Последний человек на острове

Глава 5. Границы Следующий месяц пролетел как один день. Или как одна долгая, бесконечная неделя, в которой время измерялось не часами, а тем, как быстро растут малыши. А они росли. Чёрт возьми, они росли буквально не по дням, а по часам. Я просыпался утром — и мне казалось, что за ночь они стали на палец длиннее. Их когти, которые при рождении были мягкими, почти прозрачными, затвердели и потемнели. Глаза открылись на пятый день — мутно-голубые, а через неделю стали жёлтыми, как у матери. Пушок, которым они были покрыты, начал выпадать, уступая место гладкой чешуе. Я не был специалистом по динозаврам, но три года наблюдений дали мне кое-какие знания. Рапторы росли быстро — это было эволюционное преимущество. Чем быстрее ты становишься взрослым, тем больше шансов выжить. Но всё равно я каждый раз удивлялся, глядя на них. Обращаться с ними оказалось легче, чем с человеческими детьми. Я знал, о чём говорю, — у моей сестры (сводной, от другого отца, мы редко виделись, но всё же) была дочь, и я успел побыть крёстным отцом, пока не уехал на остров. Племянница плакала, требовала внимания, не могла объяснить, что ей нужно. Здесь всё было проще. Малыши Розы хотели трёх вещей: есть, спать и играть. Иногда — всё сразу. Они пищали, конечно. Особенно когда голодали. Но это был не плач, а скорее требовательный, высокий звук, который заставлял Розу мгновенно открывать глаза и проверять, всё ли в порядке. Я быстро научился различать оттенки: голодный писк, испуганный писк, «я хочу играть» писк. Роза учила их всему, что умела сама. Я смотрел и иногда записывал в дневник, хотя времени на это почти не оставалось. Охоте она начала учить их рано — на третьей неделе. Сначала это была игра: она приносила в гнездо кусок мяса, бросала его перед ними, и они набрасывались, раздирая его крошечными когтями. Потом она стала усложнять: прятала мясо в углах комнаты, заставляла искать. Малыши визжали от восторга, носились по лаборатории, сталкивались друг с другом и падали. Однажды они все вышли на настоящую охоту. Я не пошёл с ними — Роза ясно дала понять, что это её дело. Она вывела детей на рассвете, а вернулась через несколько часов с тушей кабана в зубах. Малыши семенили следом, гордые и возбуждённые, с окровавленными мордочками. Я освежевал кабана — мясо оставил себе и Розе, шкуру пустил на подстилки, а внутренности скормил детёнышам, которые ели с такой жадностью, будто не видели еды неделю. Проблем они не доставляли. Вообще. Иногда я ловил себя на мысли, что это самый спокойный месяц за все три года. Я перестал просыпаться по ночам от тревоги, перестал прислушиваться к каждому шороху. В лаборатории было шумно — возня, писк, скрежет когтей, — но это был живой шум, и он успокаивал. Конечно, случалось всякое. Однажды, когда я сидел в гнезде и кормил малышей кусочками тушёнки из банки, одна из них — девочка, самая активная и любопытная — вдруг схватила меня за палец. Не больно, скорее исследуя. Но в следующий миг её зубы сомкнулись сильнее, и я почувствовал, как острая игла впивается в кожу. — Ай! — дёрнул я рукой. Маленькая рапторша замерла, выпустила палец и посмотрела на меня. В её жёлтых глазах я увидел что-то, что заставило меня забыть о боли. Испуг. Настоящий, детский испуг. Она не понимала, что сделала не так, но поняла, что сделала что-то не то. Она отступила на шаг, прижалась к боку Розы и жалобно пискнула. Роза подняла голову, посмотрела на меня, потом на дочь. Не зарычала, не наказала. Просто лизнула малышку, успокаивая. А я сидел и смотрел на кровь, капающую с пальца. Кровь была моя. Впервые за месяц я вспомнил, что рядом со мной — хищники. Зубастые, быстрые, с инстинктами, которые не перебороть лаской. Стресс получили обе стороны. Я — от боли и внезапного напоминания о реальности. Она — от того, что сделала больно тому, кто её кормит. После этого я стал надевать защитные перчатки, когда имел дело с едой. Толстые кожаные, нашёл на складе. Малыши быстро привыкли, что мои руки пахнут кожей, а не мясом, и кусать перестали.

***

Определить пол детёнышей оказалось задачей не из приятных. У рапторов, как я выяснил из старых файлов, внешних половых признаков практически нет до полового созревания. Пришлось лезть в книги, которые я находил в лаборатории, и в интернет — благо, солнечные панели позволяли иногда заряжать старый планшет, и кое-какие файлы сохранились. В итоге я нашёл описание: у самцов клоака имеет чуть более вытянутую форму, у самок — округлую. Чтобы это проверить, нужно было взять каждого малыша на руки, перевернуть и… ну, посмотреть. Неприятно для всех участников. Малыши визжали и вырывались, Роза смотрела на меня с подозрением, но не вмешивалась — видимо, чувствовала, что я не причиняю вреда. В конце концов я выяснил: два мальчика и одна девочка. Имена я придумал не сразу. Несколько дней я наблюдал за ними, подмечая характер. Девочку, ту самую, что укусила меня за палец, я назвал Эмбер — в честь цвета её глаз, когда на них падал свет. Она была самой смелой из троих, первой выходила из гнезда, первой пробовала новую еду, первой пыталась залезть на меня, когда я сидел у стены. Эмбер. Мальчиков я назвал Скаут и Джаспер. Скаут был исследователем — вечно лез в углы, нюхал всё подряд, однажды забрался в вентиляцию и застрял там, пришлось разбирать решётку. Джаспер был спокойнее, крупнее брата и сестры, часто спал больше других и любил прижиматься ко мне, когда я засыпал в гнезде. Они росли, и я всё больше времени проводил с ними. Не только в гнезде, но и на улице. Я брал их на прогулки — сначала рядом с лабораторией, потом дальше, в безопасные места, где я знал каждую тропу. Малыши носились за мной, учились охотиться на насекомых, пили из ручья. Роза обычно шла следом, наблюдая, но не вмешиваясь. Спали мы часто все вместе. Не всегда в гнезде — иногда малыши забирались в мою комнату, залезали на кровать (моя кровать была широкой, самодельной, из двух сбитых вместе паллет) и устраивались там. Они, кажется, путали комнаты или просто искали разнообразия. Я просыпался утром и находил под боком тёплый клубок из чешуи и когтей. Роза иногда приходила позже, ложилась рядом, и мы впятером занимали всю кровать. Это было странно. И хорошо.

***

Сегодня я лежал в гнезде, прислонившись спиной к стене. Дети спали рядом, свернувшись клубком — Эмбер на Скауте, Джаспер рядом, положив голову на брата. Они только что поели: я открыл две банки тушёнки, накрошил мелко, и они умяли всё за пять минут, даже не жуя. Сытые, довольные, они быстро отключились. Роза тоже спала, опершись на меня. Её голова лежала у меня на бедре, передние лапы обхватывали мою ногу. Она была тяжёлой, но я привык. Её дыхание было ровным, глубоким, и я чувствовал, как её бок поднимается и опускается в такт. Я смотрел на детей и думал. Мысли последнее время крутились вокруг одного и того же. Я пытался их отогнать, но они возвращались, особенно ночью, когда нечем было занять голову. Роза изменилась. Я не сразу заметил, но теперь это было очевидно. Она стала… как бы это сказать… липнуть ко мне. Чаще, чем раньше. Она искала моего внимания — подходила, когда я сидел за столом, клала голову мне на колени, смотрела в глаза. Она требовала, чтобы я её гладил — если я останавливался, она тыкалась носом в мою руку, заставляя продолжать. Она обнимала меня по ночам всё крепче, иногда так, что я с трудом дышал. Сначала я списывал это на привязанность. На то, что я единственное живое существо, кроме детей, которое она видит каждый день. На то, что я кормлю её, защищаю, забочусь о ней. Но потом я вспомнил. Я слышал такие истории. Люди заводят попугаев, кошек, собак — и сами того не зная, гладят их там, где не стоит. А животные, особенно умные, воспринимают это как ухаживание. И начинают считать человека своим партнёром. Это не миф — я читал статьи, ещё до острова. А что, если с Розой то же самое? Я провёл рукой по её голове, и она во сне придвинулась ближе. Её дыхание стало глубже, она урчала — тихо, довольно. Что, если она выбрала меня? Мысль была пугающей. Не потому, что она была раптором. А потому, что я понятия не имел, как на это реагировать. Она умна. Очень умна. Она строит гнездо, она учит детей, она открывает двери, она приносит подарки. Она понимает интонации, различает мои настроения. Она… почти человек. Но не человек. И я не знаю, где проходит граница между привязанностью и чем-то большим. И есть ли вообще эта граница. А что, если она захочет пойти дальше? Я чувствовал, как внутри всё сжимается от этой мысли. Я человек. Она динозавр. Мы разные. Это неправильно. Это… чудовищно. Но в то же время, когда я смотрел на неё, на её жёлтые глаза, на то, как она заботится о детях, на то, как она прижимается ко мне ночью… я переставал быть в этом уверен. И потом, был ещё один вопрос. Самый главный. Что, если я смогу отсюда выбраться? Я пытался построить плот. Три раза. Каждый раз он разваливался через пару сотен метров, едва я отплывал от берега. Течения здесь сильные, а мои плотницкие навыки оставляют желать лучшего. Но если бы я смог… если бы кто-то приплыл… если бы я нашёл способ подать сигнал… Там, за горизонтом, осталась мама. Я до сих пор не знаю, жива ли она. Я отправлял деньги на лечение три года назад, а потом — тишина. Радио не работало на приём, только на передачу, и я не знал, слышит ли меня кто-то. А вдруг она думает, что я погиб? Вдруг она умерла, думая, что я погиб? Я сжимал челюсть, чтобы не завыть. Но если я уеду — что будет с Розой? С детьми? Я не могу их бросить. Не могу оставить их одних на острове, где каждую минуту они рискуют быть съеденными карнозаврами или кем-то ещё. Они не выживут без меня. Или выживут, но я никогда этого не узнаю. Я люблю её. Не так, как любят женщину. Я даже не знаю, как это назвать. Привязанность? Благодарность? Ответственность? Она стала частью моей жизни, частью меня. Благодаря ей я перестал чувствовать себя мёртвым. Благодаря ей я расслабился, начал видеть красоту вокруг, перестал просыпаться в холодном поту. Остров перестал быть тюрьмой. Он стал домом. Но если я уеду, я смогу увидеть маму. Если она ещё жива. А если нет — я смогу хотя бы узнать, что с ней случилось. Попрощаться. Я не заметил, как ушёл в эти мысли. Глаза закрылись сами собой.

***

Я проснулся от того, что кто-то ворочался рядом. Открыл глаза — в комнате было темно. Сквозь щели в ставнях пробивался лунный свет, расчерчивая пол серебряными полосами. Дети спали — я слышал их частое, спокойное дыхание. Роза проснулась. Она подняла голову, посмотрела на меня. В темноте её глаза горели — два жёлтых огня. Я потянулся, насколько мог, учитывая, что она всё ещё лежала на мне. Тело затекло, спина болела, но я чувствовал себя отдохнувшим. От моих телодвижений Роза окончательно проснулась. Она приподнялась на передних лапах, зевнула — широко, показывая все свои зубы. В полумраке они блеснули влажной белизной. — Добрый вечер, — сказал я, всё ещё сонный. Она опустила голову, и её морда оказалась в сантиметре от моего лица. Я чувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким запахом сырого мяса. Я уже привык к этому. Она часто так делала — подходила близко, смотрела, изучала. Раньше я замирал от страха. Теперь просто ждал. — Да-да, я вижу тебя, — пробормотал я. — Добрый вечер. Она открыла пасть. Я ожидал зевка, но вместо этого её язык — длинный, шершавый, тёмно-розовый — провёл по моей щеке. От уха до подбородка. Один раз, медленно. Я вздрогнул от неожиданности. — Эй, — сказал я, но голос прозвучал мягче, чем я хотел. Она продолжала. Язык скользнул по моей шее — влажный, горячий, с лёгкой шершавостью, как у кошки, но сильнее. Я невольно запрокинул голову, подставляясь под её ласку. — Да, я тоже тебя сильно люблю, — сказал я, думая, что это просто очередное проявление привязанности. Роза не остановилась. Её язык спустился ниже — на ключицы, на грудь. Она лизала меня, как вылизывала детей — тщательно, неторопливо, словно пыталась убрать чужой запах или, наоборот, оставить свой. Я вспомнил, что она уже делала так однажды — после того, как я вернулся с рыбалки, пропахший дымом и речной водой. Тогда я просто пошёл в душ. — Роза, — сказал я, — я потом всё равно пойду мыться. Она не обратила внимания. Её язык скользнул ниже, по животу, и я почувствовал, как мышцы напрягаются сами собой. Я не понял, что происходит, пока она не остановилась там, где резинка моих шорт прилегала к бёдрам. Она посмотрела на бугорок, который обозначился под тканью. Я ещё не понял. А она уже подцепила когтем край шорт вместе с трусами и одним резким, но аккуратным движением стянула их вниз. Холодный воздух коснулся моего члена. Я был возбуждён — я не заметил, когда это случилось, но сейчас, когда моя плоть оказалась открытой, я понял, что стоял уже несколько минут, пока она лизала меня. Я покраснел. Всё лицо горело, уши пылали. — Роза, — сказал я, голос сорвался на фальцет. — Подожди. Что ты делаешь? Она не подождала. Её язык опустился на мой член. Я не успел ни вдохнуть, ни выдохнуть. Шершавый, горячий, влажный — он провёл от основания до самой головки, огибая её, и я почувствовал, как всё тело сводит судорогой. Член дёрнулся, встал окончательно, твёрдый, пульсирующий, неестественно большой в этом полумраке, среди тряпок и спящих детёнышей. Она облизала головку, задержалась на уздечке, и я застонал. Негромко, но Роза услышала. Она подняла глаза — жёлтые, спокойные, изучающие — и снова опустила язык, теперь уже вдоль ствола, к яйцам, которые сжались от её прикосновения. Я схватил её за голову. Не чтобы оттолкнуть — я не знал, зачем. Пальцы запутались в гребне, в мягкой коже за ушами. Она урчала, вибрируя, и я чувствовал эту вибрацию на самом кончике члена, куда она снова вернулась. — Роза, — выдохнул я. — Нет. Стой. Слова не слушались. Внутри всё горело. Я не трогал себя три года — не до того было, не до того. А теперь, когда её язык обводил головку, когда её горячее дыхание обжигало кожу, когда я чувствовал, как она осторожно, почти нежно, берёт меня в пасть — не сжимая зубами, просто удерживая, — я понимал, что ещё секунда, и я кончу. Страх перемешался с желанием. Я хотел этого — тело хотело, член пульсировал, яйца ныли. Но в голове билась одна мысль: она динозавр. Она не человек. Это неправильно. Это чудовищно. А другая мысль, более тихая, шептала: а что, если это правильно? Что, если это нормально — для неё, для нас, для того, что мы стали друг другу? Я представил, что будет дальше. Если я позволю ей продолжить. Если она захочет большего. Если она перевернётся, подставит свой живот, и я… Мой член дёрнулся у неё в пасти, и я почувствовал, как её язык сжимается вокруг. Нет. Я вырвался. Неловко, панически, отталкиваясь руками от её головы, от пола, от стен. Она не держала — я просто выскользнул, вскочил на ноги, перешагнул через спящих детей, которые даже не проснулись, и выбежал в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Член всё ещё стоял, твёрдый, влажный от её слюны, и я прикрыл его руками, как будто это могло меня спрятать. Я влетел в свою комнату, захлопнул дверь, задвинул щеколду. Сел на кровать, тяжело дыша. Что это было? Что это, чёрт возьми, было? Я сидел, обхватив голову руками, и пытался унять дрожь. В паху пульсировало, тело требовало разрядки, но я не позволял себе даже прикоснуться. Я боялся. Не её — себя. Если бы я не остановился, что было бы дальше? Она бы продолжила. Она бы довела меня до конца. А потом? Потом она бы захотела большего. Я видел, как она смотрела на меня — не как на еду, не как на детёныша. Как на самца. Я представил её, лежащую на боку, приподнявшую хвост, открытую, готовую. Я представил, как она смотрит на меня своими жёлтыми глазами и ждёт. Я представил, как мои бёдра прижимаются к её бокам, как я вхожу в неё — горячую, влажную, живую. Член дёрнулся, и я зажмурился. — Нет, — сказал я вслух. — Нет. Это неправильно. Но что значит «неправильно»? Для кого? Для неё? Она хотела этого. Она выбрала меня. Она не просто позволяла — она инициировала. Она сняла с меня шорты. Она взяла меня в рот. Для неё это было нормально. А для меня? Я провёл рукой по лицу. Пот потек по щекам, смешиваясь с её слюной, которая всё ещё была на коже. Я вспомнил её язык — шершавый, горячий, уверенный. Я вспомнил, как он скользил по головке, как она урчала, чувствуя мой вкус. Я вспомнил, как мои пальцы запутались в её гребне, и она не отстранилась, а наоборот, прижалась сильнее. Если бы я не сбежал, я бы кончил. Я бы кончил в пасть раптору, который стал мне семьёй. Я сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль отрезвила. В коридоре послышался шорох. Я замер. Она стояла за дверью. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное. Она не стучалась, не пыталась открыть. Просто стояла. — Роза, — сказал я, голос сел. — Я… мне нужно время. Пожалуйста. Она не ушла. Я слышал, как она легла прямо перед дверью, тяжело опустившись на бетонный пол. Я сидел на кровати, глядя в стену, и думал. Она ждала. Она всегда ждала. Я подумал о маме. О том, что она, наверное, уже не надеется меня увидеть. О том, что, если я отсюда выберусь, я смогу вернуться к людям, к нормальной жизни. Но смогу ли я оставить Розу? Детей? Я не был их отцом — я был человеком, который просто оказался рядом. Но они стали моими. Я любил их. Я любил её. И эта любовь… она была не только нежной. Она была другой. Она требовала большего, чем просто лежать рядом по ночам. Я провёл рукой по члену, который всё ещё был твёрдым. Пальцы сжались, и я зашипел от удовольствия, смешанного с болью. Нет. Не сейчас. Не так. Я убрал руку, лёг на кровать, глядя в потолок. За дверью Роза вздохнула — глубоко, протяжно. Я закрыл глаза. Вопросы роились в голове, не давая покоя. Я не знал, что делать. Я не знал, что правильно. Я не знал, смогу ли я когда-нибудь принять то, что она мне предлагает. И смогу ли я отказаться, если она предложит снова. Я не заметил, как уснул. И во сне мне снились жёлтые глаза, горячий язык, и её дыхание на моей коже.