. Только на пороге лежал свёрнутый листок бумаги, принесённый, судя по всему, Лили — мышь сидела на косяке и виновато пищала. Джисон развернул записку. Почерк был старомодным, с завитушками: «Извини. Я не умею говорить о таких вещах. Приходи на кухню через десять минут. Я приготовил макароны с сыром. Никакой крови. Минхо». Внизу был пририсован кривой смайлик — похоже, Лили помогала. Джисон улыбнулся. Встал, погладил Лили по головке (мышь довольно запищала) и пошёл на кухню. --- Минхо стоял у плиты, спиной к двери. На этот раз он был без фартука — просто в чёрной рубашке, закатав рукава. В кастрюле булькали макароны, пахло сыром и маслом. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты написал записку. С смайликом. — Это Лили нарисовала. — Врёшь. У неё лапки короче. Минхо промолчал. Потом снял кастрюлю с плиты, слил воду, добавил сыр и размешал. Движения были точными, почти механическими — видно, что он делал это сотни раз. — Садись, — сказал он, ставя перед Джисоном тарелку с макаронами. — Ешь. Джисон сел. Макароны пахли детством — так пахла еда в школьной столовой, когда он был маленьким, и бабушка забирала его после уроков. — Спасибо, — сказал он тихо. Минхо сел напротив. Перед ним стояла кружка — тёмная жидкость, не макароны. — Что это? — спросил Джисон. — Чай. С мёдом. Я не пью кровь при людях, если они против. — Я не против. Я просто… — Джисон покрутил вилку в руке. — Послушай. Я не хотел тебя обидеть. Правда. Я просто никогда не видел крови в холодильнике. Для меня это… странно. Но не отвратительно. И ты не червь. И не монстр. — Я убивал людей, — глухо сказал Минхо. — Много. В первые сто лет. Я был… жестоким. Я не хочу это оправдывать. Но я изменился. Не потому, что стал добрым. А потому, что убийство перестало приносить удовольствие. Это хуже, чем просто быть монстром — быть скучающим монстром. — Ты сейчас не монстр, — твёрдо сказал Джисон. — Ты варишь мне макароны. Ты написал записку с извинениями. Ты… — Я боюсь, — перебил Минхо, и его голос дрогнул. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Как все. Как те трое, кого я любил. Они ушли. Первая — умерла. Вторую — сожгли. Третья… третья повесилась, потому что я отказался обратить её. Каждый раз я остаюсь один. И каждый раз я думаю: «В этот раз будет по-другому». Но не бывает. — Будет, — сказал Джисон. — Потому что я не твоя первая, вторая или третья. Я — это я. Я не умру от чумы, меня не сожгут на костре, и я не повешусь, если ты откажешь меня обратить. Я просто… останусь. Насколько смогу. — Ты смертный, — напомнил Минхо. — Знаю. Но пока я жив — я буду с тобой. Если ты, конечно, не выгонишь меня за то, что я смотрю на твои пакеты с кровью с открытым ртом. Минхо усмехнулся. Впервые за вечер. — Ты похож на рыбу, когда так делаешь. — Спасибо, — сухо сказал Джисон. — Очень лестно. Они поели молча. Не враждебно — просто устало. Когда тарелки опустели, Минхо сказал: — Я могу показать тебе, как я пью кровь. Чтобы ты понял. Что это не ритуал убийства. Это просто… еда. — Покажешь? — Если хочешь. — Хочу. Минхо встал, достал из холодильника пакет с кровью (группа O положительная — «как клубника со сливками»), перелил в красивый хрустальный бокал. Сегодня в нём не было ничего хищного — просто мужчина с бокалом красной жидкости. — Я не пью из горла, — сказал он, поднося бокал к губам. — Это неудобно. И негигиенично. И у меня чувствительные дёсны. — У вампиров бывают чувствительные дёсны? — У всех бывают. — Минхо сделал глоток. Джисон смотрел, затаив дыхание. Ничего страшного не произошло. Ни превращений, ни клыков, ни красных глаз. Просто мужчина пьёт… сок. Только красный. — Ну как? — спросил Минхо, вытирая губы салфеткой. — Похоже на томатный сок, — признался Джисон. — Только гуще. — Томатный сок я тоже люблю. Но в нём меньше железа. Джисон вдруг понял, что ему больше не страшно. И не противно. Просто… странно. Но странно — это не страшно. — Минхо, — сказал он. — М? — Ты хороший. Правда. — Я не хороший, — возразил вампир. — Я просто стараюсь. — Этого достаточно. Они сидели на кухне до вечера. Говорили о ерунде — о погоде, о летучих мышах, о том, что Лили любит смотреть дорамы и плачет над каждой смертью главного героя («Она мышь, но у неё больше эмпатии, чем у большинства людей», — сказал Минхо). Джисон рассказывал о своей семье, о том, как он поссорился с лучшим другом и уехал в Трансильванию, чтобы «побыть один». — Я искал одиночества, — усмехнулся он. — А нашёл тебя. — Это судьба, — серьёзно сказал Минхо. — Или проклятие. Я ещё не решил. — А я решил. — Джисон встал, потянулся. — Это лучшее, что со мной случалось за последние полгода. — Даже с учётом того, что ты спал на досках и слушал «Gangnam Style» в подвале? — Даже с учётом. — Джисон зевнул. — Ладно, я спать. Устал как собака. — Ты не собака. Ты человек. Который храпит. — Я не храплю! — Храпишь. Я слышал. Лили записала на диктофон. — ВРЁШЬ! — Проверь. — Минхо протянул ему свой телефон. — Там есть запись. Джисон взял телефон, нашёл аудиофайл. Нажал «воспроизведение». Из динамика донёсся звук, похожий на работающую бензопилу, перемежающуюся с присвистом. — Это не я, — сказал он, краснея. — Это ты. Лили клянётся. — Лили — мышь. Она не умеет клясться. — Умеет. Я её научил. Джисон швырнул телефон обратно и пошёл к двери. — Спокойной ночи, клыкастый урод. — Спокойной ночи, храпящий котёнок. — Я НЕ КОТЁНОК! — Ты прав. Котята храпят тише. Джисон вышел, громко хлопнув дверью. Но в коридоре он улыбнулся. «Он меня подкалывает, — подумал Джисон. — Значит, не злится. Значит, всё нормально» Джисон не пошёл в свою комнату. Вместо этого он свернул в гостиную, где утром они уже сидели. Камин был погашен, но Минхо вошёл следом и щелчком пальцев зажёг огонь. — Не хочешь спать? — спросил он. — Не хочу. — Джисон сел на пол, ближе к огню. — Посидим? Минхо сел рядом. Не в кресло, а на пол — прямо на каменные плиты, поджав ноги по-турецки. Вампир, который сидит на полу, как школьник — Джисон хихикнул про себя. — Чего смешного? — спросил Минхо. — Ты на полу. Граф на полу. — Графам тоже иногда хочется комфорта. — Минхо потянулся к огню, и пламя на секунду лизнуло его пальцы — он даже не отдёрнул руку. — Я не боюсь огня. Это ещё один стереотип. — Чего ты боишься на самом деле? — Одиночества, — сказал Минхо, не глядя на него. — И того, что мои мыши когда-нибудь умрут. Лили уже старая. По меркам крыланов — очень старая. Я не знаю, что буду делать, когда её не станет. — Заведёшь новую. — Не могу. Лили — единственная, кто понимает меня. Кто видел меня… разным. Она была со мной сто лет. Это дольше, чем любой человек. Джисон помолчал. Потом сказал: — Я могу стать твоим другом. Не на сто лет, конечно. Но на те, что у меня есть. — Ты уже стал, — ответил Минхо. — Я просто боялся это признать. Они сидели у камина, слушая, как потрескивают дрова. Лили прилетела, села на плечо к Минхо, свернулась клубком и засопела. Джисону показалось, что это самый мирный момент в его жизни — здесь, в замке у вампира, среди гробов и пакетов с кровью. — Минхо, — сказал он тихо. — М? — А можно я останусь ещё на несколько дней? Ну, не пленником, а… гостем. Добровольным. Минхо посмотрел на него. В отблесках пламени его глаза казались не чёрными, а тёмно-карими, почти человеческими. — Оставайся, — сказал он. — На сколько захочешь. — И ты научишь меня превращаться в туман? — Люди не превращаются в туман. — А если очень захотеть? Минхо закатил глаза. — Ты невыносим. — Я знаю. — Джисон улыбнулся. — Но ты же не выгоняешь. — Не выгоняю, — тихо сказал Минхо. — И, кажется, уже не смогу. Огонь в камине давно перестал трещать. Дрова превратились в угли — тлеющие, красные, они отбрасывали на стены дрожащие тени, похожие на танцующих призраков. В комнате стало прохладно, но ни Минхо, ни Джисон не шевелились, чтобы подбросить дров. Им обоим казалось, что любое движение разрушит эту хрупкую, почти невесомую тишину. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к креслу, в котором обычно восседал Минхо. Сам вампир сидел рядом — не в кресле, а на полу, как и час назад. Они не касались друг друга, но их плечи разделяли всего несколько сантиметров. Джисон чувствовал холод, исходящий от тела Минхо, — не ледяной, не отталкивающий, а какой-то освежающий, как ветер с гор в летнюю жару. — Ты замёрз? — спросил Минхо, не глядя на него. Голос был тихим, почти шёпотом — чтобы не разбудить Лили, которая свернулась клубком у него на коленях. — Немного, — признался Джисон. — Но мне нравится. Здесь уютно. — Уютно в замке у вампира? — Минхо усмехнулся уголком губ. — Если бы кто-то сказал мне это лет сто назад, я бы подумал, что он сошёл с ума. — Может, я и сошёл. — Джисон повернул голову и посмотрел на профиль Минхо: острые скулы, длинные ресницы, чёрная чёлка, падающая на глаза. В отсветах углей его кожа казалась не бледной, а золотистой — тёплой, почти живой. — Но мне здесь правда уютно. Спокойно. Как будто я всегда тут был. Минхо медленно повернулся к нему. Их взгляды встретились. В чёрных глазах вампира Джисон не увидел ни холода, ни насмешки — только что-то глубокое, тягучее, похожее на боль, смешанную с надеждой. — Ты не должен так говорить, — тихо сказал Минхо. — Я могу привыкнуть. — А что плохого в привычке? — Привычка к человеку — это слабость. А слабость для вампира — смерть. — Ты же сам сказал, что не можешь умереть. — Могу. Не физически. Но внутри — да. — Минхо коснулся рукой своей груди, туда, где когда-то билось сердце. — Если ты уйдёшь, эта часть меня умрёт. Окончательно. И я снова стану тем, кем был до тебя — пустым, холодным, равнодушным. — А если я не уйду? — спросил Джисон, и его голос дрогнул. — Ты уйдёшь. Все уходят. — Минхо отвернулся к огню. — Рано или поздно. Смерть, время, обстоятельства… всегда есть причина. Джисон почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее — не гнев, нет, скорее отчаянное желание доказать, что этот древний, уставший вампир ошибается. — Я не все, — сказал он твёрдо. — Я — это я. И я не собираюсь умирать в ближайшие лет шестьдесят, если, конечно, ты не выпьешь меня раньше. — Я не буду пить тебя, — усмехнулся Минхо. — Ты невкусный. Я уже говорил. — А ты проверял? — На вкус не проверял. Но по запаху — да. Ты пахнешь дошираком и отчаянием. Не лучший букет. Джисон рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Лили на коленях Минхо возмущённо пискнула, недовольная тем, что её разбудили, и перевернулась на другой бок. — Тише, — шикнул Минхо, но сам едва сдерживал улыбку. — Ты разбудишь всю нежить. — А она спит? — Привидения — да. Им нужно хотя бы несколько часов тишины, чтобы не рассыпаться. — Привидения рассыпаются? — удивился Джисон. — Если их долго не подпитывать страхом — да. Франц в прошлом году почти исчез, потому что никто не боялся его половинчатого лица. Пришлось нанять актёра, чтобы тот изображал испуг. — Ты нанял актёра для привидения? — Это был удалённый заказ. Актёр прислал видео, где кричит и машет руками. Франц посмотрел — и подпитался. Теперь он в порядке. Джисон закрыл лицо руками. — Твой дом — это… это что-то невероятное. — Спасибо. Я стараюсь. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — не напряжённой, а тёплой, как плед, которым можно укрыться вдвоём. Джисон отнял руки от лица и посмотрел на угли. Они почти погасли, осталась только горстка красных точек, как звёзды на чёрном небе. — Минхо, — позвал он. — М? — Можно я задам тебе личный вопрос? — Ты уже задаёшь. — Не перебивай. — Джисон помолчал, собираясь с мыслями. — Ты сказал, что любил трижды. Как ты понял, что это любовь? Не просто… привязанность или желание, а именно любовь? Минхо долго молчал. Лили вздохнула во сне и зашевелила крыльями. Джисон уже подумал, что вампир не ответит, но тот заговорил — тихо, размеренно, будто читал старую, давно забытую поэму. — В первый раз — я был молод. Мне было всего пятьдесят лет, по вампирским меркам — подросток. Её звали Элизабет. Она была дочерью кузнеца. Я увидел её у реки, когда она полоскала бельё. Она пела. Голос был… некрасивым. Фальшивым, даже. Но когда она пела, птицы замолкали. Я не знал, почему. Потом понял: они слушали не голос. Они слушали её душу. Она была чистой. Я полюбил её за эту чистоту. — Что с ней случилось? — Чума. Я пришёл к ней, когда она уже умирала. Предлагал обратить. Она отказалась. Сказала: «Я хочу увидеть Бога, а не стать демоном». Я держал её за руку, пока она не перестала дышать. — Минхо сжал пальцы, будто до сих пор чувствовал ту руку. — После этого я не выходил из замка десять лет. Джисон хотел сказать что-то утешающее, но слова застряли в горле. Он просто положил ладонь на колено Минхо — легонько, почти невесомо. Вампир не отстранился. — Вторая — Мария. Она была ведьмой. Нет, настоящей — с даром, с травами, с заговорами. Я встретил её в лесу, когда она собирала кору. Она не испугалась меня. Сказала: «Ты такой же проклятый, как и я». Мы жили вместе пять лет. Она научила меня пить кровь без убийства — находить доноров, платить им. Научила не ненавидеть себя. — Голос Минхо дрогнул. — Её сожгли. Инквизиция. Я пытался спасти, но их было слишком много. Я слышал, как она кричит. И до сих пор слышу, когда замолкает ветер. — Минхо… — прошептал Джисон. — Третья — Анна. Она была обычной девушкой, дочерью трактирщика. Я полюбил её за смех. Она смеялась так громко, что в соседней деревне слышали. Я думал, что на этот раз всё будет по-другому. Я был осторожен. Не говорил, кто я. Встречался с ней только ночью, говорил, что работаю на руднике. — Минхо усмехнулся горько. — Она догадалась. Сама. И сказала: «Обрати меня. Я хочу быть с тобой вечно». Я отказался. Не хотел делать из неё монстра. Она повесилась через неделю. Оставила записку: «Без тебя мне не нужна вечность». В комнате стало совсем тихо. Даже угли перестали потрескивать. Джисон сидел, не дыша, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, солёные, совершенно неуместные в этом холодном замке. — Прости, — сказал он, вытирая лицо рукавом. — Я не хотел… не хотел, чтобы ты это вспоминал. — Ты спросил — я ответил. — Минхо повернулся к нему. — Теперь ты знаешь, почему я боюсь. Я не переживу четвёртого раза. — А если четвёртый раз будет последним? — Джисон посмотрел на него заплаканными глазами. — Если он будет тем, который останется? — Ты не можешь этого обещать. Никто не может. — Я могу обещать, что буду пытаться. — Джисон взял холодную руку Минхо и сжал её в своих — горячих, влажных от слёз. — Что не умру от чумы, не дам себя сжечь и не повешусь из-за того, что ты не хочешь обратить меня. Я просто буду рядом. Пока могу. А когда не смогу — ты вспомнишь, что я был. И, может быть, это будет не больно, а… тепло. Как сейчас. Минхо смотрел на их переплетённые пальцы. Белые, как мрамор, и розовые, живые. — Ты слишком добрый для этого мира, — сказал он. — А ты слишком грустный. — Джисон улыбнулся сквозь слёзы. — Может, мы балансируем друг друга? — Может быть. Они сидели, держась за руки, пока угли не погасли окончательно. Лили проснулась, зевнула, посмотрела на них и снова закрыла глаза. — Уже поздно, — сказал Минхо. — Тебе нужно спать. — А тебе? — А мне нужно подумать. — О чём? — О том, как не испортить то, что только началось. Джисон отпустил его руку, встал, потянулся. Спина затекла от долгого сидения на полу. — Ты не испортишь, — сказал он. — Даже если очень постараешься. Я слишком упрямый. — Это я заметил. — Спокойной ночи, Минхо. — Спокойной ночи, Джисон. Они разошлись в разные стороны — Джисон в свою башню, Минхо — в спальню с гробом. Но перед тем как закрыть дверь, Джисон обернулся. — Минхо. — М? — Ты сказал, что я похож на солнце. Знаешь, солнце не боится сгореть. Оно просто светит. Потому что это его природа. — А твоя природа — светить? — Моя природа — быть рядом с тобой. Даже если ты холодный, как лёд. Минхо ничего не ответил. Но когда Джисон ушёл, он долго стоял в коридоре, прижимая руку к груди. Там, где не должно было быть сердца, кто-то разжёг маленький, тёплый огонь. Джисон не мог уснуть. Он лежал на своей скрипучей кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, сказанное Минхо. Истории о трёх женщинах стояли перед глазами, как кадры из старого чёрно-белого кино. «Элизабет, Мария, Анна, — думал он. — Три жизни, три смерти. И он всё помнит. Каждую деталь. Каждый крик. Каждое молчание». Джисон перевернулся на бок, подтянул колени к животу. Плед пах плесенью, но он уже привык. В углу комнаты что-то скреблось — наверное, мышь. Не Лили, другая. Минхо говорил, что в замке живёт целая колония летучих мышей, но только Лили имеет право спать в его гробу. — Дурак, — прошептал Джисон в подушку. — Влюбиться в вампира. В четырёхсотлетнего вампира, который видел Наполеона и Рембрандта. Который пил кровь из горла и спасал крестьян от голода. Который… который боится, что я умру. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Минхо — не холодное и надменное, а то, которое он видел у камина: уставшее, нежное, почти беззащитное. «Он позволил мне увидеть его слабость, — понял Джисон. — Вампир, который четыреста лет никому не доверял, доверился мне. За три дня». Эта мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Страшно — от ответственности. Пьяняще — от значимости. — Я не подведу, — сказал он вслух. — Клянусь. В ответ — тишина. И только сквозь стену, очень тихо, чтобы не спугнуть, донеслось: — Я слышал. — Подслушиваешь? — Забочусь. — Спокойной ночи, Минхо. — Спи. Завтра будет новый день. — Сладких снов. — Вампиры не видят снов. — Тогда… сладкой бессонницы. — Идиот. — Твой идиот. — Да. Мой. Джисон уснул с улыбкой на лице. Ему снился Минхо — не вампир, не граф, не монстр. Просто мужчина в чёрной рубашке, который держал его за руку и смотрел так, будто Джисон был единственным светом в его четырёхсотлетней тьме. Минхо не спал. Он лежал в гробу, обтянутом чёрным бархатом, и смотрел в потолок, где Лили рисовала крыльями тени. Мышь давно уснула, свернувшись клубочком у него на груди, но Минхо не мог сомкнуть глаз. «Что ты со мной делаешь?» — думал он, прислушиваясь к дыханию Джисона за стеной. Ровное, спокойное — значит, уснул. Наконец-то. Минхо прокручивал в голове их разговор у камина. Свои слова о Элизабет, Марии, Анне. Он не рассказывал этих историй никому — даже Лили. А этому мальчишке рассказал. Почему? Потому что он смотрел. Не с жалостью, не с ужасом, не с отвращением. А с пониманием. Как будто говорил: «Я здесь, я слушаю, и мне не всё равно». — Идиот, — прошептал Минхо, обращаясь к самому себе. — Четыреста лет прожил, а повёлся на первого встречного с разряженным телефоном. Лили пискнула во сне, будто соглашаясь. Минхо осторожно погладил её по головке. Шёрстка была мягкой, тёплой — маленький живой комочек в его мёртвом мире. — Он сказал, что будет пытаться, — прошептал Минхо. — Что не умрёт. Что останется. Я хочу верить. Но боюсь. Лили пошевелилась, открыла один глаз, посмотрела на него и снова закрыла. В её писке послышалось что-то вроде «расслабься, папа». Минхо усмехнулся. — Ты права. Что толку бояться? Он здесь. Сейчас. А завтра — будет новый день. И, может быть, он не уйдёт. Может быть, на этот раз… Он не закончил мысль. Вместо этого он закрыл глаза и представил лицо Джисона — смеющееся, с взлохмаченными волосами, с родинкой над губой. Представил, как тот ел его овсянку, как ругался на дубовую кровать, как назвал его «клыкастым уродом». — Идиот, — повторил Минхо, но в голосе не было злости. Только тепло. Он заснул под утро, когда первые лучи солнца коснулись замка, но не проникли внутрь — шторы были задёрнуты намертво. И ему впервые за много лет приснился сон. В том сне не было крови, смерти и одиночества. Был только зелёный луг, жёлтое солнце и человек, который держал его за руку.