Последний человек на острове

Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда я открыл глаза. Сначала, как всегда, наступила секунда тишины — та самая, когда мозг ещё не вспомнил, где ты и кто ты. А потом в уши ворвался привычный утренний хор: цикады, свист каких-то птиц, которых я так и не научился различать, и далёкий, похожий на раскат грома крик гадрозавра. Я лежал на спине, глядя в потолок из рифлёного металла. Моя комната была когда-то чем-то вроде кабинета старшего научного сотрудника. Сюда я перетащил армейскую раскладушку, набил матрас сушёным мхом и травой — спать стало мягче. Стол, за которым сейчас стоял мой дневник, был встроенным в стену, из того же серого пластика, что и всё здесь. На стенах висели карты острова, которые я нашёл в ящиках, и пара страниц из старых научных журналов — с ними комната выглядела почти уютно. Я сел, потянулся, хрустнув шеей. Три года на острове, и организм привык вставать с первыми лучами. Три года, сто девяносто семь дней — если быть точным. Я вёл счёт в дневнике, сначала чтобы не сойти с ума, потом это стало ритуалом. Ноги коснулись прохладного бетонного пола. Я нашарил ступнями свои самодельные сандалии — вырезал из старой автомобильной покрышки, нашёл на одной из заброшенных стоянок. Подошва почти не стёрлась, а верх держался на кожаных ремешках от какого-то оборудования. Мой персональный шик. Ванная была отдельной гордостью. Лаборатория, в которую я наткнулся на третий день после катастрофы, оказалась маленьким исследовательским блоком, предназначенным для двух-трёх человек. Здесь была своя система фильтрации воды, которая до сих пор работала, если я менял картриджи раз в полгода. Их запасов мне хватит ещё года на три. Туалет, умывальник, душевая кабинка с подогревом от солнечных батарей — я молился на того, кто это проектировал. Умылся ледяной водой (подогрев я включал только вечером), побрился осколком зеркала, стараясь не порезаться. Бороду носить не любил — в джунгляях это лишний риск, цепляются какие-то клещи. Волосы отросли до плеч, и я стягивал их кожаным шнурком. На кухне, крошечной нише с электроплиткой и микроволновкой, которая давно не работала, я открыл один из ящиков, служивших кладовкой. Банка тушёнки, галеты, остатки вчерашней жареной рыбы, которую я поймал в ручье. Запасы консервов на острове были огромны — сотрудников было много, столовые ломились от еды, и когда всё рухнуло, никто не думал вывозить ящики с пайками. Я знал ещё четыре склада в разных концах острова, и раз в месяц совершал «продуктовые рейды». Пока что голод мне не грозил. Я открыл банку ключом-лепестком, выложил тушёнку на пластиковую тарелку, добавил горсть каких-то съедобных листьев, которые нашёл в прошлом месяце (проверял методом тыка — съешь чуть-чуть, подожди день). На вкус они напоминали шпинат. Рядом — кружка тёплой воды с лимонной кислотой. Витамины кончились полгода назад, теперь пил этот суррогат. Жевал медленно, глядя в маленькое окно. Лаборатория стояла на склоне холма, и из окна был виден кусок побережья и бесконечная зелёная стена джунглей. Где-то там, за горизонтом, осталась моя старая жизнь. Как же я здесь оказался? Меня зовут Николас Хартман. Мне двадцать два года, три из которых я провёл на этом острове. Но началось всё раньше. Моя мама, Ирэн Хартман, работала учительницей в небольшом городке в Орегоне. Она растила меня одна — отца я почти не помню, он ушёл, когда мне было четыре. Мы жили скромно, но она делала всё, чтобы я ни в чём не нуждался. А потом, когда мне исполнилось восемнадцать, у неё обнаружили редкое аутоиммунное заболевание. Лечение стоило бешеных денег, страховка покрывала лишь малую часть. Она продолжала работать, пока могла, но через год с трудом поднималась с кровати. Я бросил колледж, устроился на стройку, развозил пиццу, работал ночным сторожем. Денег всё равно не хватало. Каждый месяц я смотрел на счета и понимал, что мы откатываемся назад. И тут я увидел объявление. Компания «ИнДжениус», та самая, которая создала парк, набирала сотрудников для работы на острове Нублар. Платили в пять раз больше, чем где-либо, плюс полный медицинский пакет для сотрудника и членов его семьи. Условия: физическая выносливость, готовность работать в изолированной среде, отсутствие аллергии на… список был длинный, но меня он не испугал. Я прошёл собеседование по видеосвязи, заполнил кипу бумаг, и через две недели уже стоял на палубе корабля, идущего к острову. Маму я отправил в специализированную клинику в Сиэтле, заплатив за три месяца вперёд. «Я скоро вернусь», — сказал ей тогда. Она улыбалась, но в глазах был страх. На острове я был разнорабочим. Моя должность официально называлась «технический ассистент зоны B», но по факту я делал всё: таскал ящики с кормом, чистил вольеры, менял лампы в инкубаторах, помогал ветеринарам держать животных во время осмотров. С динозаврами я сталкивался редко — в основном с мелкими травоядными, которых можно было усыпить. Хищников обслуживали другие ребята, с опытом и нервами из стали. Парк тогда уже работал, но не на полную мощность. Говорили, что скоро откроют новые зоны, будет больше туристов, а значит, и работы. Я откладывал почти всё, что зарабатывал, оставляя себе лишь на самую дешёвую еду и одну смену формы. Каждый вечер писал маме письма по электронной почте, она отвечала, что чувствует себя лучше, что врачи довольны. А потом случилась катастрофа. Детали я помню плохо. Сирены, крики, беготня. Индоминус рекс — так назывался новый гибрид — вырвался на свободу. Я был в дальней зоне, когда пришёл приказ об эвакуации. Мы грузились в военные грузовики, нас торопили, люди толкались. Я забежал в кузов одним из последних. Машина уже тронулась, когда кто-то — я так и не понял, то ли охранник, то ли просто перепуганный сотрудник — схватил меня за шиворот и вытолкнул на землю. Я покатился по гравию, ударился головой о бетонное ограждение, и всё погрузилось в темноту. Очнулся я спустя несколько часов. Скорее всего, так и пролежал без сознания, пока грузовики уезжали к причалу. Когда я открыл глаза, вокруг была тишина. Ни сирен, ни криков. Только ветер и далёкие вопли динозавров. В порту никого не было. Лодки и вертолёты ушли. Я остался один. Первые дни я бродил как в тумане. Голова болела, на затылке запеклась кровь. Я прятался в зданиях, боясь выходить наружу, пил воду из кранов, пока работали насосы. А потом наткнулся на эту лабораторию. Она стояла на отшибе, в километре от основной зоны, скрытая деревьями. Внутри было чисто, работали солнечные панели на крыше, сохранились запасы еды, медикаменты, оборудование. Кто-то явно готовил её к каким-то экспериментам, но так и не начал. Через три дня после пробуждения началось извержение. Ожидалось, что остров уничтожит мощным пеплопадом и лавовыми потоками. Но вулкан словно передумал: выбросил облако пепла, несколько фонтанов лавы в северной части, и затих. Остров выжил. Выжил и я. С тех пор прошло три года. Ни вертолётов, ни самолётов, ни спасательных экспедиций. Я слушал радио, ловил обрывки новостей. Остров объявили карантинной зоной. Всех, кто остался, сочли погибшими. Я понимал, что выбраться отсюда официально мне не дадут — слишком много риска вывезти с собой болезни, или, что хуже, генетический материал, который всё ещё считался коммерческой тайной. Но я не жаловался. Я учился выживать. Я читал книги, которые нашёл в лаборатории — от учебников по биологии до романов, оставленных кем-то из сотрудников. Я ставил эксперименты с местной флорой, выясняя, что можно есть. Я изучал динозавров. И вот теперь, доев завтрак и сполоснув тарелку, я взял свой журнал — толстую тетрадь в кожаной обложке, которую сшил сам, — и направился к выходу. День обещал быть солнечным, а это значило, что многие животные выйдут кормиться на открытые пространства. На пороге я задержался. Входная дверь лаборатории была массивной, металлической, с электронным замком, который я перепрограммировал на ручной засов. Днём я её не запирал — кого мне здесь бояться? Динозавры в здание заходить не умели, а людей не было. Я просто прикрывал створку и подпирал снаружи деревянной палкой, чтобы ветер не распахнул. На ночь задвигал тяжёлую щеколду изнутри. Палка стояла на месте, дверь была закрыта. Всё как обычно. Я сунул в карман мультитул, повесил на плечо бинокль, который нашёл в наблюдательном пункте, и шагнул в зелёный полумрак джунглей. Мой маршрут сегодня был долгим. Я решил обойти южную часть острова, где после извержения образовалась новая долина, и где, по моим наблюдениям, часто паслись стада гадрозавров и цератопсов. Тропинки, протоптанные сотрудниками парка, давно заросли, но я знал каждый метр этой земли. Три года я наносил на карты ручьи, овраги, места гнездовий и водопои. Я знал, где можно пройти, а где лучше обойти за километр. Первую остановку я сделал у ручья, где обычно пили воду паразауролофы. Сегодня их не было — только свежие следы на илистом берегу. Я присел на корточки, измерил глубину отпечатка, записал в журнал: «Parasaurolophus, стадо ок. 15 особей, прошли на север около двух часов назад. Следы спокойные, без признаков паники». Дальше я направился к открытой равнине, которую про себя называл «Зелёной ареной». Там меня ждало зрелище, ради которого я иногда прощал себе полуденную жару. Около тридцати трицератопсов неторопливо щипали низкорослые кустарники. Животные выглядели сытыми и расслабленными. Несколько детёнышей возились в пыли, поднимая облачка сухой земли. В центре стада я заметил старого самца с обломанным правым рогом — его я называл Сломанный Клинок. Он появлялся здесь каждые три-четыре дня, всегда в окружении нескольких самок. Я лёг на живот на краю обрыва, откуда открывался хороший обзор, и принялся наблюдать. Делал пометки о социальном поведении: кто с кем пасётся, кто следит за детёнышами, есть ли признаки болезни или травм. Одна молодая самка прихрамывала на левую заднюю ногу — я отметил это, пообещав себе проследить за ней в следующие разы. Потом я обошёл стороной густой лес, где, по моим данным, держалась стая рапторов. С ними я старался не пересекаться. Достаточно было один раз увидеть, как они слаженно загоняют эдмонтозавра, чтобы навсегда уяснить: умные, быстрые, и в одиночку у меня против них нет шансов. К полудню я добрался до старой смотровой вышки, откуда была видна северная часть лагуны с мозазавром. Гигантский ящер всё ещё патрулировал свои воды — иногда я видел его плавник, рассекающий гладь залива. Сегодня он не показывался. Я перекусил галетами, запил водой из фляги и сделал несколько страниц записей. Потом спустился к побережью, где нашёл свежие останки какой-то рыбы, выброшенной на берег. Осмотрел их, прикинул, кто мог это сделать — скорее всего, какой-нибудь мелкий птерозавр. Весь день я бродил по острову, делая записи, фотографируя старым цифровым фотоаппаратом, который заряжал от солнечной панели. Солнце клонилось к горизонту, когда я, уставший, но довольный, направился назад. Тени удлинялись, джунгли наполнялись вечерними звуками. Я шёл привычной тропой, мысленно перебирая сегодняшние наблюдения. Журнал оттягивал карман, я чувствовал приятную тяжесть в ногах — хороший день. И уже почти у дверей лаборатории я остановился. Палка, которой я подпирал дверь, валялась на земле в двух метрах от входа. Сама дверь была распахнута настежь — чёрный проём зиял в сумеречном свете, словно зев. Сердце пропустило удар. Я замер, вслушиваясь. Внутри было тихо. Слишком тихо для лаборатории, где днём обычно гуляли сквозняки. Может, ветер? Но палка лежала неестественно далеко. Её не сдуло — её отшвырнули. Или выбили. Я медленно вытащил мультитул, раскрыл самое длинное лезвие. В голове пронеслись мысли: кто? Браконьеры? Спасатели? Или… нет, не могло быть. Динозавры не открывают двери. Крадучись, я подошёл к порогу. Заглянул внутрь. В коридоре было пусто. Всё стояло на своих местах: ведро, которое я использовал для сбора дождевой воды, висело на крючке; моя рабочая куртка — на вешалке; на полу — ни следов, ни грязи, ничего. Я сделал шаг, другой. Прислушался. Вентиляция гудела ровно, солнечные батареи передавали остаточное напряжение. Всё как обычно. Я обошёл кухню, заглянул в свою комнату — пусто. Уже собираясь выдохнуть и списать всё на порыв ветра, я заметил, что дверь в полузаброшенную комнату в конце коридора приоткрыта. Там была бывшая кладовая для химических реагентов, потом я выгреб оттуда всё ценное и оставил пустовать. Дверь туда я всегда держал закрытой, чтобы не залетали птицы. Сейчас она была открыта на ладонь. Я подошёл, стараясь ступать бесшумно. Лезвие в руке блеснуло в тусклом свете. Я толкнул дверь ногой, и она со скрипом отворилась. В комнате было почти темно. Окно заросло лианами снаружи, и сквозь него пробивался только серый вечерний свет. Но я сразу понял, что здесь кто-то есть. Воздух был тяжёлым, пахло мокрой шерстью и чем-то мускусным, знакомым по вольерам. Я перевёл взгляд вниз. И остановил сердце. На бетонном полу, поджав под себя длинный хвост, сидел велоцираптор. Он был меньше, чем я помнил по парковым особям, — может быть, метр в холке, не больше. Но это не делало его менее опасным. Серо-коричневая чешуя с тёмными полосами вдоль спины, длинные пальцы с серповидными когтями, сложенные на груди, и глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, — которые смотрели прямо на меня. Я не дышал. В голове пронеслось: они чувствуют страх, они чувствуют движение. Я стоял как изваяние, боясь даже моргнуть. Раптор не двигался. Он лишь слегка поворачивал голову — то вправо, то влево, изучая меня. Ноздри раздувались, втягивая воздух. Он не скалился, не шипел, не принимал боевую стойку. Просто сидел и смотрел. Сколько это продолжалось — секунду, минуту, вечность — я не знал. Но постепенно я начал замечать детали. Он был худым. Под кожей проступали рёбра, тазовые кости выделялись слишком отчётливо. Но живот… живот был округлым, неестественно большим по сравнению с остальным телом. Я перевёл взгляд ниже. Брюхо набухало, почти касаясь пола. Она беременна, — понял я. Это самка, и она ждёт детёнышей. Это объясняло многое. Почему она одна (стая могла её выгнать, или она сама ушла, ища безопасное место). Почему не напала (беременная самка экономит силы). Почему забралась в здание (искала укрытие, тень, защиту). Я медленно, очень медленно, выдохнул. Старался дышать ровно, не делая резких движений. Она по-прежнему не проявляла агрессии, но я знал, что одно неверное движение может всё изменить. Я начал говорить. Тихим, спокойным голосом, каким разговаривают с напуганными животными. — Тихо, тихо… Всё хорошо. Я не трону тебя. Её уши — маленькие слуховые отверстия по бокам головы — дрогнули. Она наклонила голову, слегка приоткрыв пасть, но не издала ни звука. Я медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Мультитул я незаметно сунул в карман, когда заходил в комнату. Сейчас важно было выглядеть неопасным. — Понимаю, тебе страшно, — продолжал я. — Мне тоже. Но мы можем договориться, да? Я сделал шаг вперёд. Медленно, едва отрывая подошвы от пола, скользящим шагом. Раптор резко оскалилась. Пасть распахнулась, обнажая частокол острых зубов, из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание — предупреждение. Не атака, а граница. Я замер на месте. Сделал шаг назад. Рычание стихло так же внезапно, как началось. Она закрыла пасть, снова превратившись в напряжённую, но неподвижную статую. — Понятно, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени. — Пока ты меня подпускаешь ровно на это расстояние. Я осторожно, не сводя с неё глаз, попятился к выходу из комнаты. В коридоре развернулся и быстрым, но плавным шагом направился на кухню. Мясо. У меня оставался кусок замороженной рыбы, которую я поймал три дня назад, и пара банок тушёнки. Я схватил самую свежую рыбину, сорвал с неё шкуру, чтобы запах был сильнее, и вернулся. Она всё так же сидела на том же месте, но голова была повёрнута ко входу, жёлтые глаза следили за каждым моим движением. Я остановился на том же расстоянии, что и в прошлый раз. Аккуратно положил рыбу на пол и легонько подтолкнул её к раптору. Кусок скользнул по бетону и остановился в метре от её лап. — Ешь, — сказал я. — Тебе нужно. Она посмотрела на рыбу, потом на меня. Ноздри снова раздулись, втягивая запах. Несколько секунд ничего не происходило. Потом она быстро, одним движением головы, схватила рыбу. Проглотила её почти целиком, даже не жуя, и снова уставилась на меня. Я не двигался. Она облизала морду, несколько раз моргнула и… улеглась. Просто опустилась на бок, поджав лапы к животу, и закрыла глаза. Дыхание её выровнялось, стало глубже. Она оставалась здесь. Я вышел из комнаты, тихо притворил за собой дверь, оставив щель — чтобы она не чувствовала себя в западне. Потом прошёл в свою комнату, сел за стол и уставился в стену. Руки всё ещё дрожали. Я снял с вешалки чистое полотенце, вытер лицо и шею. Потом взял дневник, открыл на чистой странице. Ручка замерла над бумагой. «День 1095 (или 1096? Надо пересчитать). Сегодня в лабораторию забралась самка велоцираптора. Беременна, истощена, агрессии не проявляет, если соблюдать дистанцию. Приняла пищу. Устроилась в бывшей кладовой.» Я отложил ручку. Вопросы били через край. Почему она одна? Стая могла изгнать больную или слабую особь, но беременную — зачем? Или она сама ушла, чтобы родить в безопасности? Но тогда почему именно сюда, в здание? Что она знала об этом месте? Я потер переносицу. Глаза слипались, но сон не шёл. С одной стороны, у меня в соседней комнате лежит хищник, который в любой момент может решить, что я вкуснее рыбы. С другой — она не напала. Она могла бы разорвать меня на пороге, но не сделала этого. Я посмотрел на дверь, ведущую в коридор. Там, за двумя стенами, спала самка раптора. Или притворялась, что спит. — Надеюсь, ей просто нужно было укрытие, — прошептал я в пустоту. — Надеюсь, она уйдёт сама. Я лёг на кровать, не раздеваясь. Мультитул положил под подушку. Свет выключать не стал — оставил тусклую лампу на столе, чтобы не сидеть в темноте. В ушах всё ещё звучало то рычание — низкое, вибрирующее, предупреждающее. Но сейчас, вспоминая его, я понимал: она могла броситься. У неё было преимущество — темнота, внезапность, когти и зубы. Но она выбрала просто обозначить границу. — Умные, — пробормотал я, глядя в потолок. — Чёртовы умные твари. За стеной было тихо. Только ветер шуршал листвой за окном, и где-то далеко завыл другой раптор — тоскливо, призывно. Я закрыл глаза и провалился в тревожный, полный жёлтых глаз сон.