A Silver Shadow for the Golden Lion

«Трагедия — это не то, что человек погибает, а то, что он умирает внутри, продолжая жить». — Оскар Уайльд

В доме №12 по площади Гриммо время не текло — оно превращалось в вязкую, холодную жижу. Тишина здесь не была отсутствием звука; она была осязаемым присутствием чего-то древнего. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать каждый поток крови в жилах, который казался Регулусу слишком громким, слишком живым для этого склепа. После того как Сириус ушел — не просто ушел, а вырвал себя с корнем из семейного древа, оставив после себя лишь обугленную дыру на гобелене и яростный звон разбитого фарфора — дом задохнулся в ненависти. Вальбурга Блэк не плакала. Слёзы были слабостью, а слабость была грехом, который не прощался. Она кричала — долго, надрывно, так, что портреты предков в ужасе прикрывали уши, а домовик Кикимер бился головой о каменный пол кухни. А затем наступила стадия ледяного презрения. Оно заполнило комнаты вместо кислорода, оседая на мебели тонким слоем. Весь этот груз, вся эта ядовитая чернота обрушилась на Регулуса. Ему только исполнилось пятнадцать. Пятый курс маячил впереди, сулящий экзамены и новые обязательства. Он больше не был «младшим братом», тенью, скользящей за широкой спиной Сириуса. Он стал единственным. Единственным шансом на выживание рода, единственным наследником оскверненного величия, единственным инструментом для искупления того чудовищного позора, который Сириус оставил на их фамилии, словно несмываемое пятно крови. — Омега, — выплюнула Вальбурга, стоя в дверях его комнаты. Её голос был пропитан ядом, более смертоносным, чем у любой змеи из тех, что украшали герб их факультета. Она произнесла это слово так, словно оно было диагнозом неизлечимой и постыдной болезни. Регулус сидел на краю кровати, выпрямив спину так сильно, что позвонки едва не хрустели. Он чувствовал, как по лопаткам стекает ледяной пот. Его сущность пробудилась поздно, болезненно, словно само его тело до последнего сопротивлялось этому приговору, понимая, какую цену придется заплатить. В мире чистокровных омега-наследник мужского пола был редкостью — аномалией, которую либо тщательно скрывали за семью замками, либо цинично использовали как самую дорогую разменную монету в политических играх. — Какое разочарование, — продолжала мать, её глаза сверкали тем самым безумием, которое всегда жило в крови Блэков, подпитываемое веками инбридинга и фанатичной преданности идее чистоты. — Твой брат был предателем, мерзавцем, осквернителем нашего рода, но в нём хотя бы была сила Альфы. Сила, которую он растратил на грязнокровок, маглов и их нелепые забавы. А ты? Она сделала шаг в комнату. Запах её гнева — сухая, горькая полынь и запах старой меди, похожий на запах запекшейся крови — душил его, заставляя инстинкты омеги внутри него сжиматься в комок от ужаса перед доминирующим родителем. — Ты должен быть тихим, Регулус. Послушным. Если ты не можешь дать нам гордость своей силой, ты дашь нам покорность. Омега в роду Блэков — это не повод для нежности. Это инструмент. Ты станешь тем идеальным клинком, который я из тебя выкую. Ты выйдешь замуж за того, кого укажет Лорд, ты принесешь потомство, которое очистит наше имя, или ты умрешь, пытаясь доказать, что в твоих жилах течет хоть капля достойной крови. Регулус стоял, опустив голову, глядя на свои начищенные ботинки. Внутри него всё кричало. В голове вспыхивали искры протеста, безумное желание вскочить, перевернуть этот тяжелый дубовый стол, закричать, что он — человек, а не племенной скот. Но он лишь сильнее сжал кулаки. Ногти впились в ладони до крови, и эта острая физическая боль помогла ему удержать маску безразличия, которую он учился носить с пяти лет. — Да, матушка, — глухо отозвался он. Голос прозвучал ровно, без единой дрожи, хотя внутри всё выгорало дотла. — Умойся, — бросила она напоследок, окинув его брезгливым взглядом. — От тебя пахнет слабостью. Горьким страхом. Это невыносимо для благородного дома. Приведи себя в порядок и спускайся к ужину. Отец хочет обсудить твою роль в предстоящем приеме. Когда шаги Вальбурги стихли в коридоре, и тяжелая дверь в её спальню захлопнулась с характерным металлическим щелчком, Регулус позволил себе выдохнуть. Легкие горели, словно он только что выбрался из пожара. Он не упал на колени только потому, что боялся — если он сейчас сдастся, то уже никогда не сможет подняться. Он на негнущихся ногах подошел к двери напротив — комнате Сириуса. Она была запечатана десятком охранных и проклинающих заклинаний. Мать пыталась вытравить, выжечь, стереть само воспоминание о старшем сыне, превратив его комнату в заброшенный склеп. Регулус знал этот дом лучше, чем кто-либо. Он знал о маленькой щели в нижнем углу дверного проема, которую когда-то проделал домовик Кикимер по его тихой, отчаянной просьбе в ту ночь, когда Сириус сбежал. Он опустился на колени, не заботясь о чистоте брюк, и прижался лицом к холодному дереву, втягивая воздух через узкую щель. Там больше не пахло Сириусом. Исчез запах кожаной куртки, дешёвого магловского бензина. Теперь там пахло только пылью, заброшенностью и старым пергаментом. Комната была мертва, как и та часть души Регулуса, которая верила в спасение. Он закрыл глаза, позволяя воображению рисовать картины, которые были для него запретны. Ему казалось, что если он сосредоточится достаточно сильно, то услышит громкий, бесшабашный смех брата, доносящийся откуда-то издалека — из светлой гостиной Поттеров. Регулус представлял, как Сириус сидит на широкой, залитой солнцем кухне, где пахнет корицей, свежим хлебом и домашним уютом, а не сыростью, смертью и старыми проклятиями. Где миссис Поттер — женщина с добрыми глазами, о которой Сириус вскользь, с какой-то болезненной нежностью упоминал в коротких письмах — кладет руку ему на плечо, называя своим сыном. От этих мыслей в груди разливался холод. Это была не зависть — вернее, не только она. Регулус чувствовал себя брошенным на передовой, в грязном окопе, в то время как его генерал дезертировал в лучший мир, не оставив даже карты минного поля. «Я должен роду. Я должен остаться здесь, чтобы ты мог быть свободен, Сириус», — думал он, глотая горькие слёзы. Он не имел права их проливать. Блэки не плачут — они истекают кровью, но сохраняют достоинство. Если Регулус уйдет, если он сломается, родители окончательно потеряют рассудок. Он был их последним якорем в реальности, последним звеном, удерживающим древнее древо от окончательного падения в бездну безумия. Его долг был его клеткой, золотой и украшенно. Он встал, отряхнул колени и подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел бледный юноша с острыми скулами и глазами, в которых застыл лед. В нем не было огня Сириуса, только холодное мерцание звезд, давших ему имя. — Я буду идеальным, — прошептал он своему отражению, и его голос был сухим, как пергамент. — Я буду таким послушным, что вы забудете о моем существовании. Я стану тенью на этом гобелене, лишь бы этот дом не поглотил меня целиком. Он достал флакон с подавителями запаха, которые Кикимер достал для него в Лютном переулке. Горькая жидкость обожгла горло, стирая природный аромат — сладковатый запах жасмина, который выдавал его сущность. Теперь от него пахло только чистотой и пустотой.